Борис ШАПИРО/ Берлин /
Портрет воды[1]
Портрет воды
«…На другом берегу
из лодки никто не выйдет»
Хайнер Мюллер
Никто не выйдет из лодки,
никто.
Харон останется в ней
навсегда.
А ты, снявший страсти с себя,
как пальто,
ты станешь водой забвенья.
Вода
всё смоет, и всех примирит
с тобой,
ты – и пассажир, и речная
струя.
И вложенный в рот тебе
золотой –
вся посмертная слава
твоя.
Портрет того, чего нет
Прошлого просто нет.
Только подумаешь:
«Это, вот, в прошлом»,
хрясь – замыкается пасть,
и снова тебя оно
поймало,
прошлое твоё в настоящем.
Твоё прошлое поймано
в настоящем.
И ты в нём –
в прошлом и в настоящем –
двойная ловушка.
Впечатление
Вапоретто.
Рыбная вонь из канала.
Казино.
Бузинные гроздья, налитые чёрным вином.
Импрессионе.
Город горбатых мостов и помпезных задворок.
В таверне рыбацкий суп по графской цене.
Закажи на второе осьминога с полентой,
подадут белый плотный кусок с чёрным гарниром.
Кусок окажется кашей, гарнир – осьминогом.
Вода там – щупальца, канал Гранде – мозг.
Там всё преображение и шутка,
а выигрыш – игра.
Гондольеры ногой
пинают дворцы. Взгляд как гондола
бесшумно
соскребает со времени неподвижность.
Тогда проступают
соразмерность и красота,
обездвиженные, словно змеиная кожа,
из которой власть и богатство
уползли в прошедшее время.
Путешественники, туристы
населяют его мимолётно.
Собственно жителей мало.
Они почти все
на острове Сан Микеле.
Портрет осени в пурпурно-синем
А. А.
Спросим себя, забегая вперёд, как же так,
нет, не Каин и Авель, Эрот и Танат – тоже братья?
Их ли спор нескончаем, размолвка не их ли пустяк?
И любовь навсегда – уж не смерти ли это объятья?
Снова спросим себя, отчего эта странная грусть,
если снова и снова мечту и надежду хороним.
Не бессмертье ли это, как осень, стучит в нашу грудь,
ту, где сердце одно на двоих и дыханье – акроним?
Красный с синим возможны ли вместе? Индигокармин,
синий с красным – на золоте осени – пурпур замешан.
И не слишком ли лёгким окажется господин,
что в господней горсти будет скоро оценен и взвешен?
Пусть московское аканье синее небо взорвёт.
Вдох прекрасен, а выдох вдвойне – прекрасен и гласен.
Ясным золотом листьев дорога ведёт в разворот
там, где светлая осень уже превращается в асень.
Портрет с натуры
Михаилу Шнитману
Дверь отпер с заспанным лицом.
Зевнул, сказал: «Садись!»
Так в полусне и с мутными глазами
взял подрамник
с холстом,
поставил на мольберт.
Опять сказал «садись»,
а я уже сидел.
Вот он развёл олифой терпентин,
зевнул и потянулся,
и говорит: «Садись!»
– Так я ж сижу,
а он меня не видит.
Он видит что-то на холсте.
Он кистью контур головы
обвёл
и вдруг проснулся.
Поставил точками зрачки.
А рот его
чуть приоткрылся,
лицо преобразилось,
взгляд стал острым.
Он взрезал
пространство этим взглядом,
как будто скальпелем,
а кисть его была,
что палочка у дирижёра.
Он творил из звуков,
из звуков тишины
портрет себя с чертами
моей физиономии.
Моей!
Но мне она уже не доводилась
частью тела,
а была Лицом.
И тайной.
Что я в тайне
знал о себе, скрывая постоянно
от самого себя,
он высветил бесстыдно
на обозренье всем.
И я покрылся краской.
Я покраснел от горького стыда,
быть может, в первый раз.
Тут он сказал: «Садись!»
и начал рисовать,
а я проснулся
и ангела увидел пред собой.
Он с удивлением и гневом
горящей кистью, как мечом,
меня из Рая изгонял,
в котором гнил я
от самодовольства,
гнил и смердел,
не зная ничего.
Портрет художника
Валерию Валюсу
Немым ртом
жую слово,
как ты –
память.
Не воздух, а кровь
омывает извилину
голосовой щели.
Выдох –
мазок по холсту.
Вдох же – стежок
за стежком,
как на той картине
Петра Адамовича,
после которой
я –
больше не функция тела,
а свойство любви.
Портрет бессмертия
Александру Лайко
Стихи умирают –
радуется поэт:
всё меньше мусора
остаётся в жизни,
всё больше надежды
написать неизбывное,
как само время.
Всё откровеннее
учимся на ошибках
своих, чужих, общих,
любить учимся,
уходя, оставаться,
пережить букву,
чтоб звуку пережить нас.
[1] (Вернуться) Стихи взяты из книги «Аль-Муха и Азой», которая выходит в издательстве «Алетейя» (СПб.) в 2011 г.
