Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Крещатик 2011, 3

Конец света отменили

Каринэ АРУТЮНОВА
/ Тель-Авив /

Конец света отменили



Конец света отменили

Нанизывающие бусинки слов,
перебирающие драгоценные камни.

Выдавливающие по капле
Сок виноградной лозы.

Плачущие на рассвете
винами всех вин и покаянием всех
покаяний.

Молящие о спасении.

Выпрашивающие доброе слово.


* * *

Край света – он недалеко.

На пороге моего дома.

На пороге моей комнаты.

На границе моего сна.

На обрывке моих сновидений

болтаюсь пойманная на блесну.

Держите меня, держите,

не дайте пропасть


* * *

Конец света отменили, говорят,
до следующего вторника или среды.

Но это неточно.
Можно сходить к дантисту.
Можно сходить к нотариусу,
заверить необходимые документы,


* * *

это огромная разница,
быть снаружи и быть внутри.
Идти по коридору, заглядывая, отстраняясь.
Отшатываясь.
Я всего лишь иду.
Я всего лишь в аду.
Стуча каблуками, бегу к выходу, к окну,
сажусь в любую машину, автобус,
самолет.
Перевожу дыхание.
Да, пьеса знакома.
И автор из наших, вот только имя...
Имя Его не принято всуе.
Пожалуй, откажусь от роли,
от главной.
Я не настолько тщеславна.


* * *

Что сильней?
Чувство стыда?
Боли?
раскаяния?
Наслаждения.

Что раньше?
Вкус яблока?
Его форма?
Совершенство граней?
Напоминание о грехопадении.
Столь сладостном,
Столь вопиющем,
что мысль о возможном раскаянии
преступна.
Боль же кажется эфемерной,
а стыд – всего лишь приправа.
Посреди океана соли и крупицы
жгучего перца – капля стыда.
Полноводное озеро бесстыдства.


* * *

Гипсовая маска
проступающая из стены
родом из детских снов.

Как же я могла не узнать...

Маска, я тебя знаю.

Маска, я узнаю тебя из
сотен тысяч.

Маска, уходи, еще рано.


* * *

Я убегу в другую страну.
Я убегу в другой дом.
Сменю паспорт,
мебель, кухонную утварь.

Я изменю группу крови.

Запутаю следы.

Найду другого, других.
Сменю занавески.
Выкрашу свежей побелкой стену.

А потом буду рыть туннель.
Локтями, ногтями, зубами.


Еще лето

Еще лето.
Танец сверчков босоногих
на остывшей веранде.
Но уже кармин подсыхает,
свернувшись пеплом и сажей.
Еще жгут костры
на окраине города,
тянет дымком и свободой,
но бульонная чашка
вздыхает протяжно
орошая
каплей янтарной
нёбо.

Уже плечи тоскуют по пледу
и короток день, а после обеда
шаги сообщают об осени в этих широтах,
чей-то кашель и смех за окном,
и прохожий,
из июля попавший в конец сентября,
домой поспешит, сражаясь с зонтом,
а в прихожей
станет тесно от туфель и ног,
и мокрая кисть суми-ё
растянет по небу
контур птичьей
печали.


Про сахарную голову
и трубочиста

Из фартука моей бабушки
сыплются всякие разности, –
трубочист в диковинной шляпе,
китайский болванчик, коробка от
монпансье, разноцветные фанты,

ленты, булавки и спицы, –
волчок, который резвится
часами, но всё же склоняется
к «нун» или «бет».
Огромная сахарная голова, –
такая и не приснится, –
она выдаёт ужасные тайны
про наших соседей,
которые тут же
не преминули явиться,
кто за иглой, кто за луковой шелухой,
а кто за маленьким чугунком,
чтоб не мешать мясное с молочным.
В фартуке моей бабушки много
всяких чудес, – таинственный цитрус
к празднику и новая скатерть
к субботе. Ещё оттуда доносятся
голоса, – на странном наречии, –
так говорят только боги,
сверчки и птицы, –
этого языка больше нет,
как и этой породы птиц,
с огромными глазами, –
они смеются и плачут
одновременно, –
похожие на чернослив
в кисло-сладком соусе.
Он долго томится
в огромном котле,
а исчезает мгновенно.


Эта часть манускрипта

Жёлтое. Чёрное.
Жёлтое. Чёрное.
Дымка над кровлей.
Пепел и сажа.
А за забором воронья свара.
Детские руки над головами.

Отчего вороны летают стаей?
Отчего вороны кричат хором?
Вот и рассвет, о, Боже, о, правый..
Я иду из Египта нагая. Вечность.
Скажи мне только, что всё это снится.
Возможно, состав затерялся в поле.
А на деревьях чёрные птицы.

А на руке моей выжжен номер.
По рваному краю голодного поля
Движутся тени. Стучат лопаты
О стылую землю. О, Боже, правый.
Я вечною жертвой скитаюсь по свету.
Рука Авраама, тень Исаака.
Вот и развязка. Всё чётче. Всё ближе.
Боюсь, мне не справиться с этой ролью.
Сегодня ты – хищник.
А я – добыча.

Ах, как кричат на пиру вороны.
Глоток – по гортани тоскует,
О, Боже…
Остатками разума я уповаю.
Ещё не живу, но уже виновата.
Пообещай мне игру без правил.
Скоро рассвет. Выхожу из Египта.
А где-то сердечный клапан рвётся,
Гоняя по кругу сырую водицу.
Отчего же вороны кричат хором?
Пусть щека выбирает ладонь,
А платье – невеста.
Видимо, это часть плана..
И он мне не снится. Этот ров.
И эта стена. Эта часть манускрипта
Писана кровью.
Не щека выбирает ладонь,
А охотник добычу.
По жажде – глоток.
По любви – ожиданье.
Пообещай мне сегодня
Игру без правил.
Я твой вечный должник, о, Боже..
Возможно, мне всё это только снится.
Мычание рва забитыми ртами,
Или крик пустыни в тоске по колодцу.
Бреду вдоль дороги, зашитая в саван.

Рука Авраама, тень Исаака.
Пускай кричат на пиру вороны.
Играют с жертвой. Глумятся хором.
А над Египтом – огромные звёзды.
Я вечно блуждаю по острому краю,
нагая. Я выбрала это. Игра без правил.
Ты выбрал меня. И я это знаю,
Боже…


Мой маленький слесарь

В доме напротив
горят два окна.
За окнами
спит чужая страна.
Спит-не спит, стучит.
Молотком, топором.
Спит-молчит, замышляет
недоброе.

Спит-молчит.
Рассыпается битый кирпич,
Покачнется на ветке луна-магарыч,
а некто фомич из чайника пьет.
Он тоже не спит, всю ночь напролет
караулит. Он важную вахту несет.

Не то чтобы бодрствует.
Просто живет. На кухоньке тесной
в майке сидит. Тоска его льется
ручьями. Бежит. Стекает
по глотке горючей рекой.
Он смотрит в окошко,
он машет рукой.

Не мне ли он пишет признанье в ночи.
Мой маленький слесарь по кличке Фомич
Мой маленький ангел, ночной гробовщик
стучит молоточком. Рыдает ямщик.
Он гонит понятно кого и куда.
По трубам бежит неживая вода.
Лукавый Фомич подводит итог.
Трезвея, он всходит уже на порог.
высокий и статный, он громко стучит.
Он ногтем скребет, он выпью кричит.
не молчи, мол, открой, не молчи, не молчи.

А до рассвета рукою подать.
А до рассвета допеть, догулять,
довыть, добежать, доскрести, доползти...

Ямщик, не гони.
Я иду открывать.


Пусть вынесут вещи

...

В этом городе
каждый Бог,
и всякий один.
Божественное
переплетается
с суетным,
мирское – с великим.
у трефного кошерный вкус,
а ангелы плачут низкими голосами.
У порока – детский прикус
и спущенные чулки.
Кайма под ногтями
и запах сгущёного молока
густой и вязкий,
с раздачи
второго блюда
начинаются сумерки
пахнет гречкой и
чем-то свекольным.
У поварихи за стойкой
синие вены на полных ногах
и набрякшие веки.
тряпкой елозит по полу
нечто бесполое.
в цинковом блюдце
плевок.
Антисанитария.

Ангелы плачут
низкими голосами.
Для чего ты пришёл сюда?
Снять комнату с видом на море
наблюдая с тоской из окна
за праздником жизни, –
объектом тоски может быть солнце
а дождь – сигналом тревоги и
смешанной грусти..
Зноем распаренный
спешу под навесом
укрыться.
Слова позабытой
нежности
шепчу из вещего сна.

Из дому вещи выносят.
Вполне приличные вещи.
Диваны и этажерки,
письменный стол,
ворох жёлтых газет,
жгутом перевитый.
из дому выходя
не забудь прихватить
некий предмет,
который напомнит
о жизни

об этом дожде
о сумерках
о чём-то еще
возможно,
о лодке, об острове,
о расстояньи,
которое не превозмочь,
об утерянных вёслах
и путаных снах
без компаса.
О пробужденьи.

О том, что грешно.
о том, что пролившись
дождём,
уйдёт навсегда.
странное время суток
уходя, не забудь
обернуться, –

еще можно успеть…

я не верю в вещие сны
раздирая пальцами тьму
я пытаюсь проснуться

Версия для печати