Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Крещатик 2011, 2

Двое

Владимир АЛЕЙНИКОВ
/ Москва /

Двое



…Он выпадал из языка, из этого языка полунамеков и полужалоб. Он не был похож на этих, сотрясаемых эхолалией, мальчиков и девочек из Переделкино и московских высоток. Они жили на дачах и в немыслимых командировках culture exchange (вы нам Беню Гудмана, а мы вам Женю да Андрюшу). Они жили в домах творчества и в розовых гетто. Они пировали в их храмах, во всех этих Домах Писателей, Кинематографистов, Журналистов и проч. Он жил в русском языке и он пировал так, как пировали его друзья, подпольные поэты и чердачные художники. Но и среди своих, непечатаемых, непечатных, он был иным. Его стихи и поэмы тянулись вдоль языка, по самому хребту русского языка. Он не сгущал метафоры, но он распахивал пространство речи, как огромное окно над цветущей степью, за которой – море. Самое главное он – он выпадал из времени, выпадал из эпохи, причем не нарочито, не с установкой на побег из империи идиотизма, а просто автоматически. Он просто не мог в нем жить, там не было для него места, разве что под мощной анестезией этанола во всех его советских и антисоветских формах. Он и читал свои стихи словно откуда-то издалека, из иной географии. Не с островов Фиджи и не с крыши Эмпайр Стейт Билдинга. То была география Гомера и Державина, Гесиода и Уолта Уитмена, Батюшкова, Лорки и Аполлинера... То была радость и удача – выпасть из времени ворюг и вампиров, попрошаек в дорогих костюмах и доносчиков в их Мерседесах. И то была, несомненно, боль, невозможность дотронуться до «сейчас», сорвать ветку черемухи, которая «здесь». Но он и не думал об эмиграции, ему не нужно было другое «здесь». Он жил в языке, как пилоты живут в небе, как моряки-одиночки – в океане. Он не жил в стихии стиха. Стихия стиха жила и живет в нем. Он не поэт стадионов и приемов по струнке в Кремле. Он счастливый одиночка, редкий поэтический зверь эпохи, умеющий осваивать одиночество, как страну.

Он всегда напоминал мне Джона Колтрейна. Колтрейна двух последних эпох: баллад, срывающихся в крик, и крика, уходящего ввысь горячими кругами. Колтрейна нельзя слушать мимоходом, в отрывках по радио… Как и Алейников, он требует огромных сил. Нужна сосредоточенность, нужен слух, нужно уметь следить за звуком и смыслом. А это не всем дано.

Как и у Колтрейна, у Алейникова огромные закатные пласты сшибаются в небесной пустоте, создавая новые восходящие и крутящиеся потоки, рождая там, где остывает океанский воздух, новый смысл, цвет и отдаленный звук.

Это далекий гром и дрожь озона, которые мы слышим.

Это вакуум современности, канувший, исчезнувший во Времени.


Дмитрий Савицкий,

февраль 2011, Париж



Двое
                          Саше Соколову
I

С пёсьей мордой один, а другой –
С узкой мордой овечьей,
Корень речи – в земле дорогой
И в крови человечьей.

Что за молодость в бездну вела! –
Гонорком карнавала
Вместе с россыпью капель с весла
Что-то вдруг обдавало.

Растворилось ли всё, что ушло,
В хищной гуще житейской?
Заструилось за словом число,
Словно холод летейский.

Отдалилось лицо за стеклом,
Невозможным, астральным, –
Да пичуга всплеснула крылом
На кордоне опальном.

II

С головою собачьей один, а другой –
С головою овечьей, –
Двое ряженых, нищих, гонимых пургой –
Что на вещих навлечь ей?

Нет, не станет! – разбить не сумеет окно
В мир, где встретимся все мы, –
Словно маски, в угаре когда-то давно
Разобрали тотемы.

Потому-то и выпало выжить поврозь
Для Собаки с Овцою –
У телеги пространства не смазана ось,
Чтобы ехали двое.

Потому и живёт искони меж людьми
Разобщенья загадка –
Не срастётся с алеющей веткой, пойми,
Соколиная хватка.

III

С головою собачьей один,
А другой – с головою овечьей,
Каждый – воли своей паладин,
По-бирючьи не противоречь ей.

Каждый доли достоин своей –
Что за прок, согласись, от известий,
Если время по-прежнему с ней,
Да и млечная тяжесть созвездий?

Об утраченном, друг, не жалей –
Что за свет низойдёт с небосклона? –
И успеет еще Водолей
Повидать и понять Скорпиона –

Как-нибудь – ну конечно – потом –
Там, где боли бывало так много,
Что она, обвивая жгутом,
Продлевала присутствие Бога.


* * *

Над приютом затворника – свет,
Ну а дальше – зазубрины склона,
Где вершка без отчаянья нет,
И нельзя удержаться от стона.

Столько раз ты смотрел в эту высь –
Вот зари потемнела полоска
И разрозненно окна зажглись
Неостывшими каплями воска.

И к кому нам придётся, скажи,
Обратиться в ненастную пору,
Если раны, как прежде, свежи
И затянутся, видно, не скоро?

Не желаю – скажи, почему? –
Чтоб устало туда уходили,
Как слепцы – в полусвет, в полутьму,
В полуправду легенды и были.

И уже не понять никогда,
Отчего, так отчаянно голы,
Одесную там спят города
И ошуюю – ближние сёла.

Ну-ка вырвись оттуда – из лет,
Что грозят остриями соблазнов,
Из бесчисленных списков и смет,
Из разброда вопросов непраздных.


* * *

На широкий реки раскат
Посмотри, вороша песок,
Там, где берег один покат,
А другой, как на грех, высок.

Не тоскуй над рекой, не пой
О таком, что сгубил впотьмах,
Над стремниной не стой слепой,
Птичьих крыл провожая взмах.

Не ходи над рекой, уйди
От беды, – уходи туда,
Где пройдут чередой дожди
И взойдёт на виду звезда.

Где звезда на виду взойдёт,
В опустевшем постой саду –
И увидишь, что боль пройдёт
И с душой ты опять в ладу.


* * *

Тающий, реющий, ломкий,
Прячущий внутрь фонари,
Там, за оконною кромкой, –
Воздух ещё до зари,

Чающий – только чего же? –
Чующий там, впереди,
Что-то чужое – до дрожи
В кронах, – до боли в груди, –

Что-то чудное – такое,
Что и сравнить-то нельзя
С чем-нибудь – разве с тоскою, –
Что притаилось, грозя,

Где-нибудь рядом, покуда
Некуда больше идти, –
Холодом тянет оттуда,
Снегом с дождём на пути,

Хлещет по стёклам с размаха,
Запросто входит в дома
Вместе с приметами страха,
Медленно сводит с ума, –

Всё это, впрочем, не в силах
Справиться махом одним
С кровью, кипящею в жилах,
С тем, что в душе мы храним.


* * *

Горловой, суматошный захлёб
Перед светом, во имя полёта, –
И звучащие вскользь, а не в лоб,
Хрящеватые, хищные ноты.

Столько цепкости в свисте сплошном!
Льготы вырваны клювами в мире –
И когтистая трель за окном,
Подобрев, растекается шире.

Сколь же любы мне эта вот блажь,
Эта гибель презревшая хватка,
Эта удаль, входящая в раж,
Хоть приходится в жизни несладко.

Пусть сумбурен пичужий вокал –
Но по-своему всё-таки слажен,
Потому что жестокий закал,
Как ни фыркай, конечно же, важен.

И не скажешь никак, что отвык
От захлёстов капризных и ахов,
Потому что вселенский язык
Полон вздохов невольных и взмахов.


Мне сказать бы о том, что люблю
Этих истин обильные вести,
Но, заслушавшись, просто не сплю –
А пернатые в силе, к их чести.


* * *

Нет ещё и шести часов
Темнота за окном стоит, –
И созвездье ушло Весов,
Но неведомый свет струит.

Скорпион свой упругий хвост
Изогнёт в небесах дугой –
И высокий поднимут мост
Над землёю моей нагой.

Загорится листва в саду,
Золотым изойдёт огнём,
С тем, что было, давно в ладу
И уже навсегда – при нём,

С тем, что будет, смирясь опять,
Чтоб не ждать, на ветру застыв,
Чтобы светом небесным стать,
Сразу всех на земле простив.


* * *

Что мне достанется там,
В области позднего крика,
Где тяготенье к цветам
Так безысходно и дико?

Зимних ли молний сильней
Скажутся эти удары,
Словно меж южных стеблей
Выплеснут полные чары?

К небу ли можно припасть?
Звёздам успеть помолиться?
Чем неизбежнее страсть,
Тем безмятежнее лица.

Милая! – живы мы тем,
Что оставляется людям, –
Пусть по корням хризантем
Судеб совсем не рассудим.

Есть в постоянстве свечей
Пред образами во храме
Отзвук Петровых ключей –
Тех, открывающих пламя.

То-то и в листьях окрест,
И в лепестках размышлений
Зрим возвеличенный жест,
Весть благодати осенней.


* * *

Эти выплески сгустками крови
Стали вдруг – пусть вам это не внове,
Пусть ухмылки у вас наготове
И скептически стиснуты рты –
Не достаточно, видно, панове,
Было дней, чтобы клясться в любови,
И теперь поднимаете брови,
Распознав изумленья черты.

И поэтому может случиться,
Что ещё захотите учиться
Незапамятным светом лучиться,
На досуге стихи сочинять
О таком, что давно мне известно,
Что листвою шумит повсеместно, –
И вдобавок скажу, если честно, –
Не сумеете душу понять.

Пусть, раскинув стволы над оградой,
Будет сад мне земною отрадой,
Будут годы сплошною шарадой,
Чью разгадку попробуй и ты
Отыскать, если это возможно,
Если сердце забьётся тревожно,
Если всё, что я пел – непреложно
В осознанье своей правоты.