Стансы 
в облаках

Улетая в 14.40,
прилетаешь в 14.10…
Неподвижного времени морок
не понять, не измерить, не взвесить…
Ни зацепки тебе, ни приметы.
Под наплыв дурноты и зевоты
ты висишь в неопознанном "где-то",
заполняя собою пустоты.
Мотыльком на булавке, ванессой
под стеклом у седого юнната…
Твeрди нет - ни земной, ни небесной,
никакой. Только серая вата.
Что ж, еще повиси, поболтайся
в безотсчетном пространстве дремотном.
Ты не взвешен еще, не пугайся,
ты еще не причислен к бесплотным.
Ты успеешь еще приземлиться
там, где времени будет навалом…
А пока - можешь просто напиться,
со стюардом повздорив усталым. 

* * *
- Здрасте-здрасте, это я.
- Ну и что, что это ты?
Мы тебя не приглашали, ты уместен здесь едва ли…
- Как же?.. Мы же вместе… Вы же…
                            Дальше - приступ немоты.

- Здрасте.
- Здрасте.
- Это я.
- Да, мы видим: это ты.
Ну и что тебе тут надо? Ты явился без доклада.
- Вы же сами вызывали…
                            Дальше - приступ глухоты.

- Здравствуй, здравствуй, это я. Вот принес тебе цветы.
- Видишь ли, какое дело… Я давно сказать хотела…
Познакомься, это Паша…
                            Дальше - приступ слепоты.

- Здрасте… Где я? Что со мной?.. Эти ржавые бинты;
Этот запах страха, боли?
- Ты еще не понял, что ли? -
Восьмиместная палата… Дальше - приступ.
И кранты.

- Здравствуй, Боже, это я. Вот пришел…
- А-а, это ты?
Ну и что тебе тут надо? Мы тебя совсем не ждали.
Ты явился без доклада и уместен здесь едва ли.
- Что ж со мною дальше?..
- Дальше? Вот образчик простоты! -
Дальше только долгий приступ слепо-глухо-немоты.

* * *
                                           В. Уфлянду

Поедем в Выборг, поглядим на мирные пейзажи:
краеугольный городок - ни вашим и ни нашим -

торчащий каменным клыком промеж двух полных кринок:
вот наш загадочный Бельфур, двусмысленный наш Гринок.

Вот наше дальнее родство и ближнее соседство;
наш потускневший замок Иф, явившийся из детства, 

где древняя идет война за дровяным сараем,
где честно мы сдаемся в плен и честно погибаем; 

где мертвых нет, и не понять, кто ваши, а кто наши…
где из динамиков гремят лишь праздничные марши;

и ни моренных челюстей, ни позвонков бетонных,
ни окровавленных бинтов, ни писем похоронных;

и география точней истории неверной…
и всяк - моряк, и всяк варяг, и грек попеременно; 

и не обидно проиграть и победить не стыдно…
И за сугробами войны почти совсем не видно.

Экспресс Дрезден - Цюрих

Что ты, юноша тучный, хранитель
и даритель дорожных услуг
с постоянным своим "извините...",
отчего этот странный испуг?
Что ты с грустью глядишь на дорогу
в униформе своей голубой?..
...Двухэтажный аквариум вздрогнул,
отвалил от платформы пустой.
О, не бойся! - мы сомиков глуше,
тише барбусов, гупи скромней;
твой подводный покой не нарушим,
не порушим кормушки твоей.
И в искусственной бодрой прохладе
за двойным затененным стеклом
мы - ни звука, клянусь, о надсаде,
о разладе, в котором живем.
Так бесшумно плывет этот лучший
из экспрессов, и сны так легки:
никаких затеканий, удуший,
никакой неизбывной тоски.
Только блестки далеких отточий
на холмах нарушают покой
европейской игрушечной ночи -
Ruhe, Ruhe - беззвездной, глухой.

* * *
Сорок лет водить их - год за годом -
и Завет становится рутиной.
"Б-брат, п-пойди, п-поговори с н-народом, 
об-бъясни им, что они к-кретины…"
Что, заика, поздно или рано
умирать за две луны до встречи, 
в месяце пути от Ханаана?..
Эти пререкания и речи; 
этот голос, этот морок, мара, 
этот театральный фокус пышный; 
это - поэтического дара -
свойство слышать, что другим не слышно; 
эта горечь крупного помола, 
этот страх, замешанный на глине
брошенных домов; и это соло
нескончаемое, как сама пустыня; 
эти жалобы и разговор гнетущий - 
всё ему лишь одному - за что же?..
…А кого он там увидел в куще 
со спины, и сам сказать не может.

* * *
Что под конец? - удушья влажный ком
и хриплый выдох с пеной на губах?
…Он перед смертью думал о пустом:
о кошке на дорожке, о цветах…
Он перед смертью грезил наяву,
почти не поднимая хрупких век.
Он вспоминал продрогшую Неву,
и легких санок над Невою бег.
Какой-то маскарад, какой-то бал,
какой-то в черном домино чудак…
А что он перед смертью диктовал,
не смог бы записать ни друг, ни враг.
Кому? о чём? - сквозь зыбку тёмных снов,
уже не помня, что в последний час
мы стoим столько, сколько пара слов,
которые останутся от нас,
шептал: "Прости, я был не прав, не прав…
Кого любил - всех больше обижал…
Так много пил. Так долго жил…".
                               Устав,
потухшим взором кошку провожал.

* * *
Ночей не спать, бумагу изводить,
еще не зная, что делиться нечем…
Как эти дети жаждут говорить,
чураясь собственной кургузой речи.
Какая смесь чужих высоких слов,
разлитых из столетнего запаса,
и диких сочленений и узлов
всемирной паутины новояза!
Какой замес крутой! Не прожевать
сырые недоношенные строки.
Все перепуталось. 
                Но сладко повторять 
затверженные намертво уроки.
О, дети, - следопыты, сыскари!
Не вы - ученики воды проточной…
Мой пафос обличительный, умри!
Я лишь одно и понимаю точно:
жизнь стала бытием, а жизнью - быт;
поэт в России - сам себя не больше.
Он меньше, чем банкир и чем бандит,
Он даже меньше, чем "челнок" из Польши.
И что-то неразборчиво бубня,
чего мы ищем все и что обрящем?..
Неужто слово завтрашнего дня,
похеренное в нашем настоящем?

* * *
Я еще петушусь, петушусь.
- Я еще ничего, - говорю.
Я еще распишусь, распишусь
к сентябрю-октябрю-ноябрю.
Я еще похожу-поброжу,
пошатаюсь по этой земле.
Я еще покажу, покажу
в декабря-январе-феврале.
Я еще хоть куда - хвост трубой!
Не устал еще, черт побери!
Я еще молодой, молодой…
А в ответ: говори-говори…