Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Критическая Масса 2006, 1

Булавки

Пьеса для чтения Александра Анашевича

А на его бледном лице сиял отблеск того гордого умиротворения,

которое не может быть нарушено никакой надеждой.

Г. Мейринк

“Как доктор Иов Пауперзум принес своей дочери красные розы”.

Действующие лица:

Софья

Марина

Слепой

Три священника

Декорации: С правой стороны сцены, в глубине, находится окно. Через него не видно никакого пейзажа. Но оно в течение всего спектакля изменяет цвет: розовый-голубой-желтый-красный-синий-фиолетовый-черный. Окно — очень важный элемент. Оно может быть огромным и может быть маленьким — слуховым. Оно служит для того, чтобы в него заглядывали. Клоун, Монстр и Ангел тогда, когда задуман их выход, тихо подкрадываются к окну и наблюдают за происходящим на сцене. С левой стороны, чуть ближе к краю сцены, находится ажурная панель. Эта панель напоминает решетку в исповедальне, которая отделяет церковного служителя от исповедующегося. Обязательные элементы — шкаф, лестница, кровать. Над дверью висит зеленый фонарик.

Картина первая

Все первое действие выглядит явно наигранным, театральным буквально. Зритель либо должен находиться в недоумении, либо ощущать себя очень умным и достойным иного и при этом не догадываться, что все это — обман.

Софья. Курочка гуляла по улицам.

Курочка Сюзи умерла, умерла.

Курочка Сюзи гуляла по улицам.

Курочка Сюзи умерла.

Марина. А ты не плачь. Не горюй. У тебя ведь слезы текут.

Софья. У меня слезы текут и в глазах темно.

Марина. Ты не плачь, не горюй. И во мне не сомневайся.

Софья. Курочка Сюзи говорила, пела, но умерла.

Марина. Папа говорил, мама говорила. Суп варила из.

Каструльку готовила для гарнира.

Софья. Марина, ты меня когда-нибудь любила?

Марина. Ты во мне не сомневайся. Пойдем погуляем лучше.

Софья. Сейчас, губы накрашу.

Марина. Пойди умойся, Соня, и поскорей одевайся.

А во мне никогда не сомневайся.

Софья. Я не сомневаюсь. Я губы крашу и одеваюсь.

Марина. Надень белое платье, надень желтую шляпку.

Софья. Я надену черное платье и возьму красный зонтик.

Марина. Надень красные туфли и золотое колечко.

Софья. А серьги с брильянтом?

Марина. Серьги с брильянтом и брошку с рубином.

Софья. Брошку с рубином? На черное платье?

Марина. На черное платье, под красные туфли.

Софья. А ленту повязать на шляпку?

Марина. Яркую шелковую ленту. Ту ленту, что я тебе подарила, которую ты все это время берегла и хранила.

Софья. Помню, помню. Я ничего не забыла. Ты мне тогда подарила ленту и пахучий кусочек мыла.

Марина. Какая ты лукавая, Софа. Недаром ты была женой генерала.

Софья. Трудно мне было в замужестве. Но я так многое познала. Сколько я всего сготовила и перестирала, пока армия дислоцировалась от Прибалтики до Урала.

Марина. Ты варила кашу в походной кухне.

Софья. Нет, на примусе и керогазе.

Марина. На Брокгаузе? Или на баркасе?

Софья. На керогазе.

Марина. И что же было потом?

Софья. Я сбежала. Я уже не могла так жить. Изо дня в день подниматься ни свет ни заря. К тому же муж мой был невероятным деспотом. Он не разрешал мне курить, и я пряталась за ангарами и тайком выкуривала свои сигаретки.

Марина. Но ты бы сказала, что так себя вести нельзя. Что ты уже не молода.

Софья. Я говорила. Я плакала и выламывала руки. Я ползала перед ним на коленях. Но потом мне надоело быть пленницей.

Марина. Ты настоящая женщина! Я помню, как ты вбежала в эту комнату вся в синяках и царапинах. Он бил тебя стамеской.

Софья. Он бил меня стамеской и кнутом.

Марина. О, изверг!

Софья. Но мне все это нравилось. Я поняла потом.

Марина. Помню, как ты металась и страдала.

Софья. Мне было трудно жить без мужа-генерала. А туфли с пряжкою обуть и с цветочком?

Марина. Конечно, с пряжкою.

Софья. А шарфик повязать?

Марина. Какой?

Софья. Вот этот. Черный с золотистою каймой.

Марина. Ни в коем случае.

Софья. Ну хорошо, не стану.

Марина. Софья. Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!

Свет гаснет. Темно и тихо.

Картина вторая

В тех же декорациях: Три священника и Слепой.

Три священника появляются на сцене совсем незаметно. Их трое, но они неразделимы. Это одна тень. Свои реплики они могут говорить вместе, по очереди или кто-то из них. Слепой играет на губной гармошке. Слепой в этой роли — не убогий, не инвалид. Он просто незрячий человек. Нужно много умения, чтобы реализовать эту роль. Если в театре нет актера с высоким уровнем мастерства, то слепого лучше не играть, а заменить этого персонажа ролью Человека с повязкой на глазах, произносящего реплики Слепого.

Три священника. А-а-а-а! Тише. Мы шли через весь город. И у каждого подъезда видели зеленые фонарики. Они все время мигали, нервно вздрагивали.

Слепой перестает играть, и некоторое время длится тишина. Но потом, когда он начинает свою фразу, эта мелодия, уже без его помощи, возникает вновь. Иногда Слепой прикладывает гармошку к губам, но на самом деле ясно, что эта музыка теперь существует самостоятельно.

Слепой. Эти фонарики... Они были зеленого цвета?

Три священника. Да, они зеленого цвета и иногда мерцают, погасая и сливаясь с темнотой.

Слепой. А похож ли этот зеленый цвет на тот, который видишь, когда закрываешь глаза?

Три священника. (Одновременно прикрывая лица ладонями.) Нет, не такого. Он совсем не такой. Мы осознаем, что глупы. Наши головы заполнены всякой чепухой. Разными планами, церковными календарями, цитатами из Псалтыря. Мы бы очень хотели, но мы не можем объяснить. Мы обошли всю страну и почти во всех городах видели над дверными проемами эти фонарики зеленого цвета. Правда, в одном городе они были из нежно-розового стекла. Хозяева каждое утра протирали их фланелевыми тряпочками, дыша на стекло и осторожно поскребывая ноготками. (Священники открывают лица.) Мы видели и город, в котором совсем не было фонариков, потому что этот город бомбили. Дома там были разрушены, а люли прятались под землей. Это под землей такой же цвет, который видишь, когда закрываешь глаза. (Закрывают глаза ладонями.) В этих городах было холодно. С неба падал снег. Но земля была горячей. И снег исчезал в слое тумана... (Три священника уходят за ажурную панель.)

Слепой. (Проходя через всю сцену к панели.) Я обязательно скоро умру. Но мне хотелось бы рассказать все-все, что накопилось во мне.

Три священника. Умрут все. И они умрут. Эти суки, твари. Они умрут. Они умрут. А рассказать всю свою жизнь еще не удавалось никому. Это невозможно.

Слепой. Что же мне тогда делать?

Три священника. Говори.

Слепой. Я раньше тоже жил в этом городе. Тогда здесь было намного теплей и дожди шли гораздо чаще. Около моего дома росли деревья с плодами, очень терпким на вкус, и трава с приторно-сладким запахом. Сразу от выхода на улицу, вдоль дороги проходил деревянный забор. Если все время держаться этого забора, то можно было, не боясь заблудиться, выйти к реке. Как только под ногами начинал поскрипывать песок, мое сердце принималось сильно пульсировать. Я до сих пор не понимаю почему.

Три священника. Ты был молодой.

Слепой. Однажды, когда я ходил к реке, пошел сильный дождь. Дул ветер, и над головой громыхало. Я переждал, когда ливень немного стихнет, и направился к дому. Но было слишком скользко, и я сорвался, почувствовав острую боль в колене. В этот момент в глазах моих все изменилось, стало не таким, каким было прежде. Все стало другого цвета. Вы слышите меня? Потом я потерял сознание, а когда очнулся, то оказалось, что меня уже перенесли в дом. Во рту было сухо, и все тело ныло.

Три священника. Обычные симптомы в подобной ситуации. А был ли у тебя жар?

Слепой. У меня был вначале жар, а потом озноб. Но не в этом дело. Я не мог забыть о том, что произошло в моих глазах, когда я упал. И я все время думал об этом.

Три священника. А было ли что-нибудь подобное у тебя раньше, до падения?

Слепой. Нет, ничего такого не было.

Три священника. Ты должен говорить правду. Но ты что-то скрываешь и лжешь. Ты должен рассказывать все. Мы должны знать все мелочи. Иначе ты не сможешь выполнить задание. Ведь твое предназначение именно в этом. Ты помнишь об этом?

Слепой. Да, я помню. Но я рассказал все.

Три священника. Нет, ты рассказал только малую часть всего того, что мог бы рассказать.

Слепой. Ну, я не могу так сразу. Мне нужно собраться с мыслями.

Слепой закуривает. Три священника выходят на сцену и подходят к рампе. Клоун, заглядывающий в окно, прячется.

Три священника (шепотом). Летят. Летят. Летят. Они летят. Летят. Летят, Летят. Они летят. Летят. Летят...

Слепой. Да, я испытывал это чувство и раньше, правда, не так сильно. Особенно это проявлялось в те минуты, когда он забывался и переставал контролировать силу ударов. Перед тем как уснуть, он говорил: “Ты безумно красив”.

Три священника. Что тебя беспокоило в подобных ситуациях?

Слепой. Я знаю, что можно быть красивым и некрасивым. Но я не могу этого понять. Когда я пытался думать об этом, у меня начинала болеть голова. Единственное, что я знал наверняка, это то, что боль — самое приятное чувство, которое можно испытать.

Три священника. Скоро и этот город будет трещать по швам и корчиться от боли. Он будет разрушен. Они все умрут. Мы случайно узнали, что у них есть список того, что нужно уничтожить. Мы видели их самолеты. Мы видели, как они летят, заполненные бомбами. Они еле перемещаются и похожи на огромных жирных жаб. И бомбы вываливаются, как жабьи икринки. Они летят, и уже совсем близко.

Клоун подпрыгивает и убегает.

Слепой. А что мне делать?

Три священника. Ждать.

Свет гаснет. Темно и тихо.

Картина третья

Слепой сидит неподвижно, потом долго прислушивается и быстро уходит за панель. Естественно, в этот момент входят Софья и Марина.

Марина. Ты видела, Софья, этих смешных священников? Они опять сидели здесь битый час. Я даже чувствую, как пахнет ладаном. Этот запах уже, по-моему, впитался в стены. В прошлый раз мне пришлось мыть полы с уксусом, чтобы устранить эту вонь. Когда-нибудь я обязательно скажу, что нам надоели эти бесконечные визиты.

Софья. Это бесполезно. Они все равно будут приходить не менее одного раза в неделю.

Марина. Я их просто ненавижу. Они противные, сморщенные и все время что-то бубнят себе под нос. Мне кажется, что они обязательно принесут Зло в этот дом.

Софья. Не говори глупостей.

Марина. Что-то у меня разболелась голова. (Пауза.) Я чувствую, что в ближайшее время вернется твой муж.

Софья. Даже если он и вернется, то не сможет найти меня. Ведь он не знает, что я живу именно в этом доме.

Марина. Ты права, но мне было бы спокойнее, если бы он умер. Как только придет известие о его гибели, я усну спокойно. Я не хотела тебя расстраивать, но в прошлую пятницу мне приснился сон, из которого я поняла, что твой муж сейчас уже недалеко от нашего города.

Софья. Что ты видела?

Марина. Мне приснилось, как будто ночью я встала с постели и вышла на улицу. На мне была только прозрачная ночная рубашка. Помнишь, та, с красной полоской по краю?

Софья. На которую ты пролила кофе?

Марина. Да. Мы так и не смогли потом вывести пятно.

Софья. Да, помню.

Марина. На мне была только эта рубашка. Я немного постояла около входа, а потом умылась из тазика, в котором собирается дождевая вода. (В этот момент к окну подходит Монстр.) Потом я пошла по тротуару и шла очень-очень долго. И тут я увидела мужчину. Он сидел совсем неподвижно. Мне показалось, что он мертв. Ты же знаешь, что это очень часто бывает, когда человек умирает от сердечного приступа, и потом его труп еще очень долго сидит в тени какой-нибудь парковой аллейки.

Софья. С тех пор как упразднили милицию, я перестала чему-либо удивляться.

Марина. Я тоже давно ничему не удивляюсь и никого не боюсь, но в тот момент мною овладела непонятная тревога. Меня начало трясти, к горлу подступил ком. Я подошла к этому человеку очень близко. И поняла, что он жив и даже не спит, потому что было видно, как двигаются глазные яблоки под закрытыми веками. Постояв около него несколько мгновений, я повернулась и собралась уходить, как вдруг он окликнул меня по имени: “Марина!” — “Кто вы?” — спросила я. Он не ответил, но сказал: “Вот она, твоя коробочка”. — “Твоя пестрая коробочка с секретом”, — произнес он и протянул мне смешную картонную коробку. Такие обычно продают клоуны в цирке. Когда ее раскрываешь, оттуда выскакивает гуттаперчевый чертик или проволочный паук. Я, конечно, открыла эту коробку. (Пауза.)

Софья. Что же там было внутри?

Марина. Одна вещь, о которой я тебе не могу сказать, но, увидев которую, поняла, что твой муж близко.

Софья. Что же все-таки там было?

Марина. Не могу сказать. Не спрашивай. Я все равно промолчу.

Софья. Ты всегда так поступаешь со мной. Заинтригуешь, а потом молчишь. Я теперь тебе тоже ничего не стану рассказывать.

Марина. Я все тебе рассказываю. Что я тебе когда-нибудь не рассказала?

Софья. Ты мне ничего не рассказываешь! Вот скажи, что было в шкатулке.

Марина. Ты ведь знаешь, что я все равно никогда не скажу.

Софья оглядывается на окно и, увидев Монстра, вскрикивает: “Монстр прячется”.

Марина. Что с тобой?

Софья. Там за окном какое-то чудовище.

Марина. Какая же ты, Софа, нервная. Пора бы уже привыкнуть ко всем этим уродам, заполонившим город. (Пауза.) У меня в последнее время ужасные головные боли. Кто-то желает мне зла. Я вчера вытряхивала коврик, который лежит у нас под дверью, и нашла в нем воткнутую булавку. (Пауза.) Кстати, слышала, что говорили люди на площади?

Софья. Да, конечно, я простояла там с тобою целых полчаса. А ты все никак не могла сдвинуться с места.

Марина. Но мне же было интересно послушать, о чем они говорят. Как же ты этого не понимаешь!

Софья. Тебе просто нравится подслушивать.

Марина (обиженно). Можно подумать, тебе не интересно узнать, что творится в стране.

Софья. Ты можешь обижаться на меня, но твое любопытство иногда переходит все границы.

Марина. И все-таки тебе тоже было интересно слушать. Особенно когда они сплетничали про госпиталь, который перевели в наш город, ты чуть не лопнула от напряжения.

Софья. Но ты ведь слышала, почему перевели сюда этот госпиталь?

Марина. Да, потому что здесь самое безопасное место. Бомбить здесь будут не скоро.

Софья. Да, так говорят. Но я думаю, что его перевели, потому что здесь ожидаются самый интенсивный удар и большие потери.

Марина. Ой, ой! Все твои фантазии! Этот город никогда не бомбили, даже в более глобальных операциях, чем эта несчастная междоусобица.

Софья. Какая же это междоусобица? Ты прекрасно знаешь, что это не так.

Марина. Ну не нервничай. Все станет на свои места, и они поймут, что были не правы.

Софья. Они никогда этого не поймут. Потому что они уничтожат всех, и некому будет им объяснить, что они ошибались.

Марина. Нам нужно обязательно отсюда уехать.

Софья. Куда ты хочешь уехать?

Марина. Не знаю. Куда-нибудь подальше от этого госпиталя.

Софья. Ну зачем куда-то ехать? Посмотри — все люди живут спокойно, ничего не боятся и никуда не собираются уезжать.

Марина. Люди... Чем ты хочешь напугать этих людей? Войной? Нужно бояться их самих. Сонечка, ты сама боишься войны?

Софья. Я? Нет, не боюсь. Правда, я об этом никогда не думала. Но чтобы добраться сюда, нам потребуются деньги. Очень много денег, которых у нас нет.

Марина. У нас есть акции. Их нужно немедленно продать. Мы заработаем на них кучу денег. Ты даже не представляешь, сколько много мы можем за них получить.

Софья. Но я уже не помню, куда их положила.

Марина. Они в шкафу, в ящичке с нижним бельем, на самом дне. (Софья ищет акции.) Ну что, нашла? Нет? Дай я сама посмотрю. (Отстраняет Софью и ищет сама.) Да, не могу найти. По-моему, я их перепрятала, только не помню куда.

Софья. Ну бог с ними, с этими акциями.

Марина. Ну как же! Ведь нам нужны деньги. Нам нужно очень много денег. Чтобы уехать куда-нибудь подальше. В Челябинск или Воркуту. Куда же могла их засунуть? (Берется за голову.) Что же, я стала никудышная?

Софья. Марина, нам не стоит уезжать отсюда. Этот дом уже не сможет жить без нас. Он разрушится.

Марина. Он и так скоро рухнет, когда на него сбросят пару бомб.

Софья. Помнишь нашу жизнь до моего замужества? Помнишь, как ты пришла в этот дом в первый раз, замерзшая, с головной болью? У меня и без тебя была куча проблем. Но ты хоть и доставила еще хлопот, все-таки...

Марина. Вспомнила! Я вспомнила, куда спрятала эти акции. (Подходит к шкафу, ищет в карманах меховой шубки. Достает акции и победно размахивает ими.) Вот они! Наконец-то я их нашла. Сонечка, их нужно сейчас же продать, что ты именно и сделаешь. А я начну потихоньку укладывать вещи.

Софья. Марина, может быть, мы отложим это дело?

Марина. Ну, мы ничего не будем откладывать, а сделаем так, как я говорю.

Софья берет акции и уходит. Сразу же из-за панели выходит Слепой. Марина пока не замечает его и сидит, нагнувшись и обхватив голову руками.

Марина. Господи, как болит голова. (Пауза.)

Слепой. Ты на самом деле хочешь уехать?

Марина. Откуда ты? Я уже думала, что никогда тебя не увижу. Как ты меня нашел?

Слепой. Это нетрудно сделать для невидящего человека. Глаза, как правило, не помогают поиску. Имея их, человек становится беспомощным, потому что видит слишком много вещей, которые мешают ему определиться в своем поиске. И наталкиваются глазами на разные предметы, которые заслоняют то, что он ищет, а я этих предметов не вижу, и они мне не мешают.

Марина. Я завидую тебе. Я стала очень завистливой. Я завидую булочнику и той женщине, что живет напротив в домике с зеленой калиткой. Перед ней кажется, что зависть — это единственное сильное чувство, которое во мне осталось.

Слепой. Ты преувеличиваешь. Я слышал ваш разговор и понял, что ты по-прежнему такая же, как была.

Марина. Какая?

Слепой. Глупая и романтичная.

Марина (смеется). Ха-ха-ха! Я перестала быть романтичной с тех пор, как начались эти войны. Может быть, я стараюсь еще сохранить свой прежний имидж, но на самом деле это только внешнее.

Слепой. Ты обманываешь себя.

Марина. Давай не будем об этом говорить. Мне неприятно.

Слепой. Хорошо. А ты не помнишь, про меня кто-нибудь спрашивал?

Марина. Я знаю, что ты хочешь услышать. Да, он вспоминал о тебе. Он вспоминал о тебе до самого последнего момента. Он погиб в прошлом году. Один из самолетов, который возвращался после бомбардировки на свою базу с частью неиспользованных бомб, потерял управление и упал на его дом. (Уходит за панель.) На этом месте до сих пор огромная яма. Теперь в нее сваливают мусор. Потому что мусорные машины перестали ездить. Никто не хочет быть мусорщиком. Все хотят быть самими собой.

Слепой. Марина, вы до сих пор такая юная!

Марина. Это потому, что рядом со мной Соня. Она позволяет до сих пор мне оставаться ребенком. Эти войны состарили ее. Она была замужем за каким-то офицером. Он из тех самодуров, которые пресытились всем на свете и не знают, куда реализовать свою энергию. Она вернулась ко мне вся в порезах. Если бы ты мог увидеть, какие у нее ужасные шрамы на руках. (Слепой выходит из-за панели.) Она же всегда была такая ласковая и боялась боли. А теперь стала как дикая кошка и требует, чтобы ее мучили и били.

Слепой. Мне тоже боль доставляет наслаждение.

Марина. Вы всегда были похожи. У вас даже улыбка одинаковая — робкая и беспомощная.

Входит Софья. Она очень расстроена и не замечает Слепого. В сердцах бросает пачку акций на пол. Садится в кресло, покусывая пальцы.

Марина. Что случилось?

Софья. Эти акции никому не нужны. Я обошла весь город. Ни одного скупщика или ростовщика. Все уехали мародерствовать в города, которые уже разбомбили. Говорят, что риск того стоит. Вроде бы в некоторых поселениях после бомбежки пускали какой-то ядовитый газ, так что там теперь можно спокойно гулять и не бояться людей.

Марина плачет. Монстр снова появляется в окне.

Слепой. Не надо расстраиваться, всегда можно что-нибудь придумать.

Софья (как бы очнувшись). Генрих? О, Генрих, наконец-то ты вернулся. (Бросается ему на шею и целует.) Генрих, как я рада. Почему ты не писал? О, какая я дура! Прости меня, пожалуйста! Я от радости не знаю что говорю.

Генрих, у нас столько всего произошло в это время. Мы обе очень изменились. Я постарела.

Слепой. Я думаю, что вы такие же, как прежде. А из-за акций не нужно расстраиваться. У меня есть деньги, которых хватит на дорогу. (Достает из сумки, которая у него была за плечами, большую пачку денег.)

Марина (вскидывая руки). Ах, Генрих, откуда у тебя так много денег? На эти деньги мы сможем уехать далеко. Их хватит даже на то, чтобы улететь на самолете куда-нибудь на другой континент. Дорогие мои, как все замечательно! Мы улетим завтра же! К черту этот дом и этот город. Подальше от этого ужасного госпиталя... Ой! (Берется за затылок.)

Софья. Что случилось?

Марина. Что-то сильно кольнуло. У меня уже с утра начала болеть голова, но такого еще никогда не было. Ой, как больно!

Софья помогает Марине лечь на кровать.

Софья. Потерпи. Потерпи, дорогая. Сейчас все обязательно пройдет.

Марина. Нет, это теперь никогда не пройдет. Я знаю, кто-то мне постоянно желает зла. Сегодня утром я опять нашла две булавки. Одна была воткнута в полотенце, а другую я выдавила из тюбика вместе с зубной пастой. Этим булавкам нет числа. Я уже сбилась со счета. Ума не приложу, откуда они берутся. Господи, как болит голова.

Софья. Потерпи, милая. Я сейчас схожу за доктором, и он что-нибудь обязательно сделает, и все будет хорошо.

Марина. Никуда не ходи. Все пройдет. Оставайся дома, а то у меня что-то на душе неспокойно. Ты ведь знаешь, что было в той шкатулке, которую я видела во сне?

Софья. Что?

Марина. Там ведь тоже была булавка. Она торчала из красной шелковой подушки. Такие специально делают, чтобы хранить в них иголки для шитья. Эта подушка была похожа на сердце. На вынутое сердце. Булавка выскочила из нее и впилась мне вначале в руку, потом в плечо, а потом в висок. Я кричала, пыталась заслонить лицо, но это было бесполезно. Мне казалось, что она искрится.

Софья. Да, я помню эту ночь. Ты металась и кричала. Я потом еле смогла успокоить тебя.

Марина. Тогда я подумала, что это признак того, что твой муж вернется и заберет тебя. Но теперь я поняла, что этот сон касался только меня. Ты ведь знаешь, именно начиная с этой ночи у меня стала болеть голова и появились эти булавки.

Софья. Все пройдет. Все пройдет. Ты не волнуйся.

Марина. Я устала. Мне хочется отдохнуть. Давай уедем отсюда. Уедем на море. Последнее, что я хочу увидеть, — это море. Я все детство провела на Балтике. Моя бабка была скандинавкой. Она много курила и купалась на море даже зимой. И заставляла меня целыми днями плескаться в воде и смотреть на гальку.

Звучит глухой выстрел. Монстр вскидывает руки и, запрокинув голову, медленно сползает на землю.

Софья. Опять стреляют.

Марина. Соня, посмотри, мне опять в руку впилась булавка. Посмотри! Я не могу ее вынуть. Помоги же мне! Она втягивается под кожу. Вот еще одна. И еще. Откуда они берутся? Закрой меня. Они сыплются на меня, как дождь.

Свет гаснет.

Марина. Защити меня, Сонечка.

Темно и тихо.

Картина четвертая

Марина лежит в постели. Слепой сидит на краю кровати, поглаживая Маринину руку.

Марина. Ее нет уже третий час.

Слепой. Она вернется.

Марина. Туда идти от нашего дома всего пятнадцать минут. В городе на каждом шагу расставили ловушки. Она может попасть в одну из них.

Слепой. Она задержалась там внутри. Просто ей пришлось немного подождать. Там она в безопасности.

Марина. Я хочу встать.

Слепой. Тебе нельзя сейчас двигаться.

Марина. Что я, инвалидка? Мне хочется сесть.

Слепой. Я принесу тебе еду и постель.

Марина. Отстань. Ты мне надоел. (Встает и, шаркая тапочками, идет к окну.) Уже совсем стемнело. Вчера ночью я наблюдала за городом с крыши нашего дома. Городское освещение давно запретили, и все пользуются маленькими карманными фонариками. Очень забавно видеть сверху, как снуют между домов эти хилые лучики. Самое страшное время — это вечер. А ночью бродить по городу не страшно. Все боятся друг друга и сидят по домам. Где Соня? Почему она ушла без моего разрешения? До замужества она просто молилась на меня. И без моего слова не могла сделать шага. По-моему, кто-то идет. (Стук в дверь.) Кто там? Сонечка, это ты? (Молчание и повторный стук.) Отвечайте же — кто вы? Что вам надо? (Стук в окно.) Уходите. У меня есть оружие.

Слепой. Марина, не волнуйся. Это какой-нибудь нищий. Нужно бросить монету в окно. Он подберет ее и уйдет. (Подходит к Марине сзади.)

Марина. Это не нищий. Это военный. Слышишь, как стучат его кованые сапоги? (Прижимается к Слепому, который гладит ее по голове.) Это ходит ее муж. Она может вернуться в любую минуту, и он снова заберет ее от меня.

(Слепой осторожно обхватывает Маринину шею руками и начинает душить.) Несколько мгновений Марина стоит неподвижно, потом пытается вырваться, но это ей не удается, и тело ее обмякает. Слепой поднимает мертвую Марину и относит в постель, накрыв простыней. В это время в окно заглядывал Ангел. Он еще раз стучит по стеклу и взлетает. (Еще долго будет видно, как он летит, неловко поддерживая раненую руку.)

Входит Софья.

Слепой. Наконец-то ты вернулась. Мы тебя уже заждались.

Софья. Как Марина?

Слепой. Она уснула.

Софья. Давно?

Слепой. Нет, несколько минут назад. Она все время металась и звала тебя.

Софья. Тогда пускай спит. Я принесла ей лекарство. Мне показалось, что прошла целая вечность, пока я была в этом госпитале. Меня вначале не хотели туда пускать. Сказали, что я могу напугать больных. А на самом деле я сама едва не лишилась чувств, когда увидела их. Ты знаешь, они все изможденные, худые. И у каждого отсутствует какая-нибудь часть тела. Но самое главное — у всех без исключения побриты головы. Они лежали прямо на полу, на грязных тряпках и сухой траве. И смотрели на меня. И у всех были побриты головы. (Пауза.) В ожидании лекарства я ходила по залу между этими людьми. Они кашляли, стонали, кто-то дотрагивался до моих ног. Мне захотелось облить их всех бензином и поджечь. Одна женщина протянула ко мне руку и коснулась моего колена. Помню, я вскрикнула и ударила ногой эту женщину по бритому черепу. Я могла бы ее убить, но в этот момент доктор принес мне лекарство. Он посмотрел на женщину, которая, упав на бок, обхватила голову руками, и сказал: “Скоро мы все станем такими”. Я спросила: “Почему у них побриты головы?” — “Головы побриты? — переспросил он. — Я не понимаю вас”. И ушел. Я схватила пузырек с лекарством и побежала прочь. Всю дорогу я думала о Марине. Я взвесила все варианты и поняла, что она должна умереть. Она слишком хрупкая, нежная, чтобы видеть этот ад. Она не должна жить в этом мире. Она должна умереть. Я слишком люблю ее, чтобы позволить ей жить. Уехать мы уже никогда не сможет. Я ходила продавать акции и узнала, что деньги отменены. Я не стала рассказывать вам об этом. Из города можно улететь на самолете. Но за билет нужно платить золотом, которого у нас никогда не было. (Пауза.)

Слепой. Я скоро приду. Мне надо уйти на несколько минут.

Софья. Возвращайся скорее. Мне без тебя плохо. (Слепой уходит.)

Софья подсаживается к мертвой Марине. Сидит и тихонько напевает, поглаживая свое плечо. И укалывает палец булавкой.

Софья. Ой! Меня тоже стали преодолевать эти булавки. Такие незаметные и такие гадкие! Когда же закончится эта война. Ей не будет конца.

Входят Три Священника и Слепой. Их головы побриты. Софья обо всем догадывается и пытается убежать, но это ей не удается сделать. Ее забирают. На сцене только мертвая Марина.

Последний Священник отделяется и разбивает зеленый фонарик.

Свет гаснет. Темно и тихо.

Занавес

Версия для печати