ДЖЕМА-АЛЬ-ФНА* 

“Спутник находится в мертвой зоне...
 …………находится в мертвой зоне…”
 
Марракеш!
Розовые десны старого города.
Белые спутниковые тарелки
зря сканируют небо –
ни дождя, ни фильма небо им не покажет.
Погасла черная теле-кааба.
И город под вечер идет на площадь.
 
Головы. Головы.
Головы. Головы. Головы.
Голос на башне хрипит и стонет.
Все на молитву! но голос никто не слышит.
Сотни рук выстукивают барабаны.
Сотни губ вытягивают флейты.
Сотни ртов выкрикивают слова –
и площадь затягивает меня в воронку.
 
“Что бы вы хотели, мсье?” –
слышу возбужденный шепот.
“Qu’est-ce que vous voulez?”
 
Я отмахиваюсь:
“Не хочу смотреть гробницы Саадитов”.
“Не хочу слушать сказки тысячи и одной ночи”.
“Не хочу пробовать печень хамелеона”.
“Ни будущее, ни прошлое менять не желаю”.
 
“Так что бы вы хотели, мсье?” –
не унимается тип в полосатойджеллабе.
 
“Можешь мне вернуть “я”?” – спрашиваю.
“Нет ничего проще, мсье!”
Он покорно опускает веки –
виден лиловый узор, которым они покрыты.
“Идем до квартала двойников.
Тому, кто твой, положишь руки
на темя  – так, смотри”.
Грязные ладони складываются “лодочкой”.
“И все?” – “Все”. Улыбаясь, он
обнажает кривые белые резцы.
“Combien? – Сколько?” – “Сколько
Аллах подскажет сердцу”.
 
Широкая, как жизнь, площадь
стекает в адские трещины улиц.
Утроба города урчит и чавкает.
В темноте на прилавках
все сокровища мира. Но где
полосатый балахон?
Еле успеваю за провожатым.
 
“Пришли!”
Под коврами, в шерстяном капюшоне
некто уставился в пустой телевизор –
рядом на ступеньке чай, лепешка.
Он подталкивает: “Пора, друг”.
Замирая от страха, складываю руки, и –
……………………………………………
……………………………………………
“Я – продавец мяты, сижу в малиновой феске!”
“Я – погонщик мула, стоптанные штиблеты!”
“Я – мул, таскаю на спине газовые баллоны!”
“Я – жестянщик, в моих котлах лучший кускус мира!”
“Я – кускус, меня можно есть одними губами!”
“Я – ткач, моиджеллабы легче воздуха!”
“Я – воздух, пахну хлебом и мокрой глиной!”
 
Теперь, когда меня бросили одного посреди медины, я с ужасом понял, что я – это они: продавцы и погонщики, зазывалы и нищие, ремесленники и бродяги; что я смотрю на мир их черными глазами; вдыхаю дым кифа их гнилыми ртами; пробую мятный чай их шершавыми губами; сдираю шкуру с барана их заскорузлыми руками; что мне передалась тупая поступь старого мула; то, как зудит лишай на бездомной кошке. Я хотел найти себя, но стал всеми! всеми! стою – и не могу сойти с камня…
 ………………………………………….
В этот момент вспыхивают экраны –
спутник вышел из мертвой зоны!
и город отворачивается к телевизору.
А я застыл посреди базара
и не понимаю: кто я? что со мной?
“Мсье!” – слышу над ухом строгий голос.
Это говорит офицер, патрульный.
“Ваши документы, мсье!”
 
– Мне кажется, что я не существую…
– Кому кажется, мсье?
 
 
* Джема-аль-Фна – средневековая площадь Марракеша, одновременно и рынок, и место традиционных мусульманских представлений.
 
 

 

Постскриптум

Первые строчки этого стихотворения я начал бормотать в машине, которая везла меня из Марракеша в Фес. Уже тогда я знал, о чем будет это стихотворение. Что произойдет с героем и кто ему подыграет. Какими будут декорации. Открытым оставался только финал. Который в таких вещах невероятно важен, поскольку должен перевернуть все стихотворение с ног на голову (или наоборот).

Финал должен придти к тебе сам, явиться – ниоткуда. Зная об этом по собственному опыту, я не торопился. Текст был написан, финала не было, я гулял по улицам. Пока однажды весенним воскресным днем не вышел у себя в Замоскворечье из метро.

  Площадь была пустой, из киоска играла “Рио-рита”. Две старухи ждали трамвай и говорили о балете. Один азиат подметал улицу. Сочетание это было довольно диким, но каким-то благодушным. Воскресным. Настолько, что я  застыл посреди площади, думая ни о чем и раскрыв рот. 

Городская среда у нас в Замоскворечье довольно прилипчива. Что я хочу сказать? Что спустя минуту моего “стояния” ко мне “пришвартовался” тип и предложил выпить пива. Пиво предполагалось пить на мои деньги, разумеется. Пиво я не пью, но десятку парню дал, чтобы отвязался. В конце концов, ведь это я был виноват – что стоял  посреди площади и провоцировал городскую среду.

Парень исчез, я медленно пошел к дому. “Рио-рита” звучала все тише.

– Будешь? – услышал я над ухом.

Он уже купил пиво, выпил свою половину – и предлагал мне мою. Я отказался.

– Поговорим? – предложил он.

Я ответил, что иду по улице, которая принадлежит ему в той же степени, что и мне. Что он волен идти и разговаривать, сколько ему угодно – я же оставляю за собой право не отвечать и не снижать темпа. Хочешь идти – иди, в общем. Не мешай только.

И он пошел рядом. Не бомж и не местный пьяница, каких много ошивается у Рыбного рынка. Человек ниоткуда, без возраста. Посланец. Правда, на второй фразе выяснилось, что парень из Ташкента (“Опять этот Ташкент!”). Я что-то брякнул о Ташкенте, с которым у меня свои счеты. Однако человек остался абсолютно равнодушным к моему “ташкентству” и продолжал пить пиво.

Допив, он поставил бутылку на асфальт. Я почему-то остановился тоже.

Он сказал:

– Я расскажу тебе притчу.

“Только не это!” – подумал я и согласился.

– Приходит молодой монах-буддист к учителю, – начал он.

“Только не про монахов!” – мелькнуло в голове.

– …и говорит: “Учитель! Мне кажется, что я не существую, учитель!”

Он перегородил мне путь, мы остановились снова.

Теперь парень смотрел мне прямо в глаза.

– …Кому кажется?” – спросил монаха учитель.

 

 

Глеб Шульпяков – московский поэт и прозаик, главный редактор литературно-художественного журнала "Новая Юность”. Его первый роман "Книга Синана" был опубликован в журнале "Новый мир", №6, 2005, а также вышел отдельной книгой в издательстве “AdMarginem”. В 2006 г. получил премию Ассоциации российско-турецкой дружбы за вклад в развитие отношений между странами в области культуры. Официальный сайт www.shulpyakov.ru/.