Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Интерпоэзия 2016, 1

Лизавета Сергевна

Рассказ

Вера Зубарева

 

 

Вера Зубарева – доктор филологических наук Пенсильванского университета. Автор 18 книг (поэзия, проза, монографии). Первая книга стихов вышла в США с предисловием Беллы Ахмадулиной. Лауреат муниципальной премии им. Константина Паустовского, первый лауреат Международной премии им. Беллы Ахмадулиной и других международных литературных премий. Публикации в «Вопросах литературы», «Зарубежных записках», «Неве», «Новом мире», «Новом журнале», «Новой Юности», «Посеве» и др. Главный редактор журнала «Гостиная», президент литобъединения ОРЛИТА. Преподает в Пенсильванском университете искусство принятия решений в литературе, кино и шахматах. Пишет и публикуется на русском и английском языках.

 

 

Лизавета Сергевна с томиком в руках плывет розовым дирижаблем по коридору. Ее шелковый капот надувается от воздуха, проникающего сквозь щели в окнах и стенах. Если бы не Лизавета Сергевна, никто бы и не заподозрил, что в этих щелях живет столько воздуха. Лизавета Сергевна, как бунтарь, в своем почти багряном в сумерках коридора одеянии, возмущает скрипучую архитектуру дома.

Вот она опять направляется в ванную, где будет шуршать своими шелками и страницами, вздыхать, звякать о зеркало и заполнять собою цвета слоновой кости ванну, драгоценную от времени и трещин.

Тюпа всегда ждет и чувствует тот момент, когда Лизавета Сергевна взойдет на небосклоне коридорных потемок. Пока она колышется от рамы к раме, Тюпа, чуть приоткрыв свою дверь, тихонько и счастливо повторяет: «Капот, капот!» Это слово она однажды услыхала от кого-то из взрослых, бросивших вслед Лизавете Сергевне: «Опять тут в своем капоте!», и с тех пор магия этого слова преследовала Тюпу, открывая ей множество образов и значений Лизаветы Сергевны.

 «Капот! Капот!» – восторженно повторяла она про себя, провожая взглядом удаляющуюся соседку с томиком в руках. Однажды она даже осмелилась произнести это вслух в присутствии самой Лизаветы Сергевны, в надежде на то, что та поощрит ее кивком или словом. Но обратной связи не возникло.

Капот занимал Тюпино воображение. Летом и весной он был более абстрактным, разрастаясь из своей собственной музыки в целый сад абстрактных созвучий: «па-хот», «цви-тот», «ли-лот»… Расцветали лилии в жестяной коробке на бабушкиных старинных открытках и начинали пахнуть некогда живыми леденцами; пастушки на облупленной крышке наслаждались лугом с сохранившейся кое-где зеленью. Эту идиллическую картинку Тюпа назвала «Капоттой» в честь Лизаветы Сергевны.

К зиме, точнее, к ее середине, капот превращался в зимнюю мечту о деликатесе – фруктовый, нежный от долгого варения, консервированный компот, в котором Лизавета Сергеевна была как тщательно вываренный обрезок персика.

Тюпа смотрела на нее и мечтала о компоте, который на праздник будет разлит по чашкам, уже разбавленный, чтобы всем хватило, и вместе со снегом за окном и похожей на пряничный домик елкой будет усиливать чудо.

В сезон простуд, в это святое время отдаления от атеизма школьной жизни, Тюпа брала Майн Рида в морковно-розовом переплете и отправлялась на далекие берега Миссисипи. Ей почему-то казалось, что и Лизавета Сергевна читала такую же розово-морковную книгу, там, у себя за стеной, и она мысленно приглашала ее попить чай на веранде с Всадником без головы. Но Лизавета Сергевна со скрипом вставала со своего дивана и высокомерно отправлялась принимать ванну, предпочитая бивни убиенных слонов Ниагарскому водопаду.

Парадокс заключался в том, что там, в глубоком снегопадном детстве, Тюпе казалось, что имя ее тайной жизни с плантациями и всадниками было «Миссисипи». И только спустя годы, находясь уже в филадельфийской близости к географии своей тайны, она вдруг поняла, что имя той жизни было «Лизавета Сергевна».

Вот она лежит на своем диване, с морковно-розовой книгой в руках – точь-в-точь, как тогда.

– Полноте, Лизавета Сергевна, уже двадцать первый век за окном! Да и вас лет пятнадцать как нет…

Но она лишь крепче хватается за книжку, понимая, что это и есть ее спасение, ее шанс на бессмертие.

– Полноте, Лизавета Сергеевна!

На минуту она пугается, глядит напряженно поверх строчек в черный коридор Тюпиных зрачков, где уже начинают гулять сквозняки времени, но тут же спохватывается и цепко, намертво впаивается в строчки. И уже никому и никогда не удастся расчленить этот сплав.

 

 

 

Версия для печати