Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2018, 5

Стихи из книги «Путь через лес»

Перевод с литовского Никиты Аграновского

***

 

От переводчика

 

По мнению многих, Кунчинас - крупнейший прозаик Литвы последней трети ХХ века. А кроме того, переводчик, поэт, городская легенда Вильнюса, «внутренний эмигрант» и, судя по свидетельствам современников, запойный алкоголик.

Российскому читателю он известен благодаря русскому изданию его лучшего романа «Туула» и сборника рассказов «Менестрели в пальто макси». Это зрелые тексты автора, где окончательно сложился даже не столько язык, сколько правила и сущность мира его текстов - фантасмагорических путешествий на границе реальности и сна, населенных маргиналами и алкоголиками и созвучных героям «Москвы–Петушков» Ерофеева, которые идут своим странным путем сквозь тщету бытия.

Тем интереснее контраст, который призваны показать данные переводы. С этого небольшого издания, входившего в серию «Первая книга», началась литературная карьера Кунчинаса, но ее будущие контуры едва ли можно угадать в приводимых ниже стихах - неровных, часто неаккуратных по форме и нередко отдающих дань традициям мягкой официальной советской лирики, ее неизбежному романтизму. И вместе с тем - вспыхивающих сильными метафорами, неожиданной оптикой наблюдений и их монтажом, создающим поэтический текст.

 

***

 

В меня направлен властный взгляд зимы.

Очерчен город - контуры и краски.

Сдаваясь притяжению земли,

Всё ближе наши головы к развязке.

 

Когда в предместьях серые дома

Сулят тебе покой, уютный сумрак,

Ясней пророка видишь, кем дана

Та простота, сокровище безумных.

 

Поверх белесых крыш, подъездов, труб,

Поверх холмов, поверх садов бесплодных,

Я пробиваю первую из троп -

Таких прямых, отчетливых, бесплотных.

 

Я не отвел глаза. Тогда зима

Рванулась прочь, окрылена морозом.

Прорезавшая лица полутьма -

Как мимо прогремевшая угроза.

 

 

Август

 

В финале августа - обрыв,

Конец, как у молитвы - amen.

Приходит дождь, листву омыв,

Но под ветвями - пыль и камень.

 

В финале августа, дрожа,

Ждет голос, никого не встретив.

В финале августа - пожар,

Без нас зажженный кем-то третьим.

 

Без нас - шумящие леса,

Массив осин, берез и сосен.

Как гребень ведьмы в волосах -

Мотив, с которым входит осень.

 

В финале у всего - обрыв.

Твои шаги - необратимы.

Так и останешься, застыв,

Под багровеющей рябиной.

 

 

Когда за городом

 

Когда за городом долины и холмы

Полны покоем, пьют протяжный холод,

Когда блестит металл антенн хромых,

Как светляки, где полог тьмы проколот,

 

Все стынет - голос радио и твой,

Когда окну не победить румянца

Деревьев, расстающихся с листвой,

Мои слова не к нам с тобой стремятся.

 

Глаза смыкает память, а не сны.

Там череда пейзажей, на которых

Бежим вдвоем у колоннад лесных,

Ты чуть быстрей. И не сбавляешь скорость.

 

Потом как будто пусто. Трепет джаза.

Совсем не джаз, а комариный вихрь.

Потемки прячут контуры пейзажа,

Где ты меня нашла не в нас двоих.

 

А может, так и лучше. Снова в город.

Но ждет, что за чертой осталось и

Что долго после остужает морось;

Когда приятна изморозь листвы,

 

Когда становятся честны и хрупки люди,

Вода горчит, смывая с горла сласть,

Так тих и так разумен звук прелюдий.

Что понимаю: осень началась.

 

 

Отражение

 

Смолкают споры. Мысли. Как в конверте,

в скорлупке лба теснятся чудеса.

Тускнеет лето, будущие смерти

приходят в разнотравье и леса.

 

Раз так - прощай, мой крошечный корабль

и добрый незнакомый человек!

Пусть реки здесь кривы, как сноп парабол,

пусть ты, седое небо, рвешься вверх.

 

Последний свет под крышей гасит вечер,

и лишь лицо в окне - мазок огня.

Сырой проулок сберегает, им подсвечен,

усталость неба, странника, меня.

 

 

***

 

Все будет ждать: забытые дела,

густая боль и плотный мрак подлеска.

Луга цветут так медленно. В глаза

вонзается обман - легко и резко.

 

Все это - не впервые. И опять

ты, онемев, сидишь, согнувшись втрое.

Как знак вопроса на упрек настроен,

и только SALVE может исцелять

 

в который раз. Дрожит во тьме рука,

как влажный камень легшая на плечи.

Так летняя жара друзей калечит

и гонит прочь. И бережет врага.

 

И ты один. А клены - высоки.

И не желая понимать и помнить,

ты сам не знаешь места и строки,

что записал. Там полдень? Сумрак? Полночь?

 

 

***

Дождь - выше и дольше стен.

Ноют у мёртвых головы.

Мы медленно движемся к тем -

Тяжелым, будто из олова.

 

В любимые дали - дрозд.

Куда ж ему деться -

Послушному тяге гнезд?

Миграции? Памяти детства?

 

А может, не осознав

Ошибку, что путь - бесплодный,

Ты принял за пух гнезда

Звезду, ее шар холодный?

 

Дождь выше и дольше стен.

Мы тише и строже многих.

Сквозь головы - гнёзда - день

И ночь: прямота дороги.

 

 

Весна с горы Бекеша

 

прогалина в восемь углов распахнулась ладошка дозору

как движутся вёсны что сделано вёснами что

ты можешь увидеть смотри как вращается воздух

мужчину с удилищем женщину с белым бельем

ревущего мальчика группу смакующих пиво

едва уловимого взглядом кота под антенной хвоста

найдешь в себе силы вдыхать едко пахнущий дым тот

дым осени прошлого года дым листьев твоих почерневших

увидишь ли девушку в ровном проборе дороги

а если увидишь сумей угадать ее мысли

строй воинов все еще бойких старух прозорливых

худой и возвышенный ксендз одиноко шагает

ты видишь как двое дерутся  а третий стоит и глазеет

руины строения с грохотом рушат в прицепы

с прогалины в восемь углов той ты многое можешь увидеть

когда встало солнце и если смотреть не устанешь

пока ты смотрел стали башни тонуть в горизонте

стыдливые пятна кропят черепичные крыши

весна настоящая если тех крыш не увидеть

сгущается зелень легко заполняя пейзажи

постой на горе уложи это в памяти прочно

и до всех весен грядущих память свою охраняй

 

 

***

 

Вдали от наших дней, дорог, угля -

пир плесени и крошево барокко,

оборка, танцем поднятая робко,

и твердый взгляд из черного угла.

 

Ряд почерневших окон, ветхий том,

сухой цветок на тысячной странице,

та, кто читает и уснуть боится,

и доски пола, прячущие стон.

 

Часы, давно стоящие, фаянс

глотает муть, текущую из крана,

пронзительность мышиного сопрано,

фальшивит пианино - си-фа-ля.

 

Дороги, что порой не различить,

в траве улитка выставляет рожки.

И птичьи гнезда под коньком сторожки,

июльский день, последние лучи.

 

Слепая старость, перечень потерь,

где не хватает лишь последних строчек.

Одна, совсем одна. Боль не отсрочишь.

И только ветер открывает дверь.

Версия для печати