Традиция психологизма и формальная школа. М.: Кафедра славистики университета Хельсинки; Новое литературное обозрение, 2005. 168 с. Тираж 2000 экз. (Серия «Интеллектуальная история»)
Нечасто доводится читать книгу, которую воспринимаешь как образцовую, так что жалеешь, что не сам ее написал — разумеется, развивая собственную тему, То есть жаль, что не написал так — о своем.
Русский формализм — не моя проблематика как исследователя, поэтому в книге Илоны Светликовой для меня как для читателя интересен результат. Но как для исследователя мне важен прежде всего предложенный автором метод, привлекательна его направленность, тонкость и аргументированность. Впрочем, результат тоже впечатляет. Я давно отметила постоянное использование Л. Я. Гинзбург психологического термина апперцепция и его производных — апперципировать, апперципируемый, притом не столько в ее научных трудах, сколько в записных книжках. Надо полагать, тогда так говорили ее реальные и воображаемые собеседники. Однако же одно дело — бегло отметить некий факт, но совсем другое — его проблематизировать (см., напр., у Светликовой, с.109) .
Русские формалисты как исследователи литературы, несомненно, опережали свою эпоху. Но какова бы ни была глубина личной рефлексии каждого из них, в стержневых аспектах творчества как формалисты, так и близкие им лингвисты — члены Московского лингвистического кружка — неизбежно разделяли общенаучную ментальность своего времени, причем проявлялось это как в противостоянии господствующим представлениям, так и в согласии с многими из них.
Разумеется, научные инновации не возникают «ниоткуда». Однако та почва, на которой они культивируются, то есть фоновые представления самих новаторов, равно как и конфликты в окружающей их культурной среде, не просто опосредованы совокупностью деяний и помыслов непосредственных предшественников — они опосредованы всем, что было «до», к тому же опосредованы достаточно противоречиво. Как известно, о позициях, которые ученый отрицает, он склонен высказываться эксплицитно, в особенности если это происходит в процессе становления новой парадигмы, когда важно указать, что или кого новое поколение намерено «сбросить с корабля современности». Зато в силу общепринятости тех тезисов, которые по разным причинам полагаются само собой разумеющимися, многие исходные положения не акцентируются, но и вовсе уходят в подтекст, поскольку считаются очевидными.
Как показано Светликовой, самоочевидными были — тогда — многие ныне забытые или переосмысленные представления и термины психологии, которая на карте науки XIX — начала XX века занимала особое место. Точнее говоря, — по мере эволюции философии и прочих наук о человеке и обществе — психология занимала разные места. И подобно тому, как уже на моей памяти все гуманитарии читали (во всяком случае, думали, что читали ) Выготского, а сейчас то же можно сказать о Фуко, современники Тынянова и Шкловского читали Вундта, Бюлера и Гуссерля.
Позволю себе одно личное свидетельство, тем более, что оно отнюдь не украшает ни меня, ни моих тогдашних ровесников и коллег. А. А. Реформатский, беседуя с потенциальным аспирантом или со своим будущим сотрудником, обычно — выпускником филфака образца середины 1950-х годов, непременно спрашивал, читали ли мы Logische Untersuchungen Гуссерля и Sprachtheorie Бюлера. Никто из нас, включая фантастически таланливого И. А. Мельчука, уже тогда свободно владевшего немецким и еще четырьмя языками, не только не читал ни Гуссерля, ни Бюлера, но — и это более важно — не ощущал это как пробел. А главное — последующие двадцать лет нашего общего ученичества у Реформатского, П. С. Кузнецова и В. Н. Сидорова не потребовали понимания того, какое место занимал Гуссерль в формировании взглядов членов Московского лингвистического кружка и основателей Московской фонологической школы: для наших учителей это были фоновые знания. И только благодаря лекциям М. К. Мамардашвили я в конце 1970-х поняла, что понятие фонемы у «москвичей» было так же невозможно без гуссерлианской «выучки», как совсем иное понимание фонемы в ленинградской школе было бы невозможным вне психологизма Бодуэна де Куртене, унаследованного Л. В. Щербой.
Если выражение Фуко археология знания может быть рационально объяснено «на пальцах», то я не припоминаю более наглядного воплощения столь тщательного раскапывания напластований, чем анализ, проделанный автором обсуждаемой книги. Такова, например, предложенная Светликовой дешифровка известного выражения Тынянова «теснота стихового ряда». Да, в какой-то момент мы согласились, что это не термин, а метафора, но ведь в науке метафора «работает» только в случае ее прозрачности. А значит, приходится искать генезис метафоры; контексты, когда соответствующее слово или словосочетание пребывало in statu nascendi. Автор забрасывает сети с все более мелкими ячейками и находит неочевидные, но оттого не менее убедительные соответствия — применительно к «тесноте стихового ряда» у Вундта, применительно к другим сюжетам — у Гербарта, Джемса, Потебни, Штейнталя.
Автор достаточно осторожна в своих выводах. «Генеалогическое любопытство» (выражение Светликовой), без которого невозможно не только реконструировать историю идей, но и увязать популярность одних идей и обреченность других с общей атмосферой жизни социума в те или иные исторические периоды, требует сочетания эрудиции с непредвзятостью. Иначе получим те характерные для нашей науки варианты отношения к классикам, которое проницательная Л. Я. Гинзбург назвала «оплевывание и облизывание».
В качестве объектов, заслуживших не меньшее, чем психология, «генеалогическое любопытство» ровесников Илоны Светликовой, назову марксизм.
Сам по себе марксизм как определенная совокупность текстов (это прежде всего так называемые «Экономические рукописи» Маркса 1858—1859 годов) отнюдь не сводится к функции «светской религии», а то, что у Маркса названо «производственными отношениями», — не фантом, а самая что ни на есть реальность, называемая теперь социальными институтами. Крупнейший экономист А. Гершенкрон еще в конце 1960-х годов прошлого века показал, сколь далек от реальности тезис о том, что более развитая страна демонстрирует менее развитой картину ее собственного будущего: среди прочего еще и потому, что социальные институты крайне инерционны. Непаханое поле для исследователей закономерностей рецепции...
Быть может, в науках совершенно сложившихся, устоявшихся, и можно без больших потерь пренебречь историей становления основных идей и представлений. Напротив того, для наук, переживающих серьезные внутринаучные конфликты, как раз крайне важно понять генезис идей, методов и оценок. И тогда многое из того, что нам кажется алогичным или, наоборот, само собой разумеющимся, будучи проанализировано вдумчиво и без пиетета, предстает в ином свете.
Ревекка Фрумкина
