Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

ПРЕЗЕНТАЦИЯ КНИГИ ЕЛЕНЫ ХОЛМОГОРОВОЙ

“ГРАНИЦА ДОЖДЯ” (АСТ:Астрель, 2011)

В КЛУБЕ “ЖУРНАЛЬНОГО ЗАЛА” 24 НОЯБРЯ 2011г.

       

      Елена Холмогорова. Добрый вечер. Нам всем и мне в первую очередь невероятно повезло –– сегодня хорошая погода. Поскольку несколько раз мои вечера падали на конец ноября, я всегда знала, что будет снег с дождем, ветер. И традиционно начинала: “Спасибо всем, кто в эту жуткую погоду добрался…”. Но сегодня мне повезло, и я просто говорю: “Спасибо всем, кто пришел разделить со мной радость по поводу новой книжки”.

      Мы знаем, и я сама грешна – все жалуются на жизнь. Это такое общее место. Поэтому то, что я хочу сказать, прозвучит полным диссонансом. Я мечтаю научиться радоваться жизни и очень стараюсь это делать. И сегодня поводов больше чем достаточно.

 



Фото © А.Степаненко

 

      Про прекрасную погоду я сказала. Вышла книжка – это главный повод для радости. Здесь моя семья, мои друзья, мои соседи по деревне. Они ближе к родственникам, т.к. мы живем под одним небом. Здесь мои коллеги по работе в журнале “Знамя” и я, кстати, сообразила, что скоро 25 лет, как я там работаю – не зажму, не зажму, не волнуйтесь. Да, серебряная свадьба у меня будет со “Знаменем” – спасибо за подсказку! И здесь мои собратья по литературному труду – нам, конечно, подкинули замечательную формулу – “раб на галерах”! Но в то же время часы, проведенные за письменным столом, — одни из самых счастливых.

      Здесь есть люди, которым надо сказать отдельное спасибо. Во-первых, спасибо этому дому. Спасибо Клубу “Журнального зала”, спасибо Татьяне Тихоновой. Надо заметить, мы не случайно именно в этом зале, потому что все три повести, напечатанные в книге, сначала появились в толстых журналах, вернее, в одном журнале — “Дружба народов”, и тут сидит первопечатник – не Иван Федоров, а Леонид Бахнов. Так что спасибо первопечатнику. В зале есть люди, причастные к изданию этой книги. Книга очень красивая, все это отмечают. На обложке акварель Марины Поповой. Марина, покажитесь! Здесь сидит мой строгий редактор Алла Шлыкова. Аллочка, спасибо. Алла сказала, что она сегодня за себя и за того парня – за заведующую редакцией Елену Шубину – ей отдельное спасибо! Без нее бы этой книжки не было. Так что спасибо издательству АСТ в лице Аллы Шлыковой и Виты Чернышевской!

      А, я вижу еще появился человек, которого непременно надо назвать — фотохудожник Анатолий Степаненко, который так долго мучился, чтобы создать портрет, м.б., слишком красивый и не очень на меня похожий, но я себе нравлюсь. Это на последней странице обложки.

      На самом деле, это моя восьмая книжка. Если бы ко мне кто-то пришел и сказал, что, мол, он автор 8 книг, я бы подумала – ничего себе – ого! Но поскольку спасительная самоирония все-таки присутствует – ну, восьмая, дай Бог, не последняя! Поэтому я предлагаю сегодня поговорить, но не очень долго, не слишком растекаясь, чтобы у нас осталось время – как это принято называть – для неформального общения, тем более, что для него уже все приготовлено: пирожки, вино, еще кое-что.

      Несколько человек выразили желание высказаться — я им дам слово, а потом посмотрим, как дальше пойдет. Аня Кузнецова.

       

      Анна Кузнецова. Один наш с Еленой Сергеевной хороший знакомый, известный литератор Леонид Костюков, высказал такой тезис: все, что человек пишет, является продолжением его физического тела. Тезис спорный: я знаю многих людей, которые прекрасно выглядят, а пишут не так хорошо и наоборот… Тут может быть другое соображение: внутренний мир человека – это тоже физика, только другого уровня, как, например, радиоволны...

 



Фото © А.Степаненко

 

      Проза Елены Холмогорой оправдывает этот тезис буквально. Это красивый, гармоничный человек с очень высокой культурой семьи, и именно это привлекает меня в ее книгах.

      Я читаю много самых разных книг для своей рубрики, но двух (вернее трех) авторов я читаю бескорыстно. Во-первых, это соавторы Марина и Сергей Дяченко, пишущие идеальную для меня фантастику, которой мне так не хватало в детстве. А в книгах Елены Сергеевны есть то, чего мне не хватает в жизни, — сознательное жизнестроительство, окультуренный быт, переведенный в план бытия — во внутренний мир. Это очень непросто, и у Елены Холмогоровой талант этот есть. Если мне удается писать об этих книгах – я пишу, если не удается – некогда или некуда – не пишу, но читаю всегда и получаю удовольствие, перебирая мелочи и детали одухотворенного семейного быта, которые там описаны. Совсем хорошо это стало, начиная с маленького романа – он есть в этой книге – “Трио для квартета”, в котором есть очень яркий образ очень старой интеллигентной женщины с домашним прозвищем Балюня.

      Проза Елены Холмогоровой остро немодная, поэтому вы ее не встретите в премиальных сюжетах. Это то, что будешь читать просто потому, что хочется читать. Меня она привлекает еще и этим — своей непретенциозностью. Она создается без претензии на премии. Вот эта незаинтересованность, аристократичность этой прозы — тоже очень привлекательны. Видно, что человек пишет для собственного удовольствия, для сотворения своего мира — это обязательная часть жизни, претворяющая жизненную рутину в нечто весомое и осмысленное.

       

      Елена Холмогорова. Спасибо, Анечка. Я еще хочу сказать, что среди нас есть человек, которого я специально хочу отметить, потому что у Толи Курчаткина сегодня день рождения, с чем мы его категорически поздравляем. И вот вместо того, чтобы сидеть в кругу семьи и отмечать свой день рождения, он поступил благородно – взял жену Веру и пришел сюда, чтобы провести его с нами.

      Анатолий Курчаткин. Я считаю, у меня действительно замечательный день рождения. Проводить его таким образом, в такой хорошей компании и по такому замечательному поводу – это действительно большая радость. Я просил Алену ничего не говорить о моем дне рождения, но если она объявила, то я вынужден эти слова сказать. А вот и Миша появился! Это приятно, чтомысль семейная присутствует здесь в полном объеме. Очень приятно, что Миша здесь. И я думаю, что мы в самом деле собрались здесь все друзья; давние и не очень давние. И поразительно, конечно, также, что два писателя – Михаил Холмогоров и Алена Холмогорова – не вырвали друг другу волосы, творя в одном жизненном пространстве. Но тем не менее, странным образом они прекрасно существуют вместе.

 



Фото © А.Степаненко

 

      Тут еще один замечательный, поразительный и всегда восторгающий меня феномен – сама Алена. Да, я говорил – давние друзья, давно знаем друг друга, следовательно, не совсем юны. Но Алена долго разогревалась как писатель. Поразительно, это бывает очень редко – чтобы с возрастом писатель писал энергичней и энергичней. И сейчас, когда Алена говорит, у меня издано 8 книг и хотелось бы еще больше, – и у меня такое чувство, что будет 8 и еще 8 – потому что Алена разогревается чем дальше, тем больше. В эту пору – что говорить, скажем прямо, честно и откровенно – уже многие устают писать, пересыхает тот питающий творчество ручеек, из которого все вытекает. Продуктивность же Алены идет по нарастающей – как я могу наблюдать на протяжении последних лет 15—17-ти. Помню, когда мы Алену Холмогорову принимали в союз писателей в начале 90-х годов, тогда у нее была всего одна книга – замечательная историческая книга о Раевском для подросткового чтения; замечательная – но одна. Столько нового написать за столь непродолжительный отрезок времени!

      И вот эта ее проза – очень хорошо Анечка Кузнецова о ней сказала, совершенно замечательно сказала, – проза, которую пишет Алена, она в своем роде уникальна. Может быть, “в своем роде” надо убрать. Чем уникальна, почему? Эта проза сильной интеллектуальной ауры, сильной лирической ауры, эта проза с сильной женской аурой. Что делает ее очень привлекательной для женщин-читателей. Поэтому неудивительно, что Аня читает ее – для души, для себя, не для работы (а как Аня читает, сколько читает, мы все знаем). Что тут к этому добавить, что говорить? Мы знаем – и чем дальше, тем больше будет так, что большинство читателей – женщины. Молодежь в каком-то определенном периоде читает, потом перестает, а женщина чтению не изменяет. Писать для женщины – может быть, это и есть цель писателя…

      Но Аленины романы – это не те романы, которые называются дамскими, которые называются любовными, а это та проза, которая отягощена – позвольте употребить толстовское слово – мыслью семейной, чувством семейным, отягощена в лучшем смысле слова той мелочью жизни, которую мужчина не может видеть, никогда не может по-настоящему понять и прочувствовать. Это в таком поразительном обилии деталей щедро рассыпано на страницах Алениных вещей. И воочию видишь, Алена все это не придумывает, она помнит эти детали, эти запахи, эту мелочь жизни, сохранила в себе из какого-то самого раннего детства. Сохранила – и сейчас без скупости вставляет в свои произведения.

      Зная Алену, я могу представить, что какие-то ситуации, разговоры, что запечатлены в ее произведениях, могли, скажем, быть с нею и ее отцом – вспоминая один конкретный кусок ее повести, – но это мы, знающие ее люди, представляем, а для читателя, который не знаком с писателем, все это неважно, для него существенно то тепло, та мелочь жизни, которые присутствуют в прозе Алены, для него окажется ценным и дорогим то, что все это в Алениной прозе просто есть, присутствует, наличествует. Эта проза наполняет душу женщины-читателя чем-то таким высоким и сильным, чем, в общем-то, мужчина-писатель, будучи даже очень значительным художником, наполнить не может. Такая проза, по моему глубокому убеждению, очень нужна читателю. Она обладает той самой аурой женской силы, о которой я говорил в начале, – аурой женщины хранительницы очага, женщины хранительницы нравственных ценностей. Ведь, положа руку на сердце, мы же знаем – при всем шатании всех моральных и нравственных законов, что наблюдается в современном мире, – все равно женщина хранит основу жизни, и только женщина. И каждый нормальный человек это прекрасно чувствует. Поэтому такие нескончаемые очереди стоят сейчас к этому пояску пресвятой богородицы…

      А то чувство света, чувство радости, о котором Алена говорила в своем предуведомительном слове, оно точно пронизывает все вещи книги. И я, естественно, слушая Алену, тотчас вспомнил Зощенко, который тоже хотел наполнить жизнь читателя радостью, передать ему тайну радости, которую открыл для себя и которому не удалось этого сделать – в силу того, что он жил в несколько другие времена. Мы живем в других обстоятельствах, в других условиях. Нынешние времена – иные времена. Есть возможность передать читателю открытое тобой умение жить с радостью и в радости. Алена это замечательно делает. Аленочка, спасибо тебе.

       

      Елена Холмогорова. Спасибо. У меня два замечания. Что поздно начала – это случай замедленного развития, который, как выясняется, иногда бывает во благо – это я так расцениваю. И второе соображение. На обложке книги название серии – “Проза: женский род”. У меня всегда есть стандартное пожелание к людям, меня издающим, — указывать мой год рождения. Я считаю, что это абсолютно принципиально для читателя. И каждый раз мне, как-то стесняясь, говорят: знаете ли, это как-то не принято, но я настаиваю на своем. Так вот, это так же важно, как пол пишущего. Поэтому меня всегда удивляют разговоры типа “поэт” или “поэтесса”… Впрочем, я стихов не пишу – м.б., это какой-то другой тип сознания. Меня же нисколько не обижает, что это маркировано как женская проза, потому что, во-первых, мне это позволяет какую-то свою сущность выразить, а во-вторых — читатели мои, прежде всего, женщины. Недавно я, может быть, самый серьезный комплимент за всю мою жизнь получила. Одна женщина сказала мне, что не спала всю ночь, читала мою книжку. Сказала это — и расплакалась. Я не стремлюсь вызвать слезы читательниц, но, тем не менее, меня это тронуло невероятно. Так что спасибо за слова, после которых мне уже Нобелевскую премию нужно давать.

 



Фото © А.Степаненко

 

      Еще хотел что-то сказать Георгий Давыдов. Пока он идет – здесь не все его знают – Георгий, заткните уши, хочу сказать, что Давыдов, на мой взгляд, – надежда русской литературы.

      Георгий Давыдов. Ну, ладно, я хочу сказать, что я в долгу не останусь. Я с Еленой Сергеевной хорошо знаком, уже не первый год – извините за такое панибратство, за слово знакомство – когда я читал эту новую книгу, знание автора нисколько не мешало. Бывает так, что когда вы знаете автора – это может мешать – здесь это было совершенно не так – это была книга прозы, и я все время ждал, когда предыдущие ораторы будут говорить о героях, будут говорить правильные вещи и будут говорить о героях – но я хотел вас заинтриговать – мне кажется, что среди множества героев есть герой, который присутствует везде, во всех повестях, не только в этой книге – герой, от которого все зависят – это время, это герой, который всюду есть, скажут – чего же тут удивительного – мы пишем прозу, мы говорим о биографиях людей, везде время – ничего подобного!

      Множество писателей пишут о сегодняшнем дне, а времени там как бы и нет. А в прозе Елены Сергеевны время присутствует через детали – например, преуспевающий вчера москвич – сегодня – профессор во Флориде возвращается в Москву хоронить отца – и одна деталь, может быть пустяшная, но нам, москвичам, очень дорогая – монетка к стеклу в автобусе примерзает так же, как и в детстве. Прошло сорок лет или пятьдесят. Или, например, каким-то фоном – когда все читали “Доктора Живаго” или Солженицына – и все! Дальше пошло развитие действия, и уже понятно время. Или – замечательная деталь и очень какая-то трифоновская деталь – Трифонов был настоящий знаток городской жизни – не попадающей в газеты или в какие-то отчеты, настоящей жизни московской – жил некий мастер, который умел переделывать приемники так, что вы голоса слушали замечательно. Все! Ничего не надо.

 



Фото © А.Степаненко

 

      Я думаю, что еще не пришло время, как “Евгения Онегина” или державинские стихи печатать с примечаниями – понимать – не понимать – ну, извините. Раз есть время, то есть рождение и есть смерть. Я себя поймал на том, что, по крайней мере, в этих трех повестях, когда-то вместе собранных, в каждой есть смерть. В “Границе дождя” смерть отца очень важная и тяжелая, есть она и в “Трио для квартета”, причем там не одна смерть, смерть человека, который претендовал на сердце главной героини, смерть этой замечательной женщины Балюни, и, наконец, в “Анфиладе”. О смерти пишет много, но здесь разговор не трагический – смерть – как факт быта. И, знаете, это не толстокожесть автора, ни в коей мере, это факт существования. Приходим на похороны и смотрим, как кто изменился. Этот седой, а этот – кто? Так оно и бывает.

      И опять это присутствие времени, но после этого, наверное, надо было бы сказать о ностальгичности прозы Елены Сергеевны, но я об этом не буду говорить. Меня удивило, когда в начале вечера Елена Сергеевна сказала, что она хочет научиться радоваться жизни. Мне кажется, что это уже произошло. Во всяком случае, я собирался говорить о философии автора, не об оптимизме – затасканное словцо, когда у человека толстая кожа – он оптимист. Я не хочу обижать оптимистов, но… Я сам люблю быть оптимистом, но здесь другой случай. Это приятие жизни. И почему бывает так сложно читать сегодняшних авторов? Они кричат о своей чудовищной боли, им бы к психиатру надо обратиться, а не к читателю. Почему я, читатель, должен страдать? Да, я им сочувствую, но я же не Кащенко. С одной стороны, думаешь — я сам был таким. В 15 лет – все, жизнь кончилась, все, мы кричим. Но потом наступает какой-то момент, и мы понимаем – с какой стати люди должны этот крик воспринимать? Вот в прозе Елены Сергеевны по-другому – там принятие жизни, принятие в том, что героиня проходит через смерть любимых людей не потому, что она равнодушна, а потому, что надо жить.

      Еще подробность интересная, по-моему, у героини “Трио для квартета”. Она выходит к храму Христа, благо, что дорогая ей старуха живет в Обыденском переулке – не надо объяснять, что такое Обыденский. Когда я встретил это словечко, в нем самом музыка в этом переулке, в этом названии. Она знает, что храм Христа – это олигархи, что то, се, новодел, бетон, вошла внутрь – торговля, торгующие из храма не изгнаны – и не важно, ей все равно хорошо – это говорит автор или лирический герой – это говорит современная женщина, которая пытается жить.

      И я не отношусь к поклонникам – признаюсь в этом – женщин, которые сели за руль Мерседеса, я на них с опаской смотрю, честно – даже вчера заметил, простите, может быть, это остаток мужского шовинизма, тетка меня на зебре чуть не задавила. Я заглянул в окно – баба!!! Нет, это была не Елена Сергеевна, потому что это было перед вечером. Но, вы знаете, я об этом сказал почему… Потому что в этой повести есть интересный кусочек, когда героиня приходит в бассейн и попадает в неформальный женский клуб – ну далек я от этих, извините, бабьих материй. Но мне было интересно, и я подумал – ну как та самая современная читательница – такая средняя женщина, но с запросами, узнает ли она себя в этой прозе, сверяет ли себя с этой героиней. И рафинированная героиня, в общем, все с себя это сбрасывает – сюжет несколько рязановский, сюжет “Служебного романа”. Она слушает эту бабью болтовню – я думаю, что это тоже принятие жизни. Ну, храм-новодел – можно просто фыркать, но это не бассейн и не памятник Ильичу – все-таки лучше. Тетки радуются в этом бассейне – как они уличили своего начальника.

      Наверное, те, кто не читал прозу Елены Сергеевны, подумают после этих реприз, что это проза совсем не то, что есть. Нет, это проза с женской нотой, но не с сентименталистской в самом худшем смысле этого слова. Недаром “Трио для квартета” кончается тем, что героиня варит варенье. На этом был сделан акцент. Я долго не смотрел кино вообще никакое, кино это вторично – вот литература… Но я стал смотреть – бортковского “Идиота” – все плевались, помните, как все плевались после “Мастера и Маргариты” – кино не умерло. И вот когда я читал этот кусочек с вареньем, я подумал, что это очень кинематографично. Я не знаю, насколько это комплимент, или, может, у Елены Сергеевны возникнет замысел киноварианта. Чепуховое дело – варить варенье – мы все боимся слова Голливуд – но это такой голливудский ход, если хотите. Но лучшие фильмы – это через такие детали.

      Иногда детали вырастают до символа – в частности, в “Анфиладе”, кто читал, обратили внимание, что все герои в какой-то момент вспоминают ласточек в квартире над ванной комнатой. Может быть, кто-то скажет из литературных критиков – в данном случае, я не литературный критик, я читатель, – что это нарочито. Мне так не показалось. Я думаю, что разным людям свойственно возвращаться к тому, что осталось в их сознании. Однако, они возвращаются по-разному. Одно дело – рафинированный человек, другое дело – персонаж простой, Николай, вчера водитель грузовика, сегодня день ходит наряженный Дедом морозом и рекламирует невесть что – он тоже вспоминает. Третий торгует антиквариатом – найти и продать – но вспоминает. В конечном итоге, эти люди, разбросанные по разным городам, через этот образ возвращаются к коммунальной квартире, к своему детству, к своему началу, и, в конечном итоге, это всех их объединяет.

      Кстати, для тех, кто может думать, что проза Елены Сергеевны рафинированно-утонченная – об этом говорится в аннотации и говорится правильно – но удивительно соблюдается грань – там есть место, где героиня выгуливает свою собачку и такая добрая старушка говорит – ко’бели изгадили все – тогда героиня говорит – это не кобель, это сука, такая же, как ты. Понимаете? Я прочитал и испытал удовольствие. Что поставили на место! Можно говорить, что интеллигентная проза, а тут – ай-я-яй! Ну, москвичи, москвичи всегда славились острым язычком, умели не лезть за словом в карман. И здесь тоже эта атмосфера Москвы…

      А в заключение я бы сказал о том, что автор – человек искусства, это, безусловно, есть, но есть то, что лежит в области ремесла, – когда ты используешь свою жизнь, биографию, и те, кто знает биографию Елены Сергеевны, могут увидеть отца, детство, но тот, кто этого не знает, он думает о своих родных, проводит какие-то параллели, сходства, несходства… Я бы, вопреки тому, что сказала Елена Сергеевна, не называл это женской прозой, потому что, в конце концов, разделение идет по другому принципу – мастерство, хорошо, скучно, талантливо, неталантливо, хотя, безусловно, будет то, что есть у автора – женщины, и то, что мужчина никогда не сумеет, даже если и будет писать от женского лица.

      Спасибо, Елена Сергеевна, за Вашу книгу!

       

      Елена Холмогорова. Спасибо, спасибо. Когда я начинала писать прозу, я поставила перед собой задачу – не так, как принято говорить, на всю творческую жизнь – я это слово вообще не выношу и редко употребляю, но тем не менее: все мои вещи должны иметь счастливый конец или хотя бы надежду на таковой. Поэтому везде у меня Happy end – по крайней мере, мне так кажется. Это абсолютно не случайно, эта моя намеренная стратегия. И хочу к одному слову придраться – “сентиментальность”. По-моему, это хорошее качество. И совершенно не считаю сентиментальность бедой.

      Спасибо.Юля Рахаева.

       

      Юлия Рахаева. Мне выпала такая миссия, зачитать слово Майи Кучерской, которая сегодня не смогла быть. Я с этого начну и, собственно, этим же и закончу, потому что предыдущий оратор, грубо говоря, закрыл тему.

       

“Проза Елены Холмогоровой – скромная, камерная, но с ахматовской 
царственной осанкой – отстаивает совсем простое: право человека жить 
жизнью частной, семейной – бежать в аптеку за аэрозолем, гулять со 
старенькой мамой под ручку по Патриаршим, болеть, хоронить, любить, 
молиться, ходить в сберкассу, и, шагая по подмосковному поселку, видеть не 
нежный закат, а таджиков, предлагающих “Еврокопка кананвы нужен?” Ну, 
читатель, насупь брови, спроси-ка автора: “Это что же такое у вас тут? 
Какие-то выкипающие чайники, сковородки с картошкой?” Елена Холмогорова 
только улыбнется в ответ, легко и ясно: “Да ведь это и есть наша жизнь”. 
Самое удивительное, что это действительно так. Все три вошедшие в книгу 
повести – именно о нем, потоке нашего ежедневного существования, которым 
Елена Холмогорова убеждает нас не тяготиться, напротив – в этом плавании 
и видеть самое важное”.

       

Ну, вот. Я все-таки от себя добавлю.

      Вот тут в самой первой вещи, название которой вынесено на обложку – “Граница дождя” – есть такое лукавое место: главная героиня спрашивает свою тетку, которая никогда не встречает электричку, почему она не выходит вместе со всеми? И тетка отвечает: не люблю ля-ля. Но под этим ля-ля можно понимать самое разное. Мне кажется, что ля-ля – это некоторое проживание жизни. И мне кажется, что ля-ля – это важная вещь. По-моему, проза, такая, как у Елены Сергеевны – она во многом состоит из этого ля-ля. И это замечательно!

      Еще хочу сказать, что мне посчастливилось — я была в имении Алены и Миши, и там становится понятно, почему проза именно такая, а не другая. Люди живут, чаевничают, играют в шахматы, в скрэбл, в маджонг, вслух читают. Причем читают не только свои новые произведения, но и, например, классику. Это совершенно потрясающе! Бывает, в компании, чаще молодой, заводится подобная модная традиция, но люди вырастают, женятся, выходят в другие компании – и традиция умирает. А здесь люди, которые прожили жизнь, достаточно большую жизнь друг с другом, вот так живут, так проводят вечера. Раньше я лишь читала в книжках про людей, которые на дачах ведут такой образ жизни. Оказалось, что и сегодня есть такие люди, такие дачи и такой образ жизни.

      Когда читаешь эту книгу, про юность, про то, что когда-то было… Притом что тогда, когда все это было, не было имения… Вроде бы эти вещи прямо не связаны между собой – но, тем не менее, какая-то связь, безусловно, есть. И еще я хочу сказать: у меня есть три подруги, не из нашей среды, литературно-окололитературной, в советском — прошлом ИТР-ши такие. Они берут у меня время от времени разные книги, какие-то возвращают недочитанными, а Аленины у них неизменно очень хорошо идут. Но это все дамы приблизительно наших лет. А мне было бы интересно узнать, как на прозу Елены Сергеевны реагируют представительницы другого поколения – поколения, условно говоря, наших дочерей. Вот если бы кто-то из них захотел что-то сказать на эту тему, думаю, всем бы было очень интересно.

       

      Елена Холмогорова. Юля, спасибо. Мне было бы тоже очень интересно. Это проблема меня очень волнует – потому что то, что узнаваемо, как принято говорить компьютерным языком, по умолчанию, понятно людям нашего возраста, может быть не очень понятно людям другого поколения. Но у меня есть живой человек – Аллочка, идите сюда! Мой редактор из издательства АСТ — Алла Шлыкова, которая как раз другое поколение. Это сценарно совершенно случайно, но очень удачно получилось. Сейчас всю правду и узнаем.

      Алла Шлыкова. Добрый день! Хочу сказать, что людям моего поколения ничто человеческое не чуждо. И как раз проза Елены Холмогоровой доказывает, что в наш век считается: девушка, женщина должна весь день сидеть в офисе, рассекать на автомобиле, добиваться карьерных высот, но помнить, что быть женщиной – это достойно. Достойно быть мягкой, домашней, варить варенье, прекрасно — проводить время с женщинами, которые гораздо старше тебя и которым есть что тебе сказать. Героиня, которая около Балюни проводит долгое-долгое время, – это все безумно интересно.

 



Фото © А.Степаненко

 

      Повести Елены Холмогоровой написаны московским языком, старым московским, который, к сожалению, все реже и реже услышишь в метро, в магазине, везде. Так что Елена Сергеевна, большое спасибо за книгу, за то, что дали поработать с повестями, это уникальный опыт! Это одна из немногих книг, которые можно читать дома по вечерам. Можно читать подругам, сестрам, мамам, эта такая объединяющая поколения книга.

      Елена Холмогорова. Спасибо большое, Алла. Могу сказать так по-подхалимски – дай Бог, не последнюю книжку мы делаем с вами вместе.

      Когда книга уже выходит, ты, естественно, не то чтобы теряешь к ней интерес, но уже думаешь о новой. Поэтому, если мы разговор об этой книге закончили, то я бы хотела сказать несколько слов о следующей.

      На самом деле она практически уже написана. Эту книгу мы написали вместе с мужем, и так же как “Второстепенная суть вещей” – эта книга эссеистики. И в ней опять будут “твои, мои и наши” – как говорят о детях, то есть, сочинения написанные нами порознь, и вместе. Я очень надеюсь, что эта книга увидит свет, и мы опять будем иметь повод попраздновать.

      Я приготовила три странички – если вы вытерпите – я их прочитаю. У нас есть такая серия эссе, которая называется “Приношение Эразму”. Имеется в виду Эразм Роттердамский с его “Похвалой глупости”. Такие короткие парадоксальные эссе.

      В данном случае это эссе мое. Называется оно – “Похвала ночным кошмарам”.

 

 

Похвала ночным кошмарам

 

Земная жизнь кругом объята снами

Федор Тютчев

Сладко ль видеть неземные сны?

Александр Блок

 

      В Тверской области недалеко от нашего Устья есть деревня с удивительным названием ― Сновидово. Мне следовало бы жить именно там. А, может быть, и родиться…

      Я всегда, с самого детства, видела сны. Если бы я их записывала, набралось бы многотомное собрание сочинений. Но сны редко поддаются не то что записи ― даже пересказу. Кажется: все помнишь в деталях, начинаешь и сбиваешься, стройная только что логика рассыпается, диалоги не восстанавливаются, а яркие картины тускнеют и расползаются, как в детстве передержанная в воде переводная картинка.

      Впрочем, бывает по-всякому.

      Я не читаю детективов и никогда не смотрю никаких “страшилок” в кино или по телевизору. Тем страннее мой вчерашний сон. Какой-то щупленький маленький человечек хочет меня убить. Он этого не скрывает, даже показал мне пистолет, правда, странно большой, похожий на автомат. Я этого почти карлика очень боюсь. Но при этом он вроде бы живет у меня дома. Я с ужасом рассказываю всем о нависшей угрозе, но мне не верят (прямо по Маркесу ― “хроника объявленной смерти”). Последняя капля: он сидит за моим столом и ест перепелиные яйца. Перед ним на тарелке целый десяток. Сначала он брюзжит, что они плохо чистятся, а потом устраивает скандал: почему у меня нет подставок для перепелиных яиц, и как же он будет их есть, если захочет сварить всмятку?

      А недавно мне снилось, что в доме полно гостей (причем, не в моем доме, все кругом чужое, но я точно знаю, что здесь хозяйка), и я всех гоняю курить на лестницу. И то и дело кричу: “Смотрите, не выпустите кошку!” (это точно как в жизни). Но самое главное: я во сне физически чувствую, как дует, веет холодом по ногам ― отсюда и страх, что дверь распахнута.

      На прошлой неделе я во сне расхвасталась кому-то, как много вырастила рассады (чем не занималась никогда ― не люблю и не умею), стала вынимать из какого-то шкафа пластиковые ящички и вдруг поняла, что давно росточки не поливала, и они, и без того хилые, поникли, безнадежно скукожились. Я хватаю графин (очень красивый, старинный, граненого синего стекла с серебряным, дивно изогнутым носиком) и начинаю лить живительную влагу в иссохшую землю. И будто в учебном фильме по ботанике, который показывали нам в школе, заряжая огромные бобины с пленкой в жужжащий проектор, на глазах, медленно и плавно листочки расправляются, стебли выпрямляются и растут-растут…

      Вроде бы нелепые, немыслимые в жизни детали так органичны, так естественны во сне, а смещение масштабов переживаний ― так понятно и непререкаемо.

      Иногда сновидения настолько реальны, что я просыпаюсь, совершенно не выспавшись. Обычно это вполне нейтральные сны, но длинные и подробные. И получается, что по ночам проживаешь еще одну жизнь, а вовсе не отдыхаешь, как полагается, то есть, как говорится, “забыться сном” не выходит. Иногда, проснувшись, не сразу понимаю, где сон, где явь. Есть понятие “цветные сны”. Я даже не улавливаю его смысла ― какие же еще? Какая жизнь, такие и сны. И, собственно, ночные кошмары как раз приходят редко, не чаще, чем, по счастью, случаются в жизни.

      Наверное, у каждого есть повторяющиеся сны. У меня их два. Один, не сомневаюсь, общий для многих. Я укладываю вещи, они не влезают в чемоданы, все выскальзывает из-под рук, а очень важно ничего не забыть, и времени на сборы уже совсем не остается… Да и второй, скорее всего, не оригинален. Я обнаруживаю в квартире лишнюю комнату. Главное чувство: как же это раньше я о ней не знала! И начинаю стоить планы: библиотека? Спальня? Сломать стену и сделать огромную гостиную? Говорят, что это очень хороший сон, сулящий новые, неиспользованные возможности, скрытые до поры резервы.

      Мне часто снятся умершие люди как живые, часто молодые, иногда такие молодые, какими я их не знала. Вот недавно снилась бабушка в огромном капоре, как на единственной ее детской фотографии. Мы гуляли в заснеженном саду, и она просила у меня прощения за то, что постирала мою любимую игрушечную собачку Джерри, а та оказалась не сшитой, а склеенной и расползлась. Это действительно было в моем детстве. Но во сне все увиделось наоборот: бабушка стала девочкой, а я ― взрослой. Ужас в том, что я не только не простила, но сказала, что не прощу никогда…

      Меня в снах и поражает всегда не то, что, собственно происходит, не странные сопряжения и допущения, воспринимаемые естественно, а с одной стороны ― физически осязаемые вещи (как сквозняк, прохвативший ноги) и нравственные радости, страдания или же угрызения совести.

      Вопрос о том, как соотносятся сны с дневными переживаниями, меня занимает мало. Я столько за свою жизнь проанализировала своих снов, что вполне убедилась в произвольности любых трактовок. А как в юности мы упивались запретным Фрейдом, его “Толкованием сновидений”, пытались вычленять те самые “дневные остатки”, стыдясь тогда еще не так откровенно высказываемых сексуальных подтекстов… А сейчас мне это кажется таким же наивным, как “Сонник” Мартына Задеки.

      И все же мы придаем значение снам, рассказываем о них, пытаемся проследить, откуда они могли произрасти, и к чему ведут. А сны, описанные в литературе, особенно вещие, привыкли числить по ведомству банальностей или красивостей. И если готовы стерпеть библейские сны Иосифа и античные сны Гекубы, то уже “сон Татьяны”, потому только, что это Пушкин, а прочее― от лукавого, не говоря уж о всех пяти снах Веры Павловны. Но это универсально: жизнь богаче литературы. О чем-то случившемся реально, но казавшемся невероятным, мы говорим, “как в романе”, зато придуманному, где допускаются немыслимые совпадения, не прощаем, говорим “так не бывает”.

      Мы не готовы поверить, что Вагнер увидел во сне музыкальные темы “Тристана и Изольды”, а Менделеев ― со школьных лет известную нам таблицу, но к собственным сновидениям относимся с завидной серьезностью.

      Слово “сон” ― обозначает и сновидение, и процесс сна. Так и просится использовать это как доказательство того, что “сна без снов” не может быть. Но, например, в “невеликом и немогучем” английском языке, тем не менее покорившем весь мир, эти значения разведены в два разных слова, зато “видеть сны” и “мечтать” обозначаются одним словом “dream”, а во избежание двусмысленности мечты иногда определяются как дневные сны ― “daydream”, то, что по-русски, пожалуй, адекватно устаревшему “грезить наяву”.

      Почему, как правило, между мыслью, с которой засыпаешь, и первой утренней пролегает пропасть? Почему “утро вечера мудренее”? Почему, “восстав ото сна”, надо сотворить молитву “прежде всякого другого дела”? Ответ лежит на поверхности: всякий сон ― прообраз смерти, ведь во многих философских системах постулируется, что на это время душа покидает тело.

      А ночные кошмары хороши тем, что можно “легко проснуться и прозреть”, и, стряхнув сон в обоих значениях слова, оценить, насколько, оказывается, на самом деле прекрасна так мало ценимая нами жизнь…

       

      Елена Холмогорова .Спасибо! Там вкусненькое – и выпить и закусить. Надеюсь, что мы еще пообщаемся.

       

       

 



Фото © А.Степаненко




Фото © А.Степаненко




Фото © А.Степаненко




Фото © А.Степаненко




Фото © А.Степаненко




Фото © А.Степаненко




Фото © А.Степаненко




Фото © А.Степаненко