Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2018, 3

Розы от Сталина

Роман. Перевод с чешского Инны Безруковой и Нины Фальковской

Моника Згустова

 

Пролог

 

Дама с ореховой скорлупкой

 

В конце лета после заката смеркается быстро. Скоро осень. Старая дама идет по траве к озеру. Садится на лавочку и вытаскивает что-то из кармана. Зажигает маленькую свечку и каплями воска прикрепляет ее к донышку ореховой скорлупки. Разувается, оставляет туфли на лавочке. Бережно держа скорлупку с горящей свечкой, ступая босыми ногами по песчаному дну озера, заходит по колено в воду. Край юбки намок, но дама этого не замечает. Она пускает скорлупку по воде, и светящийся орешек танцует на волнах. Дама смотрит ему вслед и вспоминает.

Тогда, в больничной столовой…

 

Часть первая

 

I. Москва, Сочи (1963–1966)

 

1

 

В больничной столовой однажды утром она заметила, что за соседний столик посадили какого-то иностранца. Этот седеющий итальянец или европейский еврей был явно старше ее, но выглядел намного живее и веселее большинства русских пациентов, включая ее саму. Потом она иногда наблюдала за ним во время обедов и ужинов: он притягивал ее внимание, но чем - Светлана сказать не могла. Пожалуй, все дело было в его шарме, не поддающемся описанию и явно подлинном. Конечно, наблюдала она за ним скорее от скуки, потому что в больнице почти ничего не ела. Не могла глотать и с трудом говорила: ей удалили миндалины, и эта обычно пустяковая операция дала осложнения - горло болело ужасно, так что выздоровление затянулось. Она сильно похудела, вся ее маленькая фигурка будто вытянулась, и в этом была хорошая сторона пребывания в больнице: после рождения детей она легко набирала вес. Зато плохи были долгие часы томления на больничной койке или на стульях в коридоре, где прогуливались больные в полосатых пижамах. Как заключенные, говорила она себе. Людей она здесь сторонилась и большую часть времени читала. С недавних пор ее стали интересовать история и литература Индии. Она взяла с собой биографию Ганди, чьей жизнью и ненасильственным сопротивлением восхищалась, а еще - сборник старинной индийской поэзии “Гитанджали” и рассказы Рабиндраната Тагора. Многие стороны индийской культурной жизни ей были непонятны: как, например, можно так легко воспринимать мысли о смерти, своей или своих близких? Как найти в себе покой, чтобы принять жизненную трагедию и не сетовать на нее?

В этой больнице для иностранцев и советской элиты - прославленных актеров и других признанных режимом знаменитостей, но, в первую очередь, для партийных руководителей и их семей - ее седой сосед по столовой говорил по-английски и по-французски (по-русски он объясняться не умел). Светлана отметила его безупречные европейские манеры. Кто он? Как попал в больницу в подмосковном Кузнецове? Впрочем, при Хрущеве в России стало больше иностранцев, которым разрешалось общаться с русскими.

Однажды после завтрака она услышала, что какой-то голландец разговаривает с ним в коридоре по-немецки. Она смотрела на обоих мужчин, и тот, с проседью, это, кажется, заметил, взглянул в ее сторону и словно бы ее не увидел, будто она была прозрачная. Впрочем, немудрено не заметить бледную, с искаженным болью лицом женщину, да еще изуродованную больничной пижамой и халатом. К тому же ее кудрявые рыжие волосы свалялись от долгого лежания. Бессознательно вороша это воронье гнездо у себя на голове, Светлана вслушивалась в немецкую речь: по-немецки она читала и говорила с четырех лет, мама настояла на воспитательнице-немке. Мужчины удалялись по коридору, но она успела еще услышать, как голландец сказал: “У нас не принято так тесно общаться с семьей, как в Индии”.

От изумления она чуть не поперхнулась; вот неожиданность: она изучает индийскую литературу и историю, философию индуизма, а ее сосед по столовой - индиец.

 

2

 

Она стала готовиться к тому, как спросит его: пожалуйста, расскажите, что вы думаете о Ганди? Вы знаете автора его биографии? Несколько раз она это уже чуть было не выпалила. Вопросы заготовила на английском. Но когда наступал подходящий момент, они сразу казались ей смешными и наивными, либо к индийцу подходил с разговорами кто-нибудь из иностранцев.

Глаза у индийца были большие и лучистые, такие в санскритской поэзии сравнивают с лотосом (она улыбнулась, представив себе два лотоса, растущие из глазниц), орлиный нос (крюк, смеялась она про себя), смуглая кожа, совсем не как у русских. Уж не придумала ли она себе этакого сказочного героя? К тридцати семи годам Светлана хорошо осознавала, что склонна смотреть на жизнь сквозь розовые очки, выдумывать мир своей мечты, приукрашивать неизвестное. А когда загадка разгадана, возвращаться с небес на землю, в грязь и пыль. Индиец был для нее в новинку, и Светлана разрисовывала его, как в детской раскраске: глаза черным карандашом и слегка желтым, чтобы добавить огня, губы - коричневым с розовым, теперь щеки… та-а-ак!

Однажды индиец шел ей навстречу по коридору, и она уже совсем было собралась с духом, но он с вежливой улыбкой посторонился, так что пришлось миновать его молча.

И вот как-то за обедом он, попросив у нее солонку и перечницу, поинтересовался, к какому коллективу она принадлежит.

- Как это - к какому коллективу? - не поняла Светлана.

- Так ведь каждый русский принадлежит к какому-нибудь коллективу. Все тут представляют не самих себя, а коллектив, - он улыбнулся мягко, но не без сарказма.

- Я тут одна. Сама по себе.

- Вы и вправду не принадлежите ни к какому коллективу? Такого в этой больнице мне не случалось слышать ни от одного русского. Да и в Москве тоже.

- Мой коллектив - это мои двое детей: сын-подросток и дочь. Может, еще мои друзья и знакомые, но скорее - нет. Я одиночка.

Ему явно стало легче.

- Наконец-то нормальный человек, - сказал он негромко.

Она набралась смелости и задала заготовленные вопросы. Индиец позвал ее прогуляться. По больничным коридорам, конечно.

- Меня зовут Браджеш Сингх.

- Светлана Аллилуева, очень приятно, - она подала ему руку.

Он заметил, что глаза у его новой знакомой серо-зеленые.

- Как река Ганг в сезон дождей, когда на водную гладь тихо падают капли, - сказал он.

Она не знала, похвала это или легкая насмешка, но размышлять было некогда. Ей опять почудилось, что в лице Браджеша Сингха есть что-то от индийских писателей, которых она сейчас читала. Однако Светлана понимала, что эта мысль, выскажи она ее вслух, покажется наивной и наигранной, и потому промолчала.

Они ходили туда-сюда по коридору. Светлана сказала, что Махатму Ганди она ценит больше всех на свете и что читает его биографию.

- Как вам эта книга?

- Которая? Было написано несколько его биографий.

- В Москве вышла та, что написал некий Намбудирипад.

- А, Намбудирипад, - он пренебрежительно пожал плечами, - это один из наших коммунистов.

- Так это плохая биография?

- Проблема в том, что в его книге главное - идеология, правда о Махатме занимает автора куда меньше.

Они долго обсуждали современную историю Индии. Сидели в больничных креслах, потом опять вставали и ходили. Увидев свое отражение в стеклянных дверях кухни, оба рассмеялись: Светлана с больным горлом кашляла в носовой платок, у Браджеша Сингха из ноздрей торчала вата: ему недавно удалили полипы. Светлана по советской привычке сдерживала смех и разговаривала тихо, а Сингх хохотал в голос и громко говорил по-английски.

- Вы - молодая. Наверное, в первый раз в больнице?

- В первый раз? Вовсе нет, я в детстве все время болела. Часто донимал бронхит, но главное - больное сердце. А еще я была раздражительная, меланхоличная… позже начались депрессии, страхи. Да они, собственно, есть и сейчас. Я боюсь темных комнат… но основной мой страх - невозможность находиться в помещении, где много людей.

- А как это началось? Что-то из детства?

- Думаю, да. Отец часто без причины унижал меня перед другими детьми… как-то на моем дне рождения даже стал кричать, что я никуда не гожусь и на свете мне делать нечего.

Сингх смотрел на нее с сочувствием и молчал. Светлана продолжала:

- Но я не одна такая. В нашей стране было столько несправедливости, что от нее пострадала масса людей…

- Как живется в Советском Союзе теперь, когда Сталин умер?

Светлана подумала: ясно, он не знает, кто я. Открыться ему?

Она долго рассказывала, что страна вздохнула слегка посвободнее, но свободы все еще не столько, сколько хотелось бы ей и большинству людей. Она говорила и говорила, однако ей было не по себе. Надо ли ему сказать? Как он отреагирует? - спрашивала она себя снова и снова.

Сингх поинтересовался, прекратилось ли в стране кровопролитие.

- Теперь, когда больше нет Сталина, - добавил он.

- Сталин был моим отцом.

Он не испугался. Даже не удивился. Не стал лицемерно просить прощения за бестактность, только сказал по-английски:

- Oh.

И Светлана была ему за это признательна.

Тень отца лежала на ней, преследовала повсюду. Поэтому она с благодарностью повторяла это лаконичное и многозначительное “oh”.

 

3

 

За ужином они хотели сесть вместе, но руководство столовой не разрешило. Они переговаривались, сидя за разными столами, и им было все равно что многие пациенты глядят на них косо.

Но когда Браджеш провожал Светлану до ее палаты, он не выдержал и спросил:

- Вам не показалось, что люди в столовой рассматривали нас до неприличия пристально?

- Я тоже это заметила. Но только русские. Русские пациенты и обслуга.

- Что же в нас странного? - удивился индиец.

- У нас в Советском Союзе есть неписаный закон, что русские должны держаться подальше от иностранцев.

- Мы что, чумные?

- Десятилетиями нам вдалбливали в головы, что все иностранцы - шпионы. В людях это осталось. Кто общается с иностранцем, сам может оказаться шпионом, - так считает большинство русских.

Браджеш удивленно покачал головой.

Потом он позвал ее посидеть в коридоре. Когда индиец садился, из кармана его пижамы выпал исписанный лист бумаги.

- Сегодня я получил письмо от брата, - объяснил он.

Светлана увидела какие-то странные буквы.

- Это хинди?

- Да, письмо деванагари[1].

- А как зовут вашего брата?

- Суреш. Фамилия Сингх, как у меня. А у вас есть братья и сестры?

Она улыбнулась.

- Есть… вернее, были… два брата. Яков, старший, погиб во время Второй мировой войны. Попал в плен. Когда немцы поняли, кто у них в руках, то предложили отцу обменять Якова на большого немецкого военачальника, захваченного под Сталинградом.

Светлана замолчала, задумавшись.

- И ваш отец отказался.

- Откуда вы знаете?

- Это логично. Мужчина и политик, для которого главное - сила, не может показать слабость перед всем народом. “Сталин” ведь означает, что он из стали? Надо было соответствовать имени, которое он себе придумал. И, кроме того, ни один политик не должен злоупотреблять властью и делать исключение для своего сына, пока миллионы других русских остаются в плену. Хотя по-человечески это жестокое решение, тут я согласен.

- Я так и не смогла его простить.

- Еще бы, ведь речь идет о вашем брате. Вы смотрите на вещи как сестра, а не как политик. Это так ужасно для вас, что в конце концов вам стало казаться, будто виноват отец, а не нацисты.

- Спасибо, - прошептала она.

- А ваш младший брат? - Браджеш тоже понизил голос.

- Василий? Он умер в прошлом году. Странная смерть. Надо было добиться эксгумации, чтобы выяснить причину. Но сейчас не то время.

- Он был добрый?

- Василия я тоже любила. Очень.

- Какой именно странной смертью умер ваш брат?

Светлана шепнула, придвинувшись поближе к индийцу:

- У здешних стен есть уши. Знаете, мой брат был успешным генералом. После смерти отца, то есть десять лет назад, он заявил, что Сталина убило политбюро. Тогда брата сняли с должности и посадили в тюрьму. Потом Хрущев амнистировал Василия, но он попал из огня да в полымя: его отправили не домой, а в психбольницу в Казани, далеко от Москвы. А с ним и медсестру Машу, которая должна была за ним смотреть, агента КГБ. Она его соблазнила, и они поженились, хотя Василий был женат и так и не развелся. КГБ такое проделывал, если ему это было нужно.

- Правда? Кажется невероятным, что КГБ планировал такие вещи.

- А вы не знаете историю композитора Прокофьева и его жены? Нет? Но об этом как-нибудь в другой раз. К Василию не подпускали никаких врачей, о нем “заботилась” только Маша. Она давала ему алкоголь и наркотики… а может, и яд… и постепенно по заданию КГБ спровадила его на тот свет. Девятнадцатого марта шестьдесят второго года он умер при загадочных обстоятельствах. Никакой медицинской экспертизы не было, даже врачебного заключения не написали. И мы, его близкие, так и не знаем, от чего конкретно брат умер. Вокруг его смерти масса разговоров, неправдоподобных историй, а правду нам не сказали. Маша воспользовалась правом законной жены и быстро тишком похоронила его где-то в Казани, хотя он должен лежать на Новодевичьем кладбище, возле матери.

Индиец говорил тихо и сочувственно, потому, наверное, что Светланин голос задрожал, когда она вспомнила о могиле матери:

- Это настоящая трагедия. Я вам соболезную... Извините, но не могли бы вы, если можно, ответить - а была ли естественной смерть самого Сталина?

- Что ж, попробую. В январе–феврале, то есть за пару месяцев до смерти, отец велел арестовать своих ближайших помощников - начальника охраны генерала Власика и личного секретаря Поскребышева, прозванного “сталинским псом”. Личный врач отца, академик Виноградов, уже сидел в тюрьме, а других врачей Сталин к себе не подпускал. Поэтому, когда первого марта пятьдесят третьего работники кунцевской дачи нашли его без сознания, вызвать врача никто не решился.

- Странно, - пробормотал Сингх.

- Очень странно. Но слушайте дальше. Потом на даче собралось все правительство. К этому времени личная официантка Сталина, Мотя Бутусова, сама поставила диагноз: “его хватил удар”. Обслуга и охрана считали, что надо вызвать врача. Но министры, окружившие неподвижное тело, заявили, что нельзя сеять панику. Берия без конца твердил, что со Сталиным ничего не случилось, он “просто спит”. Потом правительство пошло на недопустимый, с медицинской точки зрения, шаг: министры сами отнесли больного в соседнюю комнату, раздели и положили в кровать. Без всяких врачей. Я знаю, что после инсульта больного нельзя двигать и уж тем более переносить. При этом врач поблизости был, но его не позвали. А на следующий день, второго марта, приехало несколько членов Академии медицинских наук. Они искали историю болезни, чтобы решить, как дальше лечить Сталина, но так и не нашли: она была в секретном хранилище в Кремле, куда по приказу отца ее запер доктор Виноградов. Когда вечером пятого марта отец умер, его тело увезли и показали уже только в гробу. Берия отдал приказ эвакуировать дачу Сталина в Кунцеве…

- Простите, что перебиваю. Берия был министром внутренних дел?

- Да, но он командовал и КГБ.

- Продолжайте, это просто невероятно, и еще раз простите, что перебил.

- При эвакуации дачи всю мебель вывезли, людей уволили, комнаты опечатали. Всем нам, кто был там, когда отец умирал, строго-настрого приказали молчать. Словно никакой дачи никогда не существовало.

Официальное заявление правительства было лживым: мол, Сталин скончался в своей квартире в Кремле. Брат Василий знал куда больше меня и в день, когда отец умер, якобы встречался с иностранными журналистами, чтобы сообщить им, как правительство во главе с Берией помогло отцу умереть. Его сразу же арестовали, а потом… тоже помогли умереть.

- А как умирал ваш отец?

- Тяжело. Ужасно. Он задыхался, пытался глотнуть воздуха. Это невозможно описать! И никакой укол, никакая таблетка не могли облегчить его страдания. И знаете, что я думаю? - прошептала она почти неслышно. - Интуиция мне подсказывает, что Берия отравил отца, что это был заговор против Сталина.

- А причина?

- Незадолго до этого отец привез из далекой провинции какого-то молодого человека и быстро продвигал его по службе. Это всех раздражало. Ясно было, что отцовский любимец вот-вот возглавит Верховный Совет. А Берия спал и видел, как бы стать преемником Сталина.

- Вы тоже в это верили?

Светлана кивнула.

Рядом появилась уборщица с ведром и мокрой тряпкой, намотанной на швабру, и принялась мыть пол, тихонько напевая “Широка страна моя родная”. Индиец проговорил задумчиво:

- Тяжкая, ужасная смерть. Так я и предполагал…

Они посидели молча. Когда уборщица ушла, оставив после себя запах хлорки, Светлана не удержалась и спросила:

- Почему вы так и предполагали?

Сингх медлил, отвечать ему не хотелось, но Светлана настаивала.

- Простите за бестактность, речь ведь о вашем отце, но мы, индуисты, верим, что добрый человек умирает легко, его душе ничто не мешает расстаться с телом.

- Да, понимаю. Нет, пожалуйста, не извиняйтесь, вы меня ничуть не оскорбили. Индуистская вера права: моему отцу далеко было до доброго человека. Но ко мне он относился хорошо… правда, только пока я была маленькой, да и то не все время. Со смерти Сталина миновало уже десять лет, но в России его по-прежнему ненавидят десятки миллионов людей. Он ведь отправил на казнь и в тюрьму даже наших ближайших родственников! Так что, как видите, просить прощения вам не за что.

- А вы? Как вам... - он не закончил фразу.

- Мне от этого очень тяжело, не скрою. Он был моим отцом, иногда относился ко мне с нежностью, называл воробышком, сам приносил мне розы или велел их мне посылать. После смерти жены… то есть когда умерла моя мать… я осталась единственной, кого он любил. Точнее сказать - единственной, кто вообще у него остался. Хотя я его чем дальше, тем больше старалась избегать, потому что рядом с ним меня охватывал страх.

Они еще немного посидели молча, а потом пошли к ее палате.

 

4

 

У двери они остановились. Оба не знали, что сказать.

- Светлана?

- Да?

- Ничего, просто…

Он все медлил, словно не мог решиться. По коридору возвращались с ужина пациенты: русские смотрели на них с осуждением, иностранцы здоровались с Браджешем, а ей приветливо кивали.

Они опять долго молчали. “Мы еще вот так вот встретимся - или опять только в столовой?” - спрашивала себя Светлана.

- Спокойной вам ночи, - Светлана наконец прервала тяготившее ее молчание, но продолжала стоять в коридоре. Он тоже. Потом она сделала шаг назад, к своей палате. Индиец не двинулся с места и все так же время от времени с кем-нибудь здоровался. Когда Светлана взялась за дверную ручку, он вдруг сказал:

- Завтра я собираюсь на экскурсию. Хотите со мной?

Светлана вздохнула с облегчением и рассмеялась. Она чувствовала, что ей очень важно еще раз повидаться с этим спокойным и улыбчивым человеком. Да, Браджеш старше ее, но как же он обаятелен! Значит, они смогут продолжить начатые разговоры!

- На экскурсию? Куда?

- По коридорам. Будем наслаждаться видами: из разных окон открываются разные пейзажи, правда, одинаково голые и серые. Их оживляют разве что вороны да последние коричневые листья, а то и первые снежинки. Природа заждалась снега… А может, мы зайдем на кухню, и я приглашу вас на пир - мы представим, что сидим на террасе ресторана.

Они договорились, что назавтра после обеда отправятся на экскурсию - смотреть октябрьские пейзажи.

 

5

 

Но на следующий день Браджеш Сингх не появился ни на обеде, ни на ужине. Не видела его Светлана и в коридоре.

- Господина Сингха перевели в другую больницу, - сказали ей в канцелярии, когда она спросила про индийца.

Теперь ей казалось, что в больнице всегда темно.

К счастью, Светлана скоро выздоровела. Вернулась домой, ходила на дочкины танцевальные конкурсы, следила за успехами сына Иосифа, медика. Бывала она и в кино (большим открытием стал для нее чешский режиссер Милош Форман). Светлана читала “Бхагавадгиту”, а дочитав, взялась за нее снова, чтобы лучше понять. Она приглашала знакомых на чай в свою большую квартиру с видом на Москву-реку. Однако ее никогда не покидало ощущение пустоты.

 

6

 

Цветущие розы, жасмин, гибискус, пение птиц, неумолчный треск цикад, а в Москве снег, слякоть. В ноябре, через месяц после выписки из больницы в Кузнецове, врачи послали Светлану в Сочи к Черному морю, поправить здоровье, подышать теплым солнечным воздухом.

В столовой ей дали место за длинным столом, где сидели одни русские; стол иностранцев был в углу у стены. Не успев даже толком освоиться, она сразу поняла, что попала на курорт для партийной элиты: вокруг одни лишь скучающие лица коммунистического начальства.

Пообедав, Светлана собиралась встать из-за стола, как вдруг кто-то сзади закрыл ей руками глаза и пропищал по-английски:

- Угадай, кто я?

- Катя, - ответила Светлана совершенно нелогично, потому что голос был вовсе не девичий, а ее пятнадцатилетней дочери Кати, с которой они попрощались утром в Москве, в Сочи быть не могло.

Неизвестный убрал руки, и Светлана увидела смеющееся загорелое лицо Браджеша Сингха. Светлана изумилась. Разве так бывает? Вот это совпадение! Впрочем, если бы она хорошенько подумала, то сообразила бы, что больница в Кузнецове направляла всех своих пациентов именно сюда, в медицинский центр на юге России, так что никакого случайного совпадения тут не было.

Они сразу отправились гулять к морю, словно и не было нескольких недель разлуки.

Светлана дала понять, что манера Браджеша здороваться показалась ей фамильярной.

- Это оттого, Швета, что у вас глаза цвета Ганга. Раньше я думал - Ганга в период дождей. А теперь вижу, что это изумрудный цвет реки в солнечный день. А Ганг течет в городе, где я родился. Так что в вас я, можно сказать, увидел родной дом, - объяснил он радостно.

Светлана сказала себе, что европеец никогда не произнес бы подобных слов - они показались бы ему пошлыми, напыщенными и сентиментальными.

- А что такое Швета? Меня ведь зовут Светлана, хотя друзья и называют Светой.

- На санскрите Швета означает “ясная, чистая, светлая”. И так короче. Так что я вас окрестил Шветой. Швета - индийское имя. Русское “светлая” восходит к санскриту. Я вас так про себя называл, пока вы были далеко.

Она улыбнулась, услышав это “пока вы были далеко”.

- Светлая? И по-русски Светлана - от слова “свет”.

Индиец, которого в подмосковной больнице Светлана видела в пижаме и халате, теперь был одет спортивно и элегантно: бежевые джинсы, белая в едва заметную коричневую полоску рубашка с расстегнутым воротом и замшевая куртка цвета опавшей листвы. В доме отдыха он поздоровел и помолодел. Светлана подивилась в душе, что в больнице не замечала его тонких черт, спокойного выражения лица, упругой смуглой кожи. Она помнила лишь его длинные руки. Хоть ростом он был и невысок, однако строен, силен и плечист, и, было заметно, сразу вызывал у людей симпатию. Немалую роль тут играли дружелюбное поведение и изысканные манеры Браджеша. Да, этот вежливый и тактичный человек поприветствовал ее несколько фамильярно, но ведь только потому, что она показалась ему близким человеком.

Они пили крепкий южный кофе и смотрели на море, куда очень быстро садилось оранжевое солнце, расплескивая свой цвет по волнам.

- Солнце цвета папайи.

- Я никогда не видела папайю, так что для меня оно цвета абрикоса.

- А сейчас небо - как зерна граната.

- А для меня - цвета спелого персика.

- Оно уже садится! Можете загадать желание! Скорее, пока солнце совсем не скрылось!

- А вы что загадали?

- Если скажу, оно не исполнится. И вы свое оставьте в тайне.

Светлана загадала, чтобы у нее снова не отобрали этого симпатичного веселого собеседника, с которым она чувствовала себя свободно и беззаботно и который знал неизвестный ей мир. Загадала, чтобы сейчас, прямо в это мгновение, время остановилось. Но потом оба эти желания она взяла обратно, потому что они показались ей легкомысленными, и пожелала, чтобы ее дети всегда были такими здоровыми и хорошими, как сейчас. А еще она страстно хотела, чтобы ее наконец перестала преследовать тень отца. Так она и не выбрала желание и, расстроившись, сказала об этом индийцу. Тот лишь рассмеялся:

- У каждого из нас столько желаний, что выбрать самое важное совсем непросто.

 

7

 

Назавтра в столовой они, сидя за разными столиками, махали друг другу и заговорщицки улыбались. Светланины соседи по столу не скрывали своего недовольства. Одна женщина, похожая на индюшку, упрекнула ее за то, что вчера она так безрассудно приблизила к себе иностранца. Светлана лишь махнула рукой; этот жест она подсмотрела у индийца. Так он отгонял все неприятное и сосредотачивался на хорошем.

После ужина Светлана рассказала другу про индюшкины слова.

- Уллу ка патта, - прошептал Браджеш и засмеялся.

- Что это значит?

- Мы так называем дураков. Уллу - это сова. В нашей культуре она - символ глупости. А патта - детеныш. Так что, когда подумаете о ком-нибудь, что он дурак, скажите ему: уллу ка патта. Но индийцам этого лучше не говорить.

Потом Браджеш обернулся к сидевшему рядом мужчине и представил его:

- Сомнатх Лахри из Бенгали, политик. Сомнатх, это Светлана Аллилуева из Москвы, переводчик и литературовед.

Лахри крепко пожал ей руку, и Светлана подумала, что, если судить по этим двоим, все индийцы беспрерывно смеются.

- Пойдемте в дендрарий? - предложил Браджеш, когда Сомнатх ушел. Он вел себя виновато, как маленький мальчик. Смеркалось, ботанический сад уже закрылся, но они прогулялись вдоль его стены. Потом сели на лавочку и принялись любоваться красным небом над пальмами сада. Наконец совсем стемнело и ожили сверчки. Смотреть стало не на что, но ни одному из них не хотелось вставать, и они просидели там до поздней ночи, прижавшись друг к другу плечами.

На следующий день оба индийца отправились со Светланой к холмам, где начинался Кавказ. Вернулись они в приподнятом настроении, все время смеялись, и идти на ужин в невеселый дом отдыха охоты ни у кого не было. Сев в одном из ресторанов у моря, троица поужинала печеной рыбой, запивая ее белым вином. Потом они бродили вдоль моря. Сомнатх расспрашивал Светлану о подробностях кремлевской жизни и остроумно комментировал ее ответы. После того как он ушел, Сингх со Светланой еще долго гуляли.

Утром Светлана отвела индийцев на рынок. Они пытались торговаться с местными продавцами, а Светлана переводила. Накупили целую кучу овощей и фруктов. Браджеш искал манго или хотя бы персики, но продавцы над ним смеялись: “Откуда в ноябре свежие персики!” - и предлагали персиковый компот в банке. Браджеш едва не подпрыгнул от радости, когда нашел у грузин нужную приправу.

- Я хочу приготовить десерт манго ласси, - объяснил он.

- Это жидкий йогурт со вкусом манго, индийское блюдо, знаете такое, Светлана? - спросил Сомнатх.

- Манго, манго, - повторяла Светлана, словно само слово могло подсказать ей вкус, вид и запах этого фрукта. - Сколько раз я бывала на каникулах и в отпуске в Грузии или здесь, в Сочи, но никогда не ела манго. Тут мы его вряд ли отыщем.

- Купим вместо манго апельсины, груши, яблоки и виноград, - решил Браджеш.

Потом в своей комнате Браджеш приготовил овощно-фруктовое блюдо: нарезал в миску вымытый кочанный салат, сверху положил ломтики персика, полил все лимоном и маслом, посыпал смесью тмина, белого, красного и черного перца, соли, мелко натертой лимонной цедры и мяты. К салату прилагались отварные ягнячьи почки с тушеными помидорами, приправленные теми же специями. Сомнатх принес две бутылки красного грузинского, и, пока Браджеш занимался готовкой, Светлана с Сомнатхом почали бутылку. Светлана объяснила индийцам, что в Грузии виноделие знали уже в эпоху неолита, то есть больше восьми тысяч лет назад. Браджеш, который сосредоточился на приготовлении еды и прежде в разговор не вмешивался, разве что шутил иногда, принялся горячо защищать индийское виноградарство:

- Оно возникло в цивилизации долины Инда. Наша традиция, конечно, не такая древняя, как грузинская, и несколько раз прерывалась из-за запретов властей...

Светлана между тем наблюдала, как Браджеш, густо посыпав готовое блюдо мелко нарезанными листьями кориандра, раскладывает его по гренкам. Светлана посоветовала Браджешу открыть в Москве индийский ресторан - с условием, что она станет там метрдотелем.

- Это бы вам быстро надоело - быть все время рядом со мной, Швета!

- Мужчины с чувством юмора никогда мне не надоедают! - возразила раззадоренная Светлана. И пока Сомнатх открывал вторую бутылку, Браджеш ласково и медленно гладил Светлану по руке.

Ужинать втроем было весело, они, как могли, растягивали удовольствие. Допив обе бутылки, не торопясь, до ночи наслаждались крепким сладким кофе с молоком, который Браджеш тоже приготовил на индийский манер. Сомнатх распрощался с ними под утро.

Браджеш и Светлана сели рядом на балконе и, прижавшись друг к другу, наблюдали, как встает солнце. Потом в состоянии, близком к горячке, они пошли гулять в только что открывшийся после ночи дендрарий. Сторож парка заметил, что женщина уже с утра выглядит усталой и часто присаживается на лавочку, а мужчина, усевшись с ней рядом, подставляет ей плечо, на котором она дремлет. Встав, они подолгу смотрели друг другу в глаза… сторожу это показалось смешным.

 

8

 

Однажды вечером женщина из соседней комнаты заметила, что после ужина Браджеш Сингх постучал в дверь к Светлане. Он принес какие-то экзотические фрукты, наверное, манго, папайю или гранат, тут соседка поручиться не могла, и еще какую-то еду “с таким запахом, что приправ туда наверняка насыпали дикое количество”. Она знала, что в тот вечер Браджеш от Светланы не выходил, а на следующее утро появился с мокрыми волосами и широко улыбаясь.

После обеда оба индийца позвали Светлану за свой столик выпить чаю, но немедленно подбежавшая официантка заявила, что это запрещено и что отдыхающие должны сидеть там, куда их приписали. Вечером стол иностранцев переставили в другой зал и заперли его на ключ.

Хотя большую часть суток Светлана проводила с индийскими друзьями, она не могла не слышать, как другие отдыхающие обсуждают ее. Хрущев, бывший тогда у власти, отстранил от дел многих старых аппаратчиков сталинской эпохи, но, не зная, как c ними поступить, оставил им все зарплаты и привилегии. Работы у них не было, однако курортными учреждениями для партийной элиты они пользовались по-прежнему, коротая в санаториях и домах отдыха свой затянувшийся на годы отпуск. А раз делать им было нечего, то время они убивали, следя друг за другом, обсуждая, осуждая, критикуя и строча “куда следует” жалобы. Теперь они объединились против Светланы.

Организационный комитет дома отдыха начал уделять индийцам гораздо больше внимания, чем раньше. Для них устроили встречу с местным главным архитектором, который продемонстрировал им двадцатилетний план развития Сочи и прочитал подробную двухчасовую лекцию. Когда он закончил, индийцы вежливо поблагодарили и рассмеялись.

- Что смешного было в моем рассказе? - несколько раздраженно спросил серьезный архитектор.

- Только то, что через двадцать лет никого из нас уже не будет в живых, - усмехнулся Сингх.

На следующий день их отвезли на дальние холмы показать чайные плантации. Члены комитета полагали, что индийцам это будет интересно, потому что вся Россия пила чай, привезенный из Индии. Но уже в машине оба индийца признались, что ни один из них не видел, как растет чай, потому что в их части Индии его не выращивают. Сначала им показали чайные плантации, потом отвели в местную школу, где пионеры повязали почетным гостям красные галстуки. Наконец, когда оба были уже без сил, им прочитали длинную лекцию о чаеводстве. Весь обратный путь усталый Лахри проспал, а Сингх - нет, потому что сорвал на плантации расцветшую ветку чая и вез ее Светлане: засни он - и веточка бы сломалась.

Ночью, когда Браджеш вернулся, они со Светланой поставили веточку в стакан с водой, и цветы потихоньку ожили. Потом индиец рассказывал, как все прошло, и она стыдилась своей страны и ее бюрократов. Он соглашался с ней, вновь и вновь повторяя “уллу ка патта”, и смеялся, пока не зашелся астматическим кашлем; сердиться он был не способен. Светлана поражалась тому, насколько уравновешенная личность ее новый друг. Когда он с чем-то не соглашался, то поднимал это “что-то” на смех. В его поведении было нечто величественное.

Рано утром после ухода Браджеша она, еще неодетая, склонилась над чайной веточкой, рассматривая раскрывающийся бутон. Зашла горничная поменять полотенце. Светлана не замечала ее и дышала на бутон, чтобы он поскорее распустился.

 

9

 

На следующий день к Светлане подселили соседку. Она хотела жить одна, поэтому пошла ругаться в администрацию - не помогло. Теперь большую часть времени она проводила в комнате Браджеша: начальство дома отдыха не решалось вмешиваться в жизнь иностранцев, потому что те могли пожаловаться в свои посольства. Однако с тех пор они точно попали в ад. Стоило ей расположиться у Браджеша поудобнее, как сразу раздавался стук в дверь: горничная то заходила вытереть пыль, то приносила фрукты, то предлагала свежую воду. Однажды вечером, когда они вдвоем лежали обнаженные на кровати, горничная вошла и принялась перестилать постель, проведя не меньше часа за стягиванием и натягиванием наволочки и пододеяльника. А как-то среди ночи им принесли совершенно ненужное приглашение на дурацкий вечер в клубе дома отдыха. Светлана старалась научиться у Браджеша быть выше всего этого, но у нее ничего не получалось. Когда она оставалась одна, к ней без стука входила тоска. Светлана нуждалась в том, чтобы Браджеш постоянно находился рядом: только он дарил ей душевный покой. Она вспоминала мужчин, которые были в ее жизни до индийца: Алексей, Гриша, Юрий, Иван Сванидзе, другие… может, она их себе нафантазировала? Может, она любила не реальных людей, а свое представление о них, в конце концов заставляя мужчин походить на придуманный ею идеал?

- Тень отца всегда со мной, не отпускает, - пожаловалась она как-то Браджешу. - Из-за него-то нас и преследуют.

- Не воспринимай все так остро, это - прошлое. Настоящее иное, в нем твоего отца нет. Не думай о нем.

Иногда она злилась на его индийскую невозмутимость.

- Как я могу о нем не думать?! Я участвую в передачах, люди узнают меня. Я же не могу отказаться от приглашений на телевидение! Ты сам видел: на улице и в столовой многие меня останавливают, чтобы сфотографироваться, и при этом прямо сияют - ах, что за прекрасный человек был ваш отец! А мне порой так и хочется сказать им: “Мой отец был массовым убийцей!” Но я молчу.

Браджеш гладил ее по волосам:

- Нет, об отце так говорить нельзя. О мертвых - только хорошее, к тому же у тебя наверняка остались о нем детские добрые воспоминания. Для тебя он был не диктатором - он был твоим отцом.

- Мой отец был убийцей.

- Это как с нацистами: на работе зверь, а дома - примерный семьянин.

- Всю жизнь я скрываюсь от него.

- Как это - скрываешься?

- Я начала избегать его с четырнадцати лет.

- Избегать можно живого, но от мертвого отца не убежишь, он - часть тебя.

- И все же я бегу. Поменяла фамилию, раньше была Сталина, теперь, по матери, Аллилуева. Но этого мало. Вся страна знает мое новое имя и знает, кто я, потому что меня видели на фотографиях и по телевизору. Мне кажется, меня все время кто-то преследует.

- У всех нас есть прошлое, которое нас не покидает. От прошлого не убежишь, как не убежишь от себя самого.

И Браджеш Сингх рассказал, что его первая жена, индианка, уже двадцать лет жила вдали от него с их двумя дочерьми. О браке договорились родители, жених и невеста до свадьбы почти не были знакомы. В оккупированной немцами Вене Сингх познакомился с еврейской девушкой, пытавшейся покинуть Австрию. Они уехали в Индию, прожили там шестнадцать лет. Потом перебрались в Лондон: жена хотела дать их сыну хорошее английское образование. Но Сингх, который не смог найти в британской столице подходящей работы, вернулся в Индию и все время скучает по сыну, ставшему талантливым фотографом.

- Это мое прошлое, и оно всегда со мной. От него часто больно и тяжко. Но наше прошлое, а семья - часть этого прошлого, продолжает жить с нами, течет в наших жилах. Бесполезно стараться избавиться от него, у нас все равно ничего не выйдет.

Светлана рассказала другу, что у нее было три мужа:

- Первые два раза я выходила замуж, чтобы уйти из Кремля, с отцовских глаз, в какую-то частную жизнь… хотя я все равно всегда оставалась под надзором... Впрочем, в случае с моей студенческой любовью, Гришей Морозовым, за которого я вышла в девятнадцать лет, это верно лишь отчасти. А вот за второго своего мужа, Юрия Жданова, сына близкого сотрудника отца Андрея Жданова, я вышла в двадцать три года и действительно только потому, что мечтала выбраться из Кремля, иных причин для свадьбы не было. С отцом мы к тому времени не выносили друг друга уже откровенно. Каждый брак продолжался не больше трех лет. От первого у меня сын Иосиф, я зову его Ося, а от второго дочь Екатерина, Катя.

- Про третьего мужа ты говорить не любишь?

- Как ты это понял? Так и есть, своего третьего мужа я стараюсь не вспоминать. Это был Иван Сванидзе, с которым мы в детстве играли здесь в Сочи на пляже, сын дяди Алеши, то есть Александра Семеновича Сванидзе, казненного по приказу моего отца. Тетя Маруся вскоре после этого умерла от горя. Никто в семье не хотел заботиться о маленьком Иване, все боялись, и его растила няня. Потом у него начались проблемы с милицией, и его посадили в тюрьму. Спустя много лет я случайно столкнулась с ним в Москве на улице; помню, это было как раз в тот день, когда он защищал кандидатскую диссертацию. Я пожалела его; кроме того, нас связывало детство. Вскоре мы поженились и прожили вместе полтора года. Иван отказывался переезжать в мою удобную московскую квартиру, раз я получила ее от коммунистического начальства. Он ошибался: я добилась от властей разрешения жить в квартире, которую выберу сама, и платить за нее самолично, из своей зарплаты переводчика; я вообще отказалась от привилегий партийной номенклатуры. Но Иван этому не верил. Все пережитое так подействовало на него, что с ним приходилось очень нелегко.

- Значит, ты вышла замуж за жертву отцовских репрессий, словно желая смыть отцовский грех.

- Но своим уходом от Ивана я так его обидела, что все оказалось напрасно.

- А ты не страдала от вашего с ним разрыва?

- После разрыва я всегда быстро прихожу в себя, - ответила Светлана нервно. И торопливо добавила: - Потому, наверно, что никто из этих мужчин не был тем самым, настоящим.

- Тебя, Швета, сложно понять. Ты легкая как перышко и притом тяжелая как камень, ты стремишься к свободе, но не можешь быть одна, ты добрая, но, кажется, умеешь быть и очень злой, - и он с улыбкой погрозил ей пальцем, словно непослушному ребенку.

 

10

 

Потом они вышли на набережную, к морю, и долго молчали. Светлана думала об истории, рассказанной другом, и о своей собственной. Когда они дошли до конца променада, она оперлась о каменную балюстраду и обернулась. Браджеш смотрел на нее широко раскрытыми глазами - более блестящими и более темными, чем всегда. Светлана интуитивно поняла, что он думает о том, что пережил с нею, что этот взгляд обращен скорее внутрь, чем вовне, и что она видится ему удивительно обаятельной, обольстительной и неповторимой. Она знала, что этот образ не похож на нее, и потому устремила взгляд на песчаный пляж.

Светлана вспомнила, как несколько недель назад Браджеш сидел среди осенних цветов в сочинском ботаническом саду, как нежно обнимал ее, каким желанным был для нее тогда. Это желание вернулось к ней вновь, сейчас, у моря. Она посмотрела на друга, чьи глаза сияли необыкновенным светом; Браджеш, обняв, привлек ее к себе.

В это мгновение к ним подошел какой-то незнакомый мужчина, поздоровался и пожал Светлане руку:

- Ваш отец был лучшим из вождей. Он превратил отсталую Россию в современную державу и выиграл мировую войну. Без него наша страна никогда не станет такой прекрасной и уважаемой, как раньше. Но я дам вам один совет... - Человек нагнулся к ее уху: - Избавьтесь-ка побыстрее от этого индуса и найдите себе русского мужа!

- Да почему? Почему тебе надо от меня избавляться? - не уставал удивляться Браджеш Сингх, когда незнакомец ушел, а Светлана перевела его слова.

Ей хотелось не разговаривать, а вернуть настроение, нарушенное случайным прохожим. Вот ведь мерзавец, ругалась она про себя. Но сцену надо было как-то объяснить, поэтому Светлана, пересилив себя, быстро проговорила:

- Хрущев, который сейчас у власти, выступает за связи русских с заграницей, так как считает их полезными. А этот человек - представитель старой гвардии, привыкшей к полной изоляции советских людей. Очередной партаппаратчик на вынужденных каникулах!

Светлана с деланым весельем закончила объяснение, наводившее на нее тоску. В глазах Браджеша она не видела больше ни того удивительного блеска, ни желания. Смехом, вернее сказать - насмешкой, Светлана пыталась скрыть свою досаду.

Назавтра Браджеш Сингх уезжал в Индию, его пребывание на курорте, где он лечил астму, закончилось, и, хотя он пытался доплатить, чтобы остаться в доме отдыха еще на несколько дней, ему этого не позволили и советскую визу не продлили. Светлана взяла Браджеша за руку, чтобы вместе пойти к нему в комнату, где, возможно, хотя бы в последнюю ночь им никто не помешает. Он положил руку Светлане на талию, потом рука спустилась на ее правое бедро. Встречные рассматривали их, оглядывались вслед. Незамеченными им бы пройти не удалось - об этой паре тут говорили.

На следующий день Светлана хотела проводить друга на поезде в аэропорт, но за ним прислали официальную черную “волгу” с водителем; в машину ее не пустили. Они держались за руки, пока шофер не захлопнул дверцу. Тогда они сцепились пальцами через окошко, но автомобиль двинулся с места. И тут Браджеш высунул голову и весело и ласково подмигнул Светлане:

- А ты не думала обзавестись четвертым мужем?

 

11

 

Спустя неделю после отъезда Сингха Светлана летела в Москву, говоря себе, что закончился очередной приятный и бодрящий курортный роман. Ей хотелось поскорее увидеть детей и знакомых, погулять по уже заснеженным в это время московским бульварам; она соскучилась по кино, театрам, концертам, по своей переводческой работе.

Но внутри нее поселилось непонятное беспокойство.

Когда восемнадцатилетний сын встретил Светлану в аэропорту, она сразу сказала:

- Я познакомилась с удивительным человеком… Он индиец. Он и правда необыкновенный.

- Что с тобой, мама?

- А что со мной такое?

- Ты изменилась.

- Я? И как же?

- Ну, не знаю, просто ты - это не ты. Смотришь на мир, как какой-нибудь поэт. И говоришь тоже по-другому.

- Что значит - по-другому?

- Ну, как тебе сказать… Как Чехов, что ли. Катя ждет тебя дома с кексом, она немного простужена.

- Не перебивай меня. Этот индиец, Иосиф, он похож на…

- Представляешь, этот кекс Катя испекла сама!

- У него на губах постоянная улыбка, он точно…

- Да о ком ты все время говоришь?

- Об этом индийце. Он точно наблюдает за всем нашим людским мельтешением откуда-то сверху. И ничто его не трогает…

- Ну, знаешь, мама, ты мне - о каком-то Ганди, который босой ходит по лужам, завернувшись с видом Будды в простыню и наблюдая за мельтешением людей, а я тебе - о Кате, мама, о нашей Кате, которая сегодня испекла свой первый кекс, чтобы порадовать тебя!

Дома Светлана поужинала с детьми куском курицы с картофельным салатом; на сладкое был кекс. Съев один кусок, она сразу потянулась за вторым, чтобы порадовать Катю. Но есть ей не хотелось, и мысли витали далеко.

Перед сном она поставила в стакан со свежей водой веточку чая, подаренную Браджешем. Цветки уже почти опали, а листья после долгой дороги помялись и завяли. Светлана придвинула стакан к окну. За ночь листья выправились, и к утру веточка выглядела вполне бодро.

Потом она переводила книги, ходила на концерты и на балет, встречалась с друзьями в кафе - в общем, жила, как раньше. Однако что-то изменилось. Теперь ничто не доставляло ей полного удовольствия.

Прямо посреди разговора Светлана частенько замыкалась в себе и задумчиво улыбалась. А стоило ей увидеть где-нибудь невысокого мужчину с темными с проседью аккуратно причесанными волосами, как она с трудом сдерживалась, чтобы не обратиться к нему по-английски.

Для возвращения утраченного равновесия она заставила себя засесть за мемуары о детстве, писала главы об отце и его окружении, переносила на бумагу сцены, годами не дававшие ей покоя. Но лишь повествуя о маме, чей образ явственно вставал перед ее глазами, Светлана ощущала глубокий душевный покой, который, впрочем, быстро сменялся неконтролируемой дрожью и вопросом: как она могла так с ней поступить?

 

12

 

Не получив от Браджеша Сингха за четыре месяца ни строчки, Светлана приказала себе: привыкни, идиллия кончилась. И все-таки несколько раз она ловила себя на мысли, что не следовало ей из Сочи возвращаться в Москву, а надо было ехать с Браджешем в Индию. Бросить все, начать новую жизнь. Светлана уже поняла, что он близок ей как никто другой и что ради таких отношений можно многим пожертвовать. Но также она знала, что уехать из Советского Союза невозможно, и поэтому старалась Браджеша забыть.

А потом специальной почтой пришел конверт из индийского посольства. Внутри оказался еще один конверт, поменьше. С конверта ей улыбались разноцветные марки с экзотическими цветами; почтовый штамп Дели, аккуратный округлый почерк Сингха, адрес индийского посла в Москве. Она нетерпеливо вскрыла конверт.

 

Дели, 7 февраля 1964

 

Дорогая Швета!

 

Ты получила мои письма? Наверное, нет, а то бы ты на них ответила. Пишу тебе через индийского посла в Москве, чтобы ты наконец имела от меня весточку. Поступи так же, хотя это и долго, и ненадежно.

Швета, я все хорошо обдумал и понял, что свои последние годы хочу прожить с тобой: у меня астма, так что да, это последние годы моей жизни, и не надо тешить себя иллюзиями. Я хочу жить с тобой, быть рядом. Хочу взять тебя в жены, если ты согласишься. Теперь, после возвращения в Индию, когда я иду по улице, во всех молодых европейских женщинах я вижу тебя, а когда нуждаюсь в совете, слышу твой голос и сразу знаю, что мне делать. Не хочу откладывать новую встречу с тобой, потому что времени у меня осталось немного. Хочу быть с тобою как можно скорее, хочу пригласить тебя в Индию, чтобы ты тут все узнала и решила, что именно предпочитаешь: жить со мной после свадьбы здесь или же в Москве. Мы все устроим по-твоему, дорогая, для меня нет ничего важнее твоего счастья.

Ответь как можно скорее, мечтаешь ли ты о нашей свадьбе так же, как я.

Я неустанно буду ждать твоего письма, Швета.

 

Целую тебя, твой Браджеш.

 

Светлана перечитала письмо во второй и в третий раз. Только после этого она вполне уверилась в том, что нежные строки и вправду прислал ей Браджеш. Она не привыкла к открытым проявлениям чувств с его стороны, обычно он выражал их веселой нежной иронией, улыбкой, прикосновением. Как ласковы были его руки… На Светлану нахлынула волна живых воспоминаний.

Идя на следующий день по заснеженному тротуару и чувствуя на лице уколы снежинок, Светлана представляла себе, как сейчас в Индии… жара, пальмы, яркие экзотические цветы… а потом она подумала про европейские города с их бульварами, с кафе, где можно согреться, где пахнет кофе, коньяком и свежими булочками, где сидят элегантные мужчины и интересные женщины в черных платьях по последней моде, о каких она не смеет и мечтать… Браджеш, в отличие от нее, все там знает, он стал бы ее гидом… эти мысли пьянили ее, и она даже не замечала, что снег под ногами успел уже превратиться в грязные лужи. Со смешанными чувствами - с одной стороны, счастье, разгоравшееся в ней, как факел, с другой - страх, что власти лишат ее возможности встретиться с другом, - входила Светлана в здание МВД.

Вечером она отправила Сингху открытку, где писала, что их делу уже дан ход. А примерно через три недели смогла сообщить ему и кое-что конкретное. Ответ Светлана послала через индийское посольство.

 

Москва, 27 февраля 1964

 

Дорогой Браджеш!

 

Я была в МВД и просила позволения жить в Индии. Мне в резкой форме отказали. (Видишь ли, власть тут переменилась. В последний раз ты приезжал к нам при Хрущеве, когда была свобода - в сравнении с тем, что установили теперь Брежнев, Косыгин, Суслов и вся эта клика консервативных коммунистов.) Тогда я попросила о краткосрочной туристической поездке в Индию, но мне отказали и в этом. Я поинтересовалась, есть ли у меня надежда поехать в какую-нибудь другую страну, лучше бы европейскую… Браджеш, ты не поверишь, но этого тоже нельзя!

Помню, ты говорил, что мы, русские, как кроты, закопались в свою нору и не вылезаем оттуда, а ты покажешь мне Индию и Европу, мы проедем по всем странам, потому что везде у тебя есть друзья. Тогда я не хотела лишать тебя иллюзий о моей стране и портить себе настроение, так что возражать не стала. Но теперь-то ты видишь, как на самом деле все обстоит с нашей кротовой жизнью?

Постарайся ты приехать ко мне, это наша единственная возможность. Напиши, как я тебе могу в этом помочь, я тоже хочу, чтобы ты всегда был рядом. Думаю, что с тобой мне не так бы досаждал весь здешний абсурд.

 

Целую, твоя Швета.

 

13

 

В переписке состояли не только Светлана с Браджешем: ее сын Иосиф в то время беспрестанно переписывался со своей девушкой, уехавшей из Москвы на учебную практику в Казахстан. И примерно через год после первого Светланиного послания Браджешу он писал:

 

7 апреля 1965

 

Дорогая Елена!

 

Привет из Москвы. Сегодня был холодный весенний день, в полдень снег на улицах начал таять, но потом опять смерзся.

Я отвозил маму в аэропорт Шереметьево, мы ездили встречать ее индийца, которому наши власти наконец-то разрешили приехать: ты же знаешь, что все эти полтора года Браджеш Сингх наталкивался на бюрократические барьеры с советской стороны. Письма приходили редко, хотя Сингх писал по несколько штук в неделю. Каким-то чудом ему удалось устроиться на работу в московское издательство переводчиком с нескольких языков.

Мы с мамой вышли на галерею, чтобы издали увидеть пассажиров из Дели. Самолет еще не сел. На балконе аэропорта стоял всего один человек, женщина, смотревшая в небо. По щекам у нее текли слезы. Мама подала ей платок, и мы оба заметили, что эта женщина (примерно мамина ровесница, лет тридцати пяти) - удивительно красивая, хотя и заплаканная. Она сказала, что ее зовут Валентина Григорьевна Невелева и что она только что попрощалась с американцем, своей первой любовью и отцом своей дочери, из-за которого при Сталине ее осудили на десять лет сибирских трудовых лагерей. Когда ее выпустили, друг нашел ее и приехал к ней в Москву, а теперь ему пришло время улетать, и она уверена, что больше его не увидит. Мама кивала головой, не пытаясь обнадежить Валентину: знала, что это напрасно. Потом с неба, прямо к ногам Валентины, опустилось перышко, наверное, галочье; женщина нагнулась за ним и отошла в сторону, чтоб остаться одной. Она забыла вернуть маме платок, но мама была явно рада, что смогла хоть что-то для нее сделать. Мне кажется, мама чувствует личную ответственность за то, что ее отец испортил Валентине жизнь. Потом приземлился самолет из Дели, и мы пошли вниз встречать маминого индийца. Из зоны таможенного контроля начали выходить женщины в сари и мужчины в элегантных темных и светлых индийских костюмах, какие носил Неру[2]. Мне вдруг показалось, что я в Индии. Тебе бы, Елена, тоже понравилось это зрелище. Когда-нибудь мы с тобой вместе съездим в аэропорт встретить самолет из Дели. Ты такое увидишь! И вот все пассажиры вышли, а Сингха все не было и не было. Я чувствовал, как нервничает мама, да и меня самого тоже уже начало трясти. Наконец я заметил, что мама машет пожилому индусу, тащившему большой чемодан. Он сразу показался мне симпатичным. Ты должна с ним познакомиться, и, когда вернешься из стройотряда, мы обязательно это устроим: у него большие добрые глаза, спрятанные за стеклами очков, и широкая улыбка. А еще он страшно образованный, прямо ходячая энциклопедия!

Однако Сингха в аэропорту ждали не только мы, но и его московские работодатели из издательства “Прогресс”, где он будет переводить с английского на хинди и обратно. Они сразу отвезли его в квартиру, которую для него сняли. Я сказал маме: “Какой смысл ему селиться непонятно где, если он скоро все равно переберется к нам? Так пусть сразу к нам и едет!” Мама посмотрела на меня так, словно подобного от меня не ожидала, и обняла. Мы перевезли Сингха к нам. Он начал распаковывать чемодан и сразу надел маме на руку маленькие часы с бриллиантами. Я в таких вещах не разбираюсь, но эти часики (скорее украшение, браслет) действительно очень симпатичные. Сингх сказал маме: “Когда меня уже не будет, часы останутся и продолжат тикать”. Мне он привез белую шелковую рубашку с индийским воротом, называется курта, а Кате - шелковое платье с ручной вышивкой. И для тебя тут тоже кое-что есть, Сингх и о тебе не забыл.

Потом я слышал, как он разговаривал с мамой. Я не подслушивал, просто дверь была открыта. Он сказал: “Швета (так он ее зовет, это, кажется, санскрит), ты видишь, мне нехорошо. Болезнь моя в Индии усилилась, а нерешенность нашей ситуации меня просто убивает. Мне нужно на две-три недели в больницу, и я не знаю, сколько еще протяну. Договор с издательством я пока не подписывал, так что хорошенько подумай, не слишком ли тебе будет тяжело, если я останусь. У меня есть друзья в Югославии, я бы мог жить и работать там и время от времени приезжать к тебе… или ты ко мне. Как думаешь?”

И тут мама взорвалась. Бедный Сингх! Он, я сразу понял, прежде никогда не видел этих ее вспышек гнева. Но мама не виновата, у нее с детства расшатанные нервы. С отцом ее приходилось нелегко, и это отразилось на всей нашей семье. Мама кричала, что она ждала Сингха больше года, а он теперь хочет уехать от нее в Югославию… и значит, все это время он просто ломал комедию! К счастью, она говорила по-русски и Сингх ничего не понимал, а то бы он обиделся, собрал чемодан и ушел. Сингх, наверное, святой. Он только обнял маму, чтобы ее успокоить, а когда она наконец перестала дрожать, тихо сказал: “Хорошо, дорогая, никуда я не поеду, раз ты хочешь, чтобы я остался. Ты замечательная. Я просто хотел сказать, что плохо себя чувствую и не хочу быть тебе обузой”.

Потом все успокоилось. Вечером мама накрыла на кухне стол, разложила и расставила всевозможные пирожки и салаты, черную и красную икру, блины со сметаной, разную копченую рыбу в укропном соусе, крабы, огурцы и оливки. Не знаю, где она все это достала. Даже на Новый год у нас не бывает такого изобилия. А на сладкое Катя испекла мраморный кекс. Сингх с мамой все время смотрели друг на друга и под столом держались за руки. Думаю, маме нужен такой мужчина, как Сингх, старше ее, но молодой духом. Кажется, она себе подсознательно выбрала этакого мужа-отца, потому что как раз отца-то ей всю жизнь и недоставало, и она чувствует, что Сингх может ее поддержать, дать чувство безопасности. Он такой веселый и такой умный! Увидишь, как тебе с ним будет хорошо. Он член компартии Индии, но не по расчету, как это бывает с нашими коммунистами, а из убеждения, что в мире нужно еще многое исправить. Он хороший коммунист и хороший человек. Мы сидели за столом как семья. Только тебя не хватало, Елена. Никогда прежде у меня не бывало чувства, что я - часть семьи, что у меня есть настоящая семья. Когда ты к нам переедешь, это чувство станет полным.

Мама хочет выйти замуж за Сингха. И Сингх на ней, конечно, хочет жениться. Они говорили об этом за ужином. Вот я и думаю, Елена: может, устроить две свадьбы одновременно - их и нашу, как тебе такая идея?

 

Целую, твой Иосиф.

 

3 мая 1965

 

Дорогая Елена!

 

Маме очень понравилась идея сыграть сразу две свадьбы. Мы обсудили это за ужином. Сингх (которого я зову Браджеш) сам мне это предложил, но сказал, что для начала ему надо оформить развод с прежней женой. А мама попробовала его отговорить. Сингх не понимал, как можно снова жениться без развода, если он до сих пор официально женат. “Это же незаконно, меня посадят в тюрьму, и это будет правильно!” - возражал он. Чтобы его переубедить, мама рассказала известную историю про композитора Прокофьева и его жену. Прокофьевы поженились по католическому обряду за границей, где композитор жил в эмиграции. Его жена Лина была испанкой. Когда они вернулись в СССР, режим маминого отца отправил Лину Прокофьеву на десять лет в лагерь. Прокофьев в это время по указанию КГБ женился на другой и вскоре умер, причем умер в тот же день, что и мамин отец: 5 марта 1953 года. Для новой свадьбы развод Прокофьеву не понадобился. А когда Лину Прокофьеву выпустили из лагеря, она не смогла считаться законной вдовой композитора, потому что закон признавал только второй, гражданский, брак, хотя в нем детей не было, а в первом их родилось двое. Поэтому единственной законной наследницей Прокофьева стала его вторая жена.

Но Сингха мама не убедила: “Советская власть была, очевидно, заинтересована во втором браке Прокофьева, - возразил он, - и это явно не наш случай, я-то для советской власти - как кость в горле”.

На следующий день мама ходила в МВД навести справки в отделе браков с иностранцами, принесла оттуда гору анкет и формуляров, и теперь мы пытаемся в них разобраться.

Это было вчера. А сегодня маме позвонили от премьера Косыгина и сказали, чтобы завтра она пришла к нему на прием. Посмотрим, что из этого получится.

 

Целую, твой Иосиф.

 

14

 

С утра Светлана была сама не своя. На встречу с Косыгиным она надела серый костюм, сверху накинула плащ-болонью. Туфли выбрала без каблуков, чтобы ничем не выделяться, чтобы не в чем было ее упрекнуть. Машину оставила у метро “Проспект Маркса”. Было четвертое мая, хмурый ветреный день. Светлана зашла в Кремль через Спасские ворота, и ее сразу охватило неприятное чувство. Тучи становились все гуще, казалось, вот-вот пойдет снег. Кремль, где она провела детство, наводил на нее ужас.

Развернуться и уйти! - сказала она себе и остановилась. Не входить сюда больше, никогда сюда не возвращаться! Но что тогда будет с Браджешем?.. Она прошла мимо здания Сената, на первом этаже которого жила много лет назад. И прожила целых двадцать лет, вспомнила Светлана с неприятным чувством. На втором этаже находились кабинеты. Туда ее дважды вызывал Хрущев. Косыгин забрал себе кабинет Сталина. Светлана дрожала, чувствовала, как потеет, боялась, что у нее прямо при Косыгине случится приступ паники. Утром она приняла успокоительное, но оно не подействовало. Эти пустые холодные стены и длинные коридоры! Нигде ни одной красивой вещи, ни следа оригинальности, думала Светлана. Что она тут делает? О Косыгине она ничего не знала и потому спрашивала себя, каким тоном с ним разговаривать. С Брежневым можно было бы начать с хоккея, Ося частенько видел его на стадионе в правительственной ложе. Ей хотелось немедленно уйти. Она смотрела на часы на стене, уродливые и примитивные… каждую минуту стрелка подпрыгивала, издавая глухой звук… такие часы были у них дома в каждой комнате. Она уже забыла эти унылые кремлевские стены и коридоры и не чувствовала никакой ностальгии, только отвращение. Надо уйти, не стану же я их уговаривать! - сказала она себе и встала. Но тут открылась дверь, и чиновник пригласил ее в кабинет Косыгина. Председатель правительства поднялся навстречу и протянул ей руку, влажную и безжизненную. Вместо улыбки на лице у него появилась гримаса. Он явно не знал, с чего начать, но Светлана не собиралась помогать ему.

- Ну что, как ваши дела? - произнес он, наконец, словно бы через силу. - Как ваше материальное положение?

- Спасибо, у меня есть все что нужно.

- Работа?

- Перевожу, но дома.

- Почему дома? Что вы имеете против коллектива?

- У меня есть семья, и она во мне нуждается.

- Так вы ушли с работы?

- Да, я болела, а по дому помочь некому. Я занимаюсь своими детьми, работаю дома, перевожу книги.

- Это вы могли позволять себе при Хрущеве, он терпимо относился к таким вещам, - сказал Косыгин с явным пренебрежением, - а мы этого терпеть не собираемся. Давайте-ка, включайтесь опять в жизнь коллектива, как все трудящиеся. Или на работе у вас были сложности?

Она поняла: этому аппаратчику объяснять что-либо бессмысленно. Чтобы преодолеть отвращение, Светлана попыталась пробудить в себе жалость к собеседнику: коллеги из политбюро не позволили Косыгину провести широкомасштабные реформы по либерализации сельского хозяйства, а ведь именно на этом он намеревался строить свою политическую карьеру. Неудивительно, что он так озлоблен. А еще и у него, и у остальных двоих в этой тройке жены - глупые и толстые деревенские тетки!.. И Светлана ответила спокойно:

- Нет, на работе сложностей не было, все относились ко мне по-доброму. Но больше я туда не хожу. Дома у меня хватает дел, да и мой муж очень болен.

На словах “мой муж” премьера словно током ударило:

- Что за чушь?! Вы молодая здоровая женщина, спортсменка! Вы что же, не могли найти себе кого-нибудь из наших, тоже молодого и здорового? Зачем вам этот старый индус, который все время болеет?

Светлана поняла, что о ней тут все известно. Значит, следят за каждым ее шагом. Косыгин между тем, не дав ей возможности ответить, продолжил тоном, не терпящим возражений:

- Мы тут, в Кремле, решительно, твердо и принципиально выступаем против ваших отношений.

Светлану так ошеломили слова Косыгина, что она не сразу нашлась с ответом. Она окинула взглядом кабинет, где раньше работал ее отец, словно ища помощи у этих стен. Тщетно. За окном виднелось желтое с белым здание Арсенала, на которое она смотрела в детстве из своей комнаты. Однако теперь Арсенал будто угрожающе нависал над нею.

- Что вы имеете в виду, что значит - против? Я точно знаю, что мои планы не встретили никаких возражений. - (Господи, это ведь было еще при Хрущеве, а сейчас совсем другая официальная линия! Ну и влипла же я!) Голос Светланы звучал твердо, она уверенно смотрела в глаза Косыгину: - Этот больной человек приехал в Москву ради меня. Что же мне теперь, выгнать его?

- Я этого не сказал, это было бы бестактно. - Косыгин отвел взгляд. - Но мы решительно не советуем вам выходить за него замуж. И не просто не советуем, а запрещаем. У него появилось бы право уехать с вами в Индию, страну бедную и отсталую. Я говорю так, потому что знаю Индию, бывал там…

Светлана попробовала прибегнуть к логике:

- Но мы не собираемся в Индию, мой муж приехал сюда, в Москву, работать. Конечно, мы хотели бы съездить в Индию или в какую-нибудь другую страну…

- И думать об этом забудьте. Вернитесь в коллектив, начните трудиться. А этот индиец - не для вас.

- Вы опоздали с советом. Этот человек приехал ко мне, он уже живет у нас и будет жить и дальше. Я его не брошу. Он приехал ради меня, так что заботиться о нем - мой долг.

- Как хотите. Но вашей свадьбы мы не допустим, выйти за него официально не позволим.

Он встал и подал ей руку.

Она сказала холодно:

- Ясно. Спасибо. До свидания.

И вновь эти бесконечные коридоры, покрытые ковровой дорожкой, стены и своды, словно готовые ее задушить. Вон отсюда! Светлана почти бежала. Прочь из проклятого Кремля! Ребенком он держал ее в плену и теперь опять хочет лишить свободы. Прочь!

Светлана спешила домой: там ее ждали нормальные люди - дети и несчастный, благородный, наивный муж. Она перешла с бега на быстрый шаг. Раздумывала, что ей надо сделать, чтобы успокоиться и начать мыслить логически. Ей хотелось домой, к семье, а еще больше - запереться одной в кабинете, чтобы писать очередную главу воспоминаний. Но Светлана знала, что не сможет этим вечером сосредоточиться на работе: ей предстояло приготовить праздничный ужин. Так совпало, что ее дочь Катя и Браджеш родились в один день. Подарков для них у нее не было, но, к счастью, оба любили сладкое. Светлана зашла в кондитерскую, которая обслуживала только советскую элиту. Кое-как собравшись с мыслями, она купила коробку конфет, шоколадный торт и несколько кусков фруктового пирога.

Когда Светлана пересказывала Браджешу разговор с Косыгиным, тот отказывался ей верить и только повторял: “Но почему, почему?”. Она, как могла, объясняла, но он все равно не в силах был понять и тем более принять сложившуюся ситуацию. Светлана ощутила, сколько мощи таится в этом маленьком больном человеке, когда он спокойно, но решительно произнес:

- Здешняя жизнь мне не нравится. Тут как в казарме или в тюрьме. Но я не солдат и не преступник. Я думал, что коммунизм - это равенство, и душой тянулся к нему. Мне необходимо объяснить компартии Индии и компартиям европейских стран, что именно происходит в СССР. Но сначала я честно напишу Косыгину, зачем я здесь, и заверю, что не доставлю ему никаких неприятностей.

Они вместе составили письмо Косыгину. Сингх день за днем ждал ответа. Но он не пришел ни через неделю, ни через месяц. Косыгин Сингху так и не ответил.

 

15

 

Семь лет тюрьмы за то, что писали книги?! - опять не мог взять в толк Браджеш, узнав про арестованных в сентябре шестьдесят пятого Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Их арест положил начало новой волне репрессий против интеллектуалов, и не только против них. Светлана рассказала, как на собрании в ее Институте мировой литературы все единогласно осудили обоих писателей, а она попыталась выступить в их защиту.

- Если мне еще выпадет счастье побывать в Индии и удастся съездить к европейским друзьям, первое, что я сделаю, это схожу в штаб-квартиры просоветских коммунистических партий и расскажу, что я здесь видел и пережил. Немыслимо, абсурдно, что такой жестокий тоталитарный режим продолжают поддерживать за границей.

 

Светлана и Браджеш проводили целые дни дома: он переводил с английского на хинди, она переводила на русский американские романы и писала книгу. Браджеш любил сам готовить ужины. Нужные приправы Браджешу привозил его друг Кауль, индийский посол в Советском Союзе.

Преследования русских интеллектуалов продолжались, и Светлана начала бояться за свои мемуары. Хотя о них знали только ближайшие друзья, она понимала, что брежневская тройка, которая теперь правила в Кремле, вернулась к методам ее отца. Это значило, что в любую квартиру могли когда угодно ворваться с обыском и перевернуть все вверх дном в поисках чего-нибудь “запрещенного”.

- Я знаю из надежных источников, что такое недавно случилось с архивом Александра Солженицына и его романом “В круге первом” и с романом Василия Гроссмана “Жизнь и судьба”. У Гроссмана даже ленту из пишущей машинки вынули, чтобы книгу не удалось передать на запад, как это было с “Доктором Живаго” Пастернака.

- Швета, нельзя рисковать, ты должна любой ценой сохранить свои мемуары. Это твой долг перед людьми и будущими поколениями читателей.

- Но как? Послать их за границу по почте я не могу, их конфискует цензура. Держать книгу у знакомых тоже небезопасно.

- Кауль! - воскликнул Браджеш. - Как же я раньше о нем не подумал?!

Назавтра они с портфелем, где лежали Светланины мемуары, отправились в индийское посольство.

Поужинали с послом Каулем и его дочерью Прити, попробовали с десяток разных блюд из маленьких мисочек, расставленных по кругу на медной тарелке тали. Потом гости предложили пройтись, и Кауль понял: есть нечто такое, о чем нельзя говорить в его прослушиваемой квартире. Во время неспешной прогулки по улочкам тихого квартала он пообещал при первой же возможности отвезти рукопись Светланы в Индию и запереть ее в сейфе своей квартиры в Дели.

 

16

 

На обед Браджеш Сингх пожарил индийские пирожки с овощами - самосы, приготовил к ним мятный соус и салат. После обеда пили чай, и Браджеш прочитал Светлане письмо из своего родного городка Калаканкара на реке Ганг. Письмо от его брата по имени Суреш было частично написано по-английски, чтобы его могла прочитать та, которую звали Шветой, новая жена Браджеша. Светлана пыталась представить себе Ганг, мечтала о нем, но знала, что увидеть его ей не удастся. Она слушала нежный успокаивающий голос Браджеша, которого всегда с гордостью называла “мой муж”, и думала о том, что Индия связана с Советским Союзом договорами и сотрудничеством, однако племянник Браджеша Динеш Сингх, министр иностранных дел индийского штата Уттар-Прадеш, перестал писать своему дяде, с тех пор как разнеслась весть, будто советские государственные органы им недовольны. Да и в Москве многие знакомые индийцы начали избегать Браджеша.

Светлана думала о том, что Браджеш работает до изнеможения и поздно ложится спать, хотя нуждается в щадящем распорядке дня. Павлов, глава английской редакции “Прогресса”, постоянно упрекал его: и норму-то он, мол, не выполняет, и хинди у него хромает. Светлана знала, что норму эту не выполнить, даже если работать сутки напролет, что Браджеш - опытный переводчик, и коллеги его работу ценят. Светлана понимала: Павлов действует так по указке сверху, от Сингха пытаются избавиться. Вдобавок Павлов был личным переводчиком ее отца в Тегеране, Ялте и Потсдаме и теперь не мог смириться с тем, что какой-то индиец стал спутником дочери его обожаемого начальника.

Как только они допили чай, Браджеш опять засел за перевод.

- Швета, почему этот Павлов меня все время критикует? Хинди он толком не знает, а делает вид, что в нем разбирается. Чей это родной язык, мой или его?

- Ничего ты, дорогой мой, не понимаешь. Систему нашу не понимаешь, которая преследует свою жертву, покуда не добьет ее.

- Что ты сказала, Швета?

- Ничего, родной, ничего не сказала…

 

17

 

Он трудился до изнеможения, переводил до поздней ночи, понимая, что иначе ему не жить вместе со Светланой. Но Павлов не унимался:

- Господин Сингх, вы опять не выполнили норму, и в вашем хинди масса ошибок. Извините, но, если хотите сохранить за собой место, вам надо доказать, что вы его достойны.

Раньше Павлов лишь укоризненно качал головой, теперь же, уходя, не прощался и всякий раз хлопал дверью.

У Браджеша продолжались приступы кашля, его пришлось отвезти в больницу в подмосковное Кузнецово. Он взял с собой перевод и работал над ним, невзирая на строгий запрет врачей. Рискуя потерять работу, 9 октября врачи и сестры принесли цветы и поздравили Светлану и Браджеша: три года назад они познакомились здесь именно в этот день.

Каждое утро на рассвете Светлана отправлялась к Браджешу и оставалась с ним весь день. Однажды он сказал ей:

- Швета, от этих таблеток меня мутит и накатывает тревога, они слишком сильные для меня. Я от них слабею. Мне нужен другой доктор, который бы прописал то, что я принимал три года назад.

Светлана зашла к врачу спросить, нельзя ли выписать пациенту более щадящее средство, но он был непреклонен, а ее приход расценил как признак недоверия. От безнадежности Светлана написала письмо Брежневу, прося разрешения уехать с тяжелобольным Сингхом в Индию. Она объясняла, что речь идет о короткой поездке, поскольку жить Сингху осталось недолго…

 

18

 

Вместо ответа она получила вызов в Кремль, но не к Брежневу, а к Суслову, третьему из правящей тройки, одному из самых консервативных коммунистов, бесцветному человеку, которого она несколько раз видела еще при жизни отца.

Суслов, худой и бледный, с лицом фанатика, начал, как Косыгин, с гримасой вместо улыбки:

- Как дела, Светлана Иосифовна? Как ваше материальное положение? Почему не ходите на работу?

Светлана отметила его волжский выговор, показавшийся ей не просто провинциальным, но и смешным.

- Все в порядке. А для института литературы и издательства я работаю дома.

- Настоятельно рекомендую вам не отрываться от людей и не замыкаться в узком дружеском кругу. Не надо вам жить на обочине общества. Будьте в контакте с жизнью, смотрите вокруг. Обращайте внимание на то, сколько прекрасного способен создать русский народ. Взгляните хотя бы на Волгоград: размах строительства и урожай в этом году такие, каких до сих пор не бывало.

Пытаясь подавить раздражение, она, опасаясь выдать себя, решила сократить разговор и сразу перейти к делу.

- Вы читали мое письмо? Могу я надеяться, что моя просьба будет выполнена?

Он посмотрел на нее с отвращением, которое не могли скрыть даже толстые линзы очков:

- Ваш отец решительно выступал против браков с иностранцами. Даже закон у нас такой был!

Светлана изо всех сил пыталась побороть гнев.

- Отец ошибался. А теперь браки с иностранцами разрешены всем, кроме меня.

Услышать такое Суслов не ожидал. Чтобы не взорваться, он так сильно сдавил карандаш, что тот сломался. Потом произнес медленно и внятно:

- Если мы отпустим вас в Индию, партия и народ нам этого не простят. Вы - наш символ, и за границу мы вас не пустим. Мы все читали ваше письмо. Вот оно у меня, видите? Мы его обсудили. Что до Сингха, пусть едет, куда ему вздумается, никто его в Советском Союзе не держит.

- Это больной человек. Он может скоро умереть. Его смерть будет на нашей совести. Я не могу допустить, чтобы он умер в Москве по нашей вине. Это будет позором для всех нас, огромным несчастьем.

- Какое еще несчастье? Какой позор? Он лежит в больнице за наш счет, этого вполне достаточно. Никто не упрекнет нас в том, что мы о нем не позаботились. А если ему суждено умереть, то так тому и быть, пускай умирает, это меня не касается.

- Вас не касается то, что из-за вас человек умрет вдали от родины?

- Я его здесь не держу. Пусть себе возвращается в Индию, а вас оставит в покое. Хотите уехать из нашего образцового государства в такую отсталую и бедную страну, как Индия, да еще и со старым больным иностранцем? И это после того, как победоносная советская власть отметила свое сорокапятилетие, после нашей победы над фашизмом и нацизмом, после того, как треть человечества встала под наши знамена? Нет. Вы должны послужить примером и начать новую жизнь с молодым и спортивным русским!

- Вы извращаете сам принцип свободы, моей свободы.

- Да, конечно, если рассматривать принцип свободы в буржуазном смысле. Но у нас другое понимание свободы. Мы понимаем свободу не как капиталисты, не как право делать все, что захочется, не думая об интересах общества. Такая свобода нужна только империалистам.

- Вы не можете выполнить последнее желание человека?

- Его - да, ваше - нет.

- Почему?

- В Индии вас ждала бы провокация.

- Что еще за провокация?

- Вы не хуже меня знаете, какая сейчас напряженная международная обстановка, какая идет борьба между двумя политическими системами. Там вас начнут провоцировать журналисты, я это точно знаю. Вскоре после войны я побывал в Лондоне и сам прошел через это. Прямо у самолета нас ждали люди с плакатами, и они кричали: “Верните нам наших жен!” Наш человек должен делать только то, что полезно и нужно обществу. А то, что дочь великого вождя Сталина отправится путешествовать по Индии с бунтующим интеллектуалом, явно не пойдет на пользу советской власти.

- Я взрослая и умею, если надо, отвечать на вопросы.

- Повторяю: вас там ожидает политическая провокация, и мы обязаны уберечь вас от нее. К тому же мы здесь для того, чтобы контролировать работу государства и защищать наш народ. Зачем нам отпускать вас? Ваш отъезд из Советского Союза нанес бы стране политический ущерб.

Светлана поняла, что продолжать разговор бесполезно. Она попрощалась и ушла.

Спала Светлана плохо, потому что знала, как разочарован будет Браджеш, когда утром она все ему расскажет.

Но на следующий день ее друг лишь улыбнулся и махнул рукой.

- Знаешь что, Швета? Поехали домой. Довольно с меня этих белых стен и белых халатов, часов посещений и разрешений. Я хочу все время быть с тобой. Лучше прожить на пару дней меньше, но зато с удовольствием. И рядом с тобой! Я и переводом-то тут занимаюсь только ради того, чтобы этот прохиндей Павлов со своей шайкой не прогнал меня: ведь тогда я тебя потеряю. Жизнь здесь не имеет смысла, а еда - вкуса. Я изучил, пока лежал, поваренные книги - других на английском тут не нашлось - и намерен нынче приготовить тебе на обед вкуснейший в мире омлет с сыром. Поехали!

<…>

 

20

 

Вновь настала осень. В саду на даче в Зубалове, где Светлана провела большую часть детства, клены, дубы и буки засияли красным, желтым и оранжевым под косыми лучами холодного осеннего солнца. Браджеш гулял под деревьями, с удовольствием слушая шорох листвы под ногами. Сегодня в гости приехал Тикки Кауль, привез разноцветные приправы и теперь без разбору сыпал их в кастрюлю с цыпленком и овощами.

- Наверное, даже в Москве запах чувствуется, - улыбнулась Берта, главная модница среди Светланиных подруг: на ней были потертые джинсы.

Глядя на друзей вокруг, Светлана мысленно перенеслась во времена детства, когда еще была жива мама, которая устраивала тут обеды для своей большой семьи и для братьев и сестер первой жены Сталина, Екатерины Сванидзе.

Особенно маленькая Светлана любила дядю Александра и тетю Марию, потому что после маминой смерти они больше всех возились с нею... Дядя с тетей никогда не расставались, и Светлана решила, что когда вырастет и выйдет замуж, то все в ее семье будет, как у них. А потом… Желая отогнать воспоминание, Светлана оглядывает гостей, смеющегося Браджеша, своих детей, слушающих пластинки, принесенные Каулем… но не получается. Воспоминание не уходит: в 1937-м, когда ей было одиннадцать, на волне массовых репрессий арестовали и дядю с тетей. Светлана узнала об этом от своей воспитательницы и пробовала заступаться за них, но отец только кричал или хлопал дверью. Сына дяди и тети отправили в детдом, не позволив Светлане забрать его к ним, в Кремль. Это стало для нее потрясением, а ведь тогда она еще даже не знала, как обстояло дело с маминой смертью. Потом ей стало известно, что дядю несправедливо обвинили, пытали, выбивая признание в том, чего он не совершал, приговорили к десяти годам лагерей в Ухте за Полярным кругом. Тетя тоже получила десять лет, но ее отправили на другой конец Советского Союза, в Казахстан. В сорок втором шестидесятилетнего дядю Александра расстреляли. Когда тете Марии прочитали дядин приговор и сообщили, что он был приведен в исполнение, с ней случился удар, и вскоре она умерла.

Светлану трясло, она собрала всю свою волю, чтобы вернуться в сегодняшний день, к гостям.

- Вот это я называю - “гастрономический калашников”! - вдохнула аромат из кастрюли Марина, маленькая хрупкая женщина с прямыми с проседью волосами до плеч.

- К столу! Lunch is ready! - созывала всех Светлана.

- А где вы оставили жену, господин Кауль? - спросила Берта, когда все уселись за стол.

- Моя жена - традиционная индуистка, она из дома-то ни ногой, не то что из Индии, - медленно проговорил Кауль.

Когда гости покончили с едой, Светлана налила всем еще вина.

- Какое самое большое зло на свете? - словно бы невзначай спросил Кауль, счищая салфеткой пятно красного соуса с белой рубашки.

- По-вашему, наверное, традиционный индуизм? - Берта положила себе еще порцию малай-кофта с рисом.

- Гёте сказал, что невежество, - медленно проговорил Браджеш, смакуя вино.

- Я согласна с Гёте. Невежество, необразованность, отсутствие интереса к другим людям - вот величайшее зло, - поддержала мужа Светлана.

- А почему именно невежество и необразованность? - тихо спросила Марина. - Почему не злоба, коварство, зависть, эгоизм, жадность, жестокость?

- Невежество, необразованность и отсутствие интереса к людям - корень всех зол, Марина.

- Но среди нацистов было много образованных людей. - Кауль вопросительно поглядел на Светлану.

- Отсутствие интереса - самое главное зло. Нацистов, даже образованных, их жертвы не интересовали. Хотя они и знали Шопенгауэра, но были невежественны в ином. Как и… - Светлана не договорила.

Некоторое время все молчали.

- Я много размышляла на эту тему и кое-что знаю, - наконец негромко проговорила Марина. - Я ведь десять лет отсидела в лагере. Выживали там, в основном, те, кто был уверен в своей невиновности, чаще всего это были люди образованные. Среди уголовников встречались настоящие чудовища, они творили с нами, политическими, жуткие вещи.

- Однажды Марина смогла добиться, чтобы ее на десять дней отпустили из лагеря, и отправилась на другой конец Сибири за своей дочерью! - с восхищением глядя на подругу, сказала Светлана.

- А как же вам, Марина, это удалось? - спросил Браджеш.

- Это было во время войны. Поезда почти не ходили, хотя два раза мне с ними повезло. А так меня попутчики подвозили, на тракторах, грузовиках… как получится. Я справилась только благодаря самоотверженным людям, которые мне посочувствовали и помогли.

- Благодаря людям, говоришь… да уж, люди… они могут тебе помочь, а могут и осложнить жизнь так, что ты словно в аду окажешься, - вздохнула Берта.

- Труднее всего приходится с теми, кого больше всего любишь, - прошептала Марина. - Дочка меня не узнала и не хотела со мной ехать. Она же была совсем маленькая, когда меня арестовали. Ее тогда отправили в интернат, и она меня не помнила. Когда я за ней приехала, директору интерната пришлось силком заставить ее идти со мной.

- А в лагере? Как дочка там обвыклась?

- В шахту она с нами не спускалась. Заключенные сшили ей тетради, записывали туда сказки, рисовали картинки. Еще мы занимались с ней пением, одна женщина даже нотную грамоту ей объясняла, а другая учила ее писать и считать… и рисовать ее научили.

- Может, имей мы в жизни общего врага, мы помогали бы друг другу и мир бы тогда выглядел иначе, - сказал Кауль своей погасшей трубке.

 

Берта и Марина вышли из дома собирать букеты из листьев. Светлана смотрела на них из окна, потом встала и тоже вышла во двор.

- Глядя на вас, я вспоминаю маму. Мы ходили с ней за грибами с плетеными корзинками. Она учила меня отличать белые грибы и подберезовики от поганок, а грузди от мухоморов. И мы тоже собирали кленовые листья, как вы сейчас! - крикнула она подругам и направилась к лесу.

Берта посмотрела на Марину и тихо сказала:

- Она до сих пор не приспособилась к реальному миру, живет в какой-то сказке, все приукрашивает.

- Да, превращает воду в вино. Это защитная реакция, Берта.

- Ни за что не хотела бы я быть дочерью Сталина!

Марина еще больше понизила голос:

- Может, Светлана и не отдает себе в этом отчета, но ей кажется, что своим самоубийством мама ее предала. С тех пор вся ее жизнь - это бесконечный поиск верности, нежности, любви и семейного очага и одновременно - цепь предательств, обманов и уходов.

Светлана между тем шла все дальше в лес, по маминым следам.

 

21

 

Было тридцатое октября. Они стояли в гостиной и смотрели из окна на Москву-реку и на голый серый пейзаж за ней, ожидающий снега, который должен был вот-вот повалить из тяжелых серых туч.

- Как тогда, три года назад в больнице, в день, когда мы познакомились и задумали бродить по коридорам и смотреть в окна, - вздохнула Светлана.

- Я помню. И мне надо сказать тебе кое-что, Швета. Сегодня я умру. Мне осталось меньше суток… - тихий голос Браджеша звучал спокойно и буднично.

- Выглядишь ты обычно, вид у тебя не слишком усталый, сильных приступов кашля сегодня не было, хотя уже почти вечер. Болтунишка ты! - Светлана улыбнулась и погладила его по руке.

Дождь за окном сменился тяжелыми хлопьями снега.

- Первый снег в этом году! - обрадовались оба.

- Снежинки тают, как человеческая жизнь, - сказал Браджеш. И, помолчав, добавил шепотом: - Ты не забудешь меня, когда я умру? Будешь обо мне помнить - хотя бы недолго?

Она подумала, что со временем, может быть, и впрямь забудет его, как забыла уже стольких людей. Разве не забвение составляет суть человеческой природы? Но тут же испугалась своей мысли и быстро ответила:

- Я никогда тебя не забуду.

- Швета, я люблю тебя. И буду ждать… где-то там. Порадуйся еще немного миру - и приходи ко мне.

- Я не смогу жить без тебя, - сказала Светлана. Она не была твердо уверена в этом, знала только, что сегодняшний вечер казался ей лучшим из всех, ею прожитых. И она проживет еще много таких вечеров, а может, и лучших!

Светлана уложила Браджеша в постель, сама прилегла рядом. Как долго они спали? Она не знала. Сквозь сон до нее донесся кашель Браджеша. Светлана дала ему сироп, потом приготовила чай с медом. Кашель не прекращался, она позвонила в “скорую”. Браджеш лежал на кровати без движения, не в силах даже шептать. Через два часа пришел врач. Было семь утра, но казалось, что еще ночь. Светлана проводила врача в спальню и вопросительно посмотрела на него. Доктор молча набирал в шприц лекарство.

- Скажите, что это?

- Инъекция строфантина.

- Не сердитесь, доктор, но строфантин слишком сильный, он бьет по сердцу и может вызвать инфаркт. В больнице его заменяли чем-то более слабым.

- У меня тридцать лет стажа, - хмуро ответил доктор. - В таких случаях надо колоть строфантин. Им пользуются при сердечной недостаточности и аритмии. Строфантин дает положительный эффект, не нагружая сердце. - Спустя минуту он добавил, обращаясь, скорее, к самому себе:

- А что, если ему станет хуже или он умрет? Обвинят меня. К тому же он иностранец, могут быть проблемы с посольством. - И сказал громко: - Я поступлю так, как положено в подобных случаях. Значит, строфантин.

Сделав укол, он подождал немного, чтобы увидеть реакцию пациента.

- Ему полегчает, гарантирую. Видите, он уже стал поспокойнее. До свидания.

Доктор ушел.

Через пять минут Браджешу действительно стало лучше:

- Швета, смотри, утро. Снег перестал, и небо зеленое, скоро выглянет солнце. Днем мы пойдем гулять по первому снегу, согласна?

- Обязательно пойдем, а пока - спи, дорогой, - она накрыла ладонью его слабые руки.

Браджеш зашептал:

- Вечный Дух обитает в граде с одиннадцатью вратами, в граде тела...

Она подумала, что муж бредит, но потом заметила, что на тумбочке все еще лежат раскрытые “Упанишады”. По вечерам он читал их, лежа в кровати или сидя в кресле.

- Вечный Дух… Сильно бьется вот здесь, здесь! - Браджеш указал пальцем на сердце. - А теперь тут, - он поднес руку к горлу. Его глаза закрылись, рука бессильно упала.

Светлана позвала сына:

- Иосиф!

- Сердце не бьется, - сказал Иосиф и поцеловал Браджеша в лоб.

“Причина смерти - инфаркт”, - констатировал вызванный врач.

<…>

 

23

 

Зеленое небо стало светлым и золотистым, день обещал быть солнечным. Меньше двух часов миновало с тех пор, как ушел врач. Индуисты верят, что люди чести умирают утром, когда встает солнце, и их души выходят из тела легко, без помех, зачастую во сне, вспомнила она.

Светлана не могла отогнать от себя мысль о смерти отца тринадцать лет назад, о страшной, мучительной смерти. Отец лежал с закрытыми глазами, с лицом сперва покрасневшим, потом почерневшим, и задыхался. Душа не могла покинуть тело, сказала она себе теперь, вспоминая об этом. Ночью, когда уже показалось, что отец перестал дышать, он вдруг открыл глаза и окинул грозным взглядом ее, Светлану, Берию, Хрущева и всех остальных. Взгляд этот был безумным, злым, полным страха смерти. А потом произошло нечто странное: отец поднял левую руку, словно проклиная всех присутствующих. Да, его жест был, несомненно, угрожающим - и все в комнате словно окаменели. В следующую секунду отец умер.

Три года назад Светлана прочитала в дневнике Браджеша: “Когда я умру, хочу, чтобы меня сожгли, а пепел высыпали в реку; религиозный обряд необязателен”. Тогда она еще спросила, что это за река.

- Ганг?

- Да, Ганг, - улыбнулся он, - но так, наверное, не получится, ведь я могу умереть за границей. Все реки одинаковы, все воды вливаются в один океан.

Она взглянула на “Упанишады”, которые по-прежнему лежали раскрытыми. На книгу падали лучи утреннего солнца. В этот последний октябрьский день утро выдалось морозным. Светлана вдруг подумала, что часа через два, как только слегка потеплеет, они с Браджешем отправятся на прогулку. Она еще не привыкла, что его больше нет.

Она думала о том, что в октябре они познакомились и в октябре же расстались, о том, что в последний год Браджеш все чаще возвращался к своим индийским корням, к философии индуизма, к древней индийской мудрости.

Мысли о муже вдруг привели Светлану к важному решению. Она села за письменный стол и написала:

 

Глубокоуважаемый Леонид Ильич, 31 октября после продолжительной болезни умер мой муж Браджеш Сингх, член коммунистической партии Индии. Прошу Вас помочь мне отдать покойному последний долг: отвезти его прах в Индию и там передать урну семье, как того требуют традиции этой страны. Я продолжаю считать, что здесь он находился из-за меня; если бы он остался в Индии, то до сих пор был бы жив. Вот почему я приняла на себя это обязательство в отношении его семьи.

 

Потом она сообщила о своем решении Иосифу, Елене и Кате:

- Браджеш - индиец, последние месяцы он не говорил ни о чем, кроме как о своей культуре и родном городе. Теперь он вернется в Индию. Я высыплю его пепел в Ганг.

 

II. Дели, Калаканкар (1966–1977)

 

1

 

Она сидела на террасе над Гангом. Все уже ушли спать: брат Браджеша Суреш, его жена Пракашвати, их сын и остальная родня. Светлане надо было побыть одной, чтобы опомниться от суматохи и нервотрепки, связанной с получением индийской визы, с самолетом до Дели, который из-за московской метели никак не взлетал… и чтобы перестать, наконец, думать о всяческих бюрократических проволочках и затруднениях, чинимых ей в столице Индии. Она едва могла поверить, что и вправду находится на берегу мифического Ганга.

Светлана смотрела на темную спокойную реку, широкую, как огромное озеро, в которой отражались сотни крупных звезд; отовсюду раздавался стрекот сверчков. Как когда-то давно в Сочи, с Браджешем, на берегу Черного моря… А давно ли? Три года и один месяц назад. Нет, времени прошло совсем немного.

Она вспомнила, как в последний вечер Браджеш положил ей руку на голову, читая вслух “Упанишады”, и как они смеялись, представляя, что Светлана - это двенадцать апостолов, слушающие Христа. Они наблюдали за первыми снежинками, летящими в свете уличного фонаря. Да, это был прекраснейший вечер ее жизни - теперь, три недели спустя, она уже в этом не сомневалась.

Индийское посольство в Москве обо всем позаботилось, достойно организовав кремацию; Светлану на церемонию сопровождал сын Иосиф, Катя с Еленой идти не захотели. Посол Кауль в тот же день передал ей урну с прахом. Значит, вот что остается от человека… немая беззащитная горстка пепла, помещающаяся в небольшой сосуд…

Светлана боялась, что ее и в этот раз не отпустят в Индию. Косыгин вновь вызвал ее к себе и для начала старательно попытался отговорить от задуманного. Он в красках описывал, как в Индии от вдовы ждут, что она совершит сати, то есть бросится в погребальный костер, на котором сжигают тело мужа, и потому в родной деревне Браджеша ее наверняка сожгут заживо. Светлана, знавшая, что обычай этот сохранился лишь в некоторых глухих индийских селениях, резко возражала. И руководящая тройка все же отпустила ее в Индию. Когда она, символ советской власти, предпочла иностранца с европейским образом мыслей русскому с советскими взглядами, ей объявили войну. А когда Браджеш умер, они обрадовались и милостиво позволили ей уехать.

 

2

 

Светлана слушала шум Ганга и думала о прахе Браджеша, который высыпали в воды реки, и о непростом путешествии в родной город мужа Калаканкар. Урну с пеплом она все часы полета до Дели держала на коленях. Теперь Светлана улыбалась, вспоминая, как шептала этому черному сосуду: “Ну вот, Браджеш, кое-что нам все же удалось: ты летишь домой, и летишь со мной, как и хотел”. В аэропорту Дели их ждала дочь Кауля Прити и Нилима, которую все звали Наггу, жена Динеша Сингха, племянника Браджеша, который был министром иностранных дел штата Уттар-Прадеш. Еще в Москве было решено, что Светлана поселится в Дели у Динеша и Наггу, потому что именно от них она получила официальное приглашение в Индию; затем они все вместе поедут в родной город Сингха, чтобы передать урну с прахом остальным членам семьи и принять участие в церемонии индийских похорон. Но не успела Светлана поздороваться с обеими женщинами, как за нее взялись сотрудники советского посольства. Ее усадили в машину, отвезли в резиденцию посла и почти насильно поселили там. Потом состоялась беседа с советским послом в Индии: Александр Бенедиктов не хотел отпускать ее к реке Ганг. Светлана еле справлялась со своими легендарными приступами гнева. И эта сдержанность была вознаграждена: после нескончаемых напряженных и неприятных разговоров посол с неохотой, но все-таки позволил ей поехать.

В тот день она отправилась изучать незнакомый город. Прошла вдоль широкого проспекта, свернула налево, в узкий переулок… В конце его кучка людей наблюдала за флейтистом: к флейте волнообразными движениями поднималась кобра. Картинка с туристической открытки из Индии, подумала Светлана и поспешила прочь.

На другой стороне улицы возвышался большой белый дом, почти дворец, с широкой лестницей. На воротах висела табличка: THE EMBASSY OF THE UNITED STATES OF AMERICA[3]. Перед дворцом стояла высокая украшенная рождественская елка. Светлана ощутила неясную, какую-то детскую тоску: ну да, сейчас же Рождество! А у нас о нем даже не знают. Рождество… соберутся нарядно одетые люди, будут смеяться, говорить тосты... Светлане вдруг страстно захотелось отметить Рождество.

Потом она вернулась туда, где ее поселили. Возвращалась тем же путем, чтобы не заблудиться, и не понимала, почему первая ее прогулка по индийской земле закончилась возле американского посольства.

Дома у Динеша, где собрались на чаепитие самые разные гости, Светлана наблюдала, как относятся раджи к тем, кто, в отличие от них, не принадлежит к высшей индуистской касте брахманов: элегантно, с некоторым даже изяществом они попросту игнорировали этих людей, смотрели сквозь них, словно те были прозрачными. К ней раджи относились хоть и без особого почтения, но все же с вниманием: потому, наверное, что она как иностранка была вне кастовой системы.

 

3

 

Спустя месяц после смерти Браджеша сын Иосиф женился на Елене, и через несколько месяцев на свет должна была появиться новая жизнь.

На второй день после приезда в Индию было решено: завтра Светлана полетит с Динешем в Калаканкар, чтобы передать семье прах. До отъезда Светлане захотелось посмотреть Дели, но для начала Прити отвела ее к своей портнихе:

- Ты будешь лучше себя чувствовать в свободном платье, какие носим все мы. Кроме того, люди будут думать, что ты здесь живешь, и не станут обращаться с тобой, как с глупенькой туристкой, ничего не знающей об Индии. А главное, мы оденем тебя по последней индийской моде, так что ты будешь похожа на киноактрису! - уверяла энергичная девушка.

Они набрали разноцветных тканей на несколько длинных индийских рубашек, а к ним - узкие и широкие брючки и несколько шелковых шарфов на плечи. Так одевались индийские молодые девушки. Светлане было почти сорок, и ей больше бы подошло сари, но она никак не могла на него решиться: как бы она в нем выглядела? Уж лучше вышитая курта до колен, которую по последней моде носили с широкими зауженными у щиколотки брюками. Прити заказала сразу пять нарядов и две пары узких брючек. Спустя два часа все было готово, и Светлану начала терзать мысль о том, как расплатиться с портнихой. Денег ей, как и любому советскому человеку за границей, разрешалось иметь очень мало, и она намеревалась потратить их на подарки детям. Однако Прити только махнула рукой - мол, не забивай голову всякими пустяками - и купила еще две пары сандалий, белые и черные, вручную расписанные яркими красками, с загнутыми кверху носами. Прямо здесь же, у портнихи, Светлана сменила свою московскую одежду на обновки. Поглядев на себя в зеркало, она загрустила о том, что сейчас ее не видит Браджеш - так шел ей этот сияющий элегантный наряд.

Потом Прити восхитительно петляла на отцовском красном спортивном “мерседесе”, который она водила еще в Москве, по узким кривым улочкам старого Дели и по широким проспектам нового Дели, забитого прохожими, рикшами, автобусами и попрошайками.

Полуголые дети бежали следом за машиной с криками: “Бакшиш, бакшиш!”

Светлана с радостью дала бы им мелочь, но Прити объяснила, что делать этого нельзя: стайка ребятишек сразу превратится в толпу, к которой присоединятся и взрослые, так что вскоре их будут преследовать уже тысячи нищих.

Хотя повсюду она замечала признаки настоящей нужды, ее привлекали и радовали разнообразные ароматы, смеющиеся лица, многоцветные одежды, царящие вокруг воодушевление и энергия. Во всем этом Светлане виделась истинная свобода.

 

4

 

На следующий день в аэропорту не было ни Динеша, ни его надменной, хоть и улыбчивой жены Наггу: Светлану не ждал ни один из членов семьи. Зато она сразу заметила Сурова из советского посольства, попытавшегося отговорить ее от утомительной поездки в Калаканкар.

- Урну мы передадим семье сами, не волнуйтесь, Светлана. Прах будет в надежных руках. А вы вместо этого займетесь осмотром достопримечательностей. Посольский шофер сегодня же отвезет вас в Тадж-Махал! Это же одно из чудес света! Подумайте только, Тадж-Махал! Красота! Ну что вам делать в маленьком пыльном городке, вернее сказать, деревне, где даже нет телефона и водопровода?!

Светлана понимала, что советское посольство обязано постоянно присматривать за ней, и потому в разговоры не вступала, а лишь ответила коротко, что хочет, чтобы ее отвезли домой к Динешу: выяснить, почему он не ждал ее в аэропорту.

- Еще слишком рано, Светлана, всего семь, они пока не проснулись.

- В Индии семь утра - это не рано.

- Почему вы в этом уверены, вы же только вчера приехали…

- Вы забываете, что я была замужем за индийцем.

Суров покорно отвез ее по названному адресу и молча подождал, пока она выйдет из машины. Он уже сдался и только спрашивал себя, как будет объясняться с послом.

Динеш принял ее, одетый по-утреннему: в шелковом европейском халате и элегантных домашних туфлях.

- Позавтракаете со мной, Швета?

Вскоре он переоделся в светлый костюм - пиджак с воротником-стоечкой, как у Неру, легкий аромат французского одеколона. Им подали по два яйца всмятку, тосты с маслом и абрикосовым джемом и чай.

- Вы предпочитаете “English Breakfast” или “Earl Grey”? - спросил Динеш.

Он объяснил, что не смог поехать в аэропорт, потому что его неожиданно вызвали к Индире Ганди… пробовал дозвониться в советское посольство, но в такую рань там никто не взял трубку, а в резиденции, где живет Светлана, телефона нет.

- Не хотите пойти со мной к Индире Ганди, Швета? Я позвоню ей и скажу, что приду с вами, она будет рада познакомиться.

- Вы забываете, Динеш, что я приехала сюда с прахом мужа, - сказала Светлана и указала на большую дорожную сумку, где лежала урна. - Я не туристка, которая ездит любоваться Тадж-Махалом и наносит визиты ведущим политикам страны.

- Ну, разумеется, я это помню. Урну вы возьмете с собой. Индире Ганди мы все объясним, ей понравится такая преданность. Она ведь и сама вдова, поэтому носит иногда белое сари без всяких украшений. Белый в Индии - цвет траура, вы знаете об этом? После аудиенции я отвез бы вас в аэропорт, где нас будет ждать Наггу.

Светлана смотрела на молодого человека, которому было не больше сорока, как и ей: огромные черные глаза, как у Браджеша. Глубокие, но при этом веселые и лучистые глаза индусов. А что, если…

- Нет, я не пойду с вами. Но, Динеш, спросите Индиру Ганди… нельзя ли мне остаться в Индии навсегда?

“Что я такое говорю?! - тут же подумала она. - Почему пожелала того, к чему раньше не стремилась? Не хочу же я и впрямь поселиться в Индии, тем более без Браджеша. Или все-таки...”

- Задайте ей этот вопрос сами, прямо сегодня. Это мой вам дружеский совет.

- Нет, как-нибудь в другой раз. Сегодня мне надо ехать в Калаканкар.

Она опасалась, что если не уедет туда тотчас же, то советское посольство попробует помешать ее поездке. А Светлана хотела доставить урну к Гангу как можно быстрее, чтобы о Браджеше позаботились, чтобы его душа обрела, наконец, покой. “Вот почему я отказалась встретиться с Индирой Ганди”, - объяснила она себе позже, на террасе над Гангом, свое нелегкое решение. Она смотрела на водную гладь, слушала шум реки, уносящей с собой звезды, и думала, что ей, возможно, никогда больше не представится шанс поговорить с Индирой… а ведь кроме нее никто не может позволить Светлане навсегда остаться в Индии. Все же нужно брать от жизни то, что она предлагает в настоящий момент, а не пытаться непременно придерживаться заранее выработанного плана.

 

5

 

Машина остановилась перед большим белым дворцом, точнее - перед огромной древней крепостью. Сколько народу! Браджеш, все эти толпы, все эти сотни индийцев пришли проститься с тобой, ты только посмотри, сколько людей тебя любило и уважало!

Мужчина небольшого роста, одетый в белое, поприветствовал ее, соединив руки: “Намасте”. Это был брат Браджеша Суреш, гораздо более темнокожий, чем Браджеш. Рядом с ним стояла в белом сари его жена Пракашвати с улыбчивым, круглым как луна лицом и их полноватый сын-подросток Сириш в белой курте. “Намасте, намасте”. Суреш взял у Светланы урну.

Несколько мужчин в белых полотняных куртах со стоячими воротниками взошли на лодки и плоты. Смеркалось, Ганг отливал серебром, на фоне его сияния чернели отражения лодок. Суреш держал урну. Светлана хотела присоединиться к ним, но ей не позволили: женщины всегда наблюдают за погребальным обрядом с берега. Когда черные контуры лодок оказались на середине величественной реки, мужчины высыпали прах в воду. Светлана прошептала: “Прощай, Браджеш, прощай, дорогой мой, никогда не знала я никого, столь же нежного и глубокого, как ты, никогда и ни с кем не была я так счастлива. До конца жизни не забыть мне последний наш с тобой вечер. Прощай, мой Браджеш!..”

Она плакала; ее била дрожь. Почувствовав на плече чью-то руку, Светлана разрыдалась еще горше - и ей стало легче. Когда она вытерла слезы, то увидела, что обнимает ее Пракашвати. Мужчины замерли на лодках посреди Ганга, склонив головы. Они стояли так очень долго, и толпы на песчаном берегу тоже не двигались с места.

- Сейчас в воду бросят цветы, - объяснила Пракашвати и прижала Светлану к себе. - Цветы поплывут по реке, далеко-далеко. Смотрите, Швета, детвора и молодежь бегут по берегу, провожая их. Так тут у нас принято.

В сумерках Светлана вместе с остальными пустила по воде маленький сосуд с зажженной свечкой. Ганг покрылся крохотными огоньками, которые медленно и торжественно поплыли к морю. Прощай, Браджеш!

Люди уходили с террас над рекой и с песчаных берегов и направлялись к дворцу раджи. Но Светлана никак не могла себя заставить покинуть Ганг, околдовавший ее, несший в своих водах цветы и огоньки, что символизировали светлую и радостную душу ее Браджеша. А еще ей не хотелось расставаться с ласковой медлительной Пракашвати, которая умела ее успокоить.

- Пойдемте к нам, Швета. Там собралось много местных. Все они уважали и любили Браджеша и пришли проститься с ним. Наггу и ее раджи они боятся, а в наш дом заходят свободно.

 

6

 

Светлана вспомнила, что Браджеш рассказывал ей о дворце, собственности раджи Динеша и рани Наггу, и о небольшой постройке рядом с ним, где жили Суреш и Пракашвати. Когда-то этот домик принадлежал Браджешу, но он подарил его брату, хотя у самого никакого жилья не оставалось. Домик окружали заросли манговых деревьев. Между ним и дворцом стоял старый индуистский храм, посвященный Кришне. В пантеоне Светлана узнала бога Ганеша со слоновьей головой и обезьяноподобного Ханумана.

Пракашвати зажгла ароматические палочки перед фотографией Браджеша, поставленной ею на низенький столик, и украсила ее живыми цветами. Потом усадила Светлану на кровать Браджеша:

- Это ваша комната. Можете жить у нас, сколько захотите. Мы рады, что вы здесь, с нами.

Светлана сидела на кровати и чувствовала рядом с собой присутствие Браджеша. Приходили соседи, садились, скрестив ноги, на ковер или прямо на пол. Пракашвати наливала им горячего чаю с молоком и пряностями, угощала сладкими молочными бурфи в съедобной золотой фольге, такой тоненькой, что она не имела вкуса. Каждый гость приходил с какой-нибудь своей историей, которую непременно хотел поведать вдове Браджеша. Они говорили на хинди, так что кому-нибудь из присутствующих всегда приходилось переводить для нее на английский. Истории были похожи одна на другую: Браджеш помогал односельчанам по вопросам сельского хозяйства, школьных дел и медицины, а еще давал добрые советы супругам, миря их. Человек не умирает, пока жива память о нем, говорила себе Светлана и в паузах между рассказами подносила к уху подаренные Браджешем часики: они тикали у нее на запястье.

Все спрашивали о последней болезни Браджеша:

- Сердце? Но как же так, ведь он уезжал в прекрасной форме, сильный, здоровый, разве что покашливал иногда! - воскликнула одна женщина, и все дружно с ней согласились.

После ужина, когда все разошлись по своим комнатам, Светлана сидела на террасе и смотрела на воды Ганга. Она потихоньку приходила в себя после утомительного путешествия (толпы в аэропорту, полет с пересадкой, потом три часа по пыльной немощеной дороге), после тяжелых дней в Дели и в конце концов после трех напряженных лет в Москве.

Светлана вспоминала разговор с Динешем перед похоронами на берегу Ганга.

- Не понимаю вас, Швета, - говорил Динеш, - неужели вы действительно хотите остаться в Индии? Но почему? Чем вам не угодила Москва?

- Вам, наверное, трудно представить себе то напряжение, в котором я жила все сорок лет. Я фактически вела двойную жизнь.

- Почему? Простите, но вы не преувеличиваете? Все мы проходим через множество напряженных моментов, можно даже сказать, что напряжение - это часть повседневной жизни. Но как дочь выдающегося главы государства…

Светлана, нервно замотав головой, перебила его:

- Одни хотели, чтобы я вела себя как дочь великого вождя, другие видели во мне ненавистную дочь массового убийцы. А я нормальная женщина, которая хочет жить, просто жить! Забыть о том, кем был мой отец!

- Индира Ганди - дочь великого государственного деятеля Джавахарлала Неру. И, как видите, она занялась политикой и стала главой государства. Вы тоже могли бы ступить на эту протоптанную дорожку.

- Я вовсе не хочу становиться политиком! - сказала Светлана, нервно прищурившись. И добавила, решив, что Динеш может расценить эти слова как признак присущей ей резкости: - Целых сорок лет мне приходилось притворяться и пересиливать себя. Я пряталась в свою частную жизнь, как солдат на войне - в бункер. Единственное, к чему я стремлюсь, это быть самой собой и жить обычной незаметной жизнью вдали от телекамер…

И в эту минуту Светлана уже точно знала, что не вернется в Дели через неделю, как того требует советское посольство. Виза у нее на месяц. Она будет жить здесь, впитывая тепло и солнце; она хочет хорошо узнать местную культуру и выучить язык местных людей. У реки, чувствовала Светлана, с ней не может случиться ничего плохого. Ганг вливал в нее силы.

 

7

 

Каждое утро она заново с радостью погружалась в индийскую жизнь. Каждое утро на рассвете она прогуливалась по огороду, зеленому оазису посреди иссохшей индийской земли, который с утра до вечера орошали водой из колодца. Потом отправлялась в сад, где собирала экзотические цветы, названий которых не знала, украшала ими фото Браджеша и заполняла вазы во всем доме. Потом завтракала на веранде, любуясь абрикосовым рассветным небом над Гангом. Завтрак был единственной трапезой, сервированной на английский манер: свежевыжатый апельсиновый сок, яйца, ветчина, гренки с маслом и джемом, чай или кофе. После завтрака Светлана сидела на террасе и разговаривала с Даду, племянницей Браджеша, или с Пракашвати, которая открывала ей совсем иное отношение к миру.

Иногда она делилась с Пракашвати своими мыслями: ей хотелось полной независимости, хотелось, чтобы русская женщина ни в коем случае не была в семье кем-то вроде прислуги.

И Пракашвати однажды сказала:

- Да, женщины на Западе хотят независимости. Но я никак не пойму для чего, Швета! Мне хорошо с мужем, и я с радостью признаюсь в том, что завишу от него и что эта зависимость нисколько меня не тяготит.

Говоря это, Пракашвати улыбалась, но улыбка в Индии - дело обычное. Светлана понимала, что женщина не кривит душой.

- Да как же можно предпочитать зависимость?

- Я люблю мужа и знаю, что его решение никогда не навредит мне.

- Я подумаю об этом, - пообещала Светлана, которая вдруг ощутила всю глубину пропасти, разделяющей две культуры.

Когда родственницы уходили по своим делам, Светлана отправлялась на прогулку - босиком или в сандалиях и в простом светлом сари, с которым уже научилась справляться, - по песчаному берегу Ганга. Сельчанки улыбались ей, кивали, покачивая огромными серьгами. Она здоровалась, сложив по-индийски руки и поражаясь тому, как идут им всем эти дешевые сари ярчайших расцветок. Иногда она пускалась с женщинами в разговоры, пытаясь объясняться на хинди и помогая себе жестами. Любимой темой для обсуждения были индийские певцы и певицы…

Время от времени Светлана ходила покупать овощи и долго выбирала самые лучшие соцветия цветной капусты, самые красные помидоры, самые желтые лимоны и самые фиолетовые баклажаны, из которых уже научилась готовить бабагануш, овощную закуску, очень напоминающую одно грузинское блюдо. Прилавки с сотнями разнообразных приправ фантастических цветов и оттенков завораживали ее, однако она боялась даже приближаться к ним: казалось, эти порошочки могли разлететься от ее дыхания.

Перед обедом она вместе с Пракашвати резала овощи и чистила лук и чеснок - в доме были и повариха, и служанки, но женщинам хотелось готовить еду своими руками и помогать другим. После обеда, состоявшего из острого овощного кари, всегда разного и всегда жгучего, риса и жареных лепешек пури, хлеба чапати и блинчиков роти, к Светлане приходил на два часа учитель хинди и санскрита из местной школы. Она училась писать и читать знаки письма деванагари и старалась усвоить простые разговорные фразы. Ее занятия наверняка понравились бы Браджешу. Молодой преподаватель обсуждал с ней и философию индуизма.

Она вспомнила фразу, которую прошептал перед смертью ее муж: “Вечный Дух обитает в граде с одиннадцатью вратами, в граде тела...”.

- Что это значит? - спросила она у учителя.

Тот задумался.

- Вечный Дух обитает в граде с одиннадцатью вратами, в граде тела... - повторил он. А потом медленно проговорил: - Когда человек сумеет овладеть этим градом, он освободится от боли и печали, он освободится от зависимости и через это достигнет полной свободы.

- Это цитата?

- Это “Упанишады”.

До самого вечера размышляла она о свободе и об освобождении. Она уже осознала, насколько важной оказалась для нее эта новая среда. Именно здесь начала она задавать себе вопросы, которые прежде не приходили ей в голову. Как жить дальше теперь, когда она узнала Браджеша и его свободную натуру, когда познакомилась с необычной жизнью индийской деревни? Да, здесь она ощущала себя полностью свободной. Но как долго продлится эта ее свобода? Что нужно сделать, чтобы и дальше жить свободной? И почему, почему несколько дней назад вырвалась у нее эта фраза: “Динеш, спросите Индиру Ганди… нельзя ли мне остаться в Индии навсегда?”.

<>

 

9

 

Светлана сидела с Даду после завтрака на террасе, с удовольствием глядя на острова на реке, следя за течением Ганга с его извивами и белыми песчаными берегами, тянущимися до горизонта. Внезапно женщины услышали во дворцовом дворе какой-то шум. Светлана едва поверила собственным глазам, увидев перед воротами дипломатическую машину.

Навстречу шел секретарь советского посольства Суров; в белых брюках и оранжевой рубашке, с небрежно падающими на лоб прядями светлых волос он напомнил ей курортника на морском побережье.

Суров тоже удивился:

- Вот это да! Светлана, как же вы изменились! Ни дать ни взять - русая индуска, если бы такие существовали в природе! Сари, звонкие браслеты, индийская косичка, красная точка на лбу, красная полоска на проборе… Не знай я, что вы здесь живете, ни за что бы вас не узнал!

Во дворе тут же появилась и Наггу со всеми своими шестью дочерьми. Она пригласила Сурова осмотреть дворец. Потом Наггу, явно обрадовавшаяся нежданному гостю, пригласила его пообедать. А перед обедом оставила их со Светланой наедине. Суров сразу перешел к делу.

- Мы поменяли вам билет. Вместо четвертого января вы сможете улететь из Индии одиннадцатого. Самолет летает раз в неделю. Как видите, мы исполняем каждое ваше желание. Вы рады?

- У меня виза до двадцатого января, и уезжать раньше я не собираюсь.

- Я сообщу об этом послу. Хотя, признаться, я вас не понимаю. Прах вы уже передали, деревенской жизнью насладились, отдохнули, выглядите прекрасно, так почему бы вам не поехать со мной в Дели?

- Это очень любезно с вашей стороны, но в Дели я пока перебираться не намерена. Мне и тут хорошо.

- Как хотите. Значит, обратно я поеду один.

- Я написала письмо своим детям. Отправьте его в Москву из Дели.

За обедом дочери Наггу то и дело переглядывались: что же будет дальше? Русское посольство явно прислало машину, чтобы увезти Светлану. Как интересно!

Суров с видимой неохотой брал с серебряного блюда овощи с кари. Наконец он распрощался, сел в машину и уехал.

Все тут же собрались вокруг Светланы:

- Швета, Швета, мы уж думали, он вас заберет!

Визит Сурова Светлана расценила как вторжение в свою частную жизнь, на свою заветную территорию. И в результате этого вторжения она перестала наслаждаться гармонией здешней жизни и природы. Ее мысли занимала теперь Москва; Светлану охватила паника. Она отменила послеобеденный урок хинди и осталась в своей комнате, где дрожала от страха. Ей не хотелось думать о Москве, о гнетущих аудиенциях в Кремле. Дети - вот единственное, что влекло ее туда. Да, она страшно скучала по детям. Но мысль о возвращении в Москву вызывала у нее чувство непреодолимого отвращения.

 

10

 

После двух недель, проведенных в Калаканкаре, Светлану стала мучить тревога: что с ее рукописью, которую она еще в Москве препоручила заботам посла Кауля? Теперь он жил в Дели, занимал высокий пост в Министерстве иностранных дел. Она решила написать ему:

 

Дорогой Кауль, у Вас ли по-прежнему моя рукопись? Не передали ли Вы ее в советское посольство? Извините, я, разумеется, шучу, но судьба мемуаров действительно очень меня волнует. Пожалуйста, если рукопись все еще у Вас, пришлите ее поскорее мне сюда, в Калаканкар, можно почтой, но лучше с оказией.

 

Кауль тут же ответил телеграммой:

 

Ну, знаете! Все это время я берегу Вашу рукопись как зеницу ока! Если Вы и дальше будете так обо мне думать, то мы больше не друзья! Посылаю ее Вам через Динеша одновременно с этой телеграммой.

 

Когда Динеш привез ей рукопись, Светлана перечитала ее и пришла к выводу, что, хотя кому-то она и может показаться местами неумелой и малохудожественной, но все же текст вышел живой и убедительный. Она не станет менять в нем ни единой буквы.

 

11

 

Наконец наступила долгожданная дата - 16 января.

В этот день Калаканкар должна была посетить премьер-министр Индии Индира Ганди: она ездила по стране, ведя свою избирательную кампанию. Первым из Дели явился Динеш Сингх в сопровождении целой процессии секретарей и охранников. Светлана его еле узнала: вместо моложавого, одетого по-западному человека она увидела индийца в традиционном, очень элегантном наряде: белые хлопчатобумажные штаны (чуридар), синий пиджак (ашкан) со стоячим воротником... Исчезла и западная манера поведения: здесь к Динешу обращались “махараджа” и оказывали ему всяческие почести. Скрестив ноги, он уселся по-индийски на тахту под портретом, где его отец был изображен со всеми регалиями махараджи. Динеша постоянно окружали люди; когда же он на минуту остался один, то с озабоченным видом сказал Светлане, что ей надо поскорее уехать в Дели: “Лучше - прямо сейчас, советское посольство очень за вас беспокоится”.

Светлане стало ясно, что Динеш, сговорившись с советскими дипломатами, старается помешать ее встрече с Индирой Ганди и отправляет ее в Дели, чтобы она не побывала на торжественном приеме в честь премьера.

- Не поеду. Я хочу быть на ужине с Индирой. Виза у меня действует еще несколько недель, посольство ее продлило, и я не собираюсь уезжать, пока виза не закончится.

Динеш вздохнул и махнул рукой, понимая, что спорить со Светланой бесполезно.

 

12

 

На площадь в облаке пыли въехал черный лимузин. Из него выпорхнула подвижная женщина в темном клетчатом сари; приветственно кивая налево и направо, она, со сложенными руками, повторяя “намасте, намасте”, сразу поспешила к кучке местной знати во главе с Динешем. Замысловатые складки сари не скрывали ее упругую походку и мягкость жестов. Она двигается, как лиса или как змея, подумала Светлана. Но вот Индира остановилась возле нее. Она была на девять лет старше; седая прядь на правом виске, уложенная веерообразно, подобно серебряному украшению, словно бы бросала лучи на черные волосы и смуглое лицо. Премьер-министр окинула взглядом ее белое сари индийской вдовы.

Потом в гостиной начался торжественный прием. Индира спросила Светлану, как ей нравится в Калаканкаре. Светлана посмотрела ей прямо в глаза и сказала решительно:

- Я хотела бы остаться здесь надолго, но мне не позволяют.

Такой ответ, особенно из уст дочери политика, показался Индире несколько наивным.

- И почему же вам не позволяют остаться здесь?

Вопрос Индиры озадачил Светлану. Вдобавок она поняла, что Динеш не говорил Индире о желании дочери Сталина поселиться в Индии. Тут вмешалась Пракашвати, которая что-то тихо сказала Индире. Светланиного знания хинди хватило, чтобы понять, что Пракашвати объясняет Индире ее ситуацию и робко просит о помощи. Индира вполголоса беседовала с обеими женщинами, а рядом в нетерпении ожидали своей очереди раджи и другие представители высших каст, съехавшиеся в Калаканкар из разных частей страны, чтобы поговорить с премьером.

Наггу пригласила всех на ужин, и Светланина аудиенция окончилась. Наггу увела Индиру с избранными гостями - раджами, рани и их высокопоставленными друзьями - в маленький салон, а прочие гости остались ужинать в большой столовой, украшенной фресками со сценами из жизни Кришны.

Светлана сидела за общим столом рядом с Даду, которую тоже не позвали в салон, хотя та и была членом семьи. Светлана улыбнулась, подумав о том, что Динешу все-таки не удалось помешать ее встрече с Индирой.

Утром Пракашвати привела Светлану на завтрак с премьером. На террасе дворца, залитой золотыми лучами утреннего солнца, в беседке между колоннами белого мрамора Динеш и Индира сидели за резным деревянным столом и пили свежевыжатый апельсиновый сок. Впервые за время, проведенное Светланой в Индии, Динеш взглянул на нее с нескрываемой враждебностью.

Индира, сделав последний глоток, собралась уходить: ее ждал следующий этап избирательной кампании. Все принялись прощаться, сложив ладони и повторяя вежливое “намасте”, а Индира вдруг импульсивно обернулась, протянула Светлане обе руки и с чувством сказала на своем британском английском с легким индийским акцентом:

- Желаю вам счастья, большого счастья, моя дорогая!

Растроганная Светлана ответила не менее эмоционально:

- А я желаю его вам!

Индира попрощалась с ней долгой улыбкой и исчезла…

 

III. Дели (1967)

 

1

 

Два месяца и десять дней провела Светлана в Калаканкаре. Когда наступил час прощания, перед домом собралась добрая половина деревни. Светлана готова была поблагодарить не только Пракашвати, Суреша, Даду, но и каждого крестьянина, пришедшего проводить ее. Она хотела бы обнять всех по очереди, прижать к себе, поцеловать, показать, как близки, как дороги они ее сердцу: настоящая семья, о которой она мечтала всю свою жизнь. Но ни к кому из них нельзя было приблизиться, распахнув объятия; все стояли со сложенными руками: “Намасте, Швета”! И от нее ждали, что, подойдя к каждому, она сожмет ладони и вложит все свои чувства в одно слово - “намасте”.

“Намасте, Пракашвати, Суреш, Даду, вы и есть моя семья, вы те, кто мне дорог! Намасте, река Ганг! Намасте, в твоих водах покоится теперь прах моего Браджеша!”

 

2

 

Весь полет из Лакхнау до Дели с промежуточной посадкой в Канпуре Светлана держала на коленях чемоданчик, где лежала ее рукопись “Двадцать писем к другу”, как держала по дороге сюда урну с прахом мужа, и улыбалась, вспоминая, сколько раз в Калаканкаре неожиданно появлялся Суров и сколько раз приходилось ей торговаться и с ним, и с советским посольством за каждую неделю в Индии. И она все-таки выторговала для себя время. Она возвращалась окрепшей, но возвращению не радовалась. Остаться здесь было невозможно, это подтвердила и сама Индира Ганди, сердечно пожелавшая ей счастья, но так для нее ничего и не сделавшая.

В Москву, где она не сможет жить как свободный человек, Светлана возвращалась лишь ради детей.

 

3

 

В аэропорту ее встретил Динеш, хотя Светлана не ожидала его там увидеть. Странно, но переполнявшая мужчину радость передалась и ей. В знак приветствия, по индийскому обычаю, он повесил ей на шею благоухающее ожерелье из свежих цветов жасмина и апельсина. Динеш говорил без умолку, был в чудесном настроении и смеялся над любой глупостью. Ей даже показалось, что смеялся он чересчур много. Потом Светлана поняла, что его смех скрывает нервозность и страх. Молодой политик не мог дождаться момента, когда Светлана наконец покинет Индию, опасаясь, что она сделает что-нибудь такое, что не понравится русским, и тогда советское посольство перечеркнет его планы и он лишится желанного поста министра иностранных дел Индии.

- Теперь-то вы обязательно поселитесь у нас, правда, Швета? - с нажимом произнес Динеш, в ожидании ее утвердительного ответа глядя на нее во все глаза.

Светлана, отметив его тон, подумала, что у себя в доме он надеется держать ее под контролем, другого объяснения его предложению нет.

- Извините, Динеш, но я остановлюсь в резиденции советского посла, - сказала она печально. - Меня там ждут.

Светлана подняла на него глаза и заметила, что ему полегчало. Потому, наверное, что теперь он за нее не отвечает.

Она села рядом с Динешем на заднее сидение белого “мерседеса”, и вскоре машина уже пробиралась сквозь центр Дели.

- Швета, да будьте же благоразумной, - бубнил Динеш, пока его водитель аккуратно объезжал старого носильщика с огромным мешком на голове и толстую селянку в белом сари, которая вела козу. - Я вот-вот устрою вам с детьми визы, вы приедете сюда всей семьей и будете моими гостями, - уговаривал он, иногда отпуская какую-нибудь простенькую шутку, чтобы ее рассмешить.

Азиаты, сказала себе Светлана, любят ребячиться, и от этого они еще симпатичнее. В болтовню о визах она не поверила. (Разве советские органы выпустят нас всех вместе, если не выпустили меня вдвоем с Браджешем? Это совершенно немыслимо.) Динешу она сказала с вежливой улыбкой:

- Вы так добры, я вам от души благодарна.

Она попросила отвезти ее пока в дом Кауля: так она условилась с бывшим послом.

Динеш кивнул и дал указание водителю.

 

4

 

Кауль предложил ей сесть в кресло и выпить стакан свежего лимонада с веточкой мяты. Сам он закурил трубку и принялся расспрашивать о Калаканкаре, но Светланин подробный рассказ слушал вполуха, явно нервничая, а потом сказал:

- На следующий год непременно приезжайте сюда вместе с детьми, мы оформим вам визу!

Светлане показалось, что она слышит эхо слов Динеша. Ее это несколько рассердило, но она попыталась справиться со своим голосом:

- Разве советские органы дадут мне визу? Вы же долго жили в Москве и отлично знаете, что всю семью за границу ни за что и никогда не выпустят. Меня не выпустили даже с моим мужем!

- Мы сделаем все, что в наших силах! Вот увидите, у нас все получится! Мы вам поможем!

- Вы-то мне, может, и поможете, но вот они - точно нет!

Кауль дымил трубкой, продолжая тянуть свою арию, и Светлана решила, что спорить с ним больше не будет. Вдруг он спросил:

- А где ваша рукопись, она у вас с собой?

Светлана постаралась скрыть испуг, вызванный этим неожиданным вопросом. Что ответить? Каулю она больше не доверяла: все индийские политики и дипломаты были связаны с советским посольством, и он, конечно, не исключение. А потом Светлана услышала собственный голос:

- Что вы, рукопись уже не у меня, я отправила ее в Париж.

Теперь черед пугаться пришел Каулю; он даже с любимой трубкой на время расстался, положив ее в большую стеклянную пепельницу и подтвердив тем самым Светланины подозрения. Она незаметно улыбнулась: итак, Кауль настолько потрясен, что его вечная трубка погасла! Она понимала, что ее ответ подсказан чувством самосохранения. Скажи она, что рукопись здесь, в чемоданчике под ногами, Кауль, пожалуй, сообщил бы об этом в советское посольство, и мемуары у нее попросту бы конфисковали…

Зазвонил телефон.

- Да-да, - кивнул Кауль с облегчением, - она здесь, да, конечно.

Вскоре дверь открылась и вошел Суров.

Кауль протянул Светлане руку:

- Итак, до встречи вечером. Прити заедет за вами, и мы все вместе поужинаем.

На прощанье он отечески потрепал ее по плечу.

 

5

 

Светлана села в черный автомобиль рядом с Суровым, и ее сразу захлестнуло чувство непреодолимой усталости и скуки. Она не хотела разговаривать и отвечала односложно: все внутри советской “волги” казалось неприятно знакомым и вульгарным. Они подъехали к советской резиденции - и опять стандартная мебель, не похожая ни на один стиль в мире, от которой она отвыкла в Калаканкаре, толстая неуклюжая вахтерша в обтягивающем платье. Повсюду на стенах - плакаты с женщиной-работницей, посвященные Международному женскому дню. Советские дипломаты жили своей собственной жизнью, где бы они ни находились, но душа Светланы противилась возвращению в эту жизнь: собрания, где ничего не решалось, вечера отдыха с культурной программой, где все только напивались... Светлана шла через двор к зданию, где должна была поселиться, и видела сидевших на лавочках в тренировочных штанах женщин, у некоторых на голове были бигуди - знак подготовки к вечернему торжеству.

Суров передал ей приглашение на обед у посла. Было уже больше двух часов, времени на переодевание не оставалось. Она только вымыла руки и пошла в том, в чем приехала - жемчужно-сером сари с зеленой вышивкой.

Когда Светлана вошла в холл посольства, все ее уже ждали. Она не могла не заметить, что русские, оглядывавшие ее с ног до головы, едва скрывали удивление и презрение.

- Так вы, значит, индианкой заделались, Светлана Иосифовна, - процедил сквозь зубы посол Бенедиктов, когда она протянула ему руку.

Светлана увидела, что и жена его смотрит на нее с высокомерием; формальной улыбке оказалось не под силу осветить маленькие глазки, заплывшие салом.

Бенедиктов пригласил к столу, ломившемуся от калорийных закусок и бутылок коньяка, виски и водки. Светлане не хотелось русской еды. За десять недель, проведенных в Индии, она привыкла к вегетарианской пище. Жена Сурова, очень красивая брюнетка, разглядывала ее любопытными холодными глазами, но, когда Светлана посмотрела на нее, быстро отвела взгляд.

- Попробуйте мясные рулетики, давайте-ка я их вам сам положу! Та-а-ак, вот вам два! И в придачу еще один! Надо же вам немножко поправиться! - выкрикивал разгоряченный алкоголем Суров.

- Спасибо, хватит. Нет-нет, больше не надо, спасибо, - повторяла Светлана. Не желая обидеть Сурова, который был ей симпатичен, она отчаянно сражалась с кусками на своей тарелке, проглотить которые была не в силах. Про себя же твердила: “Прочь отсюда! Да поскорее! Когда же наконец я смогу уйти от этих людей так, чтобы не показаться невежей?!”

- Приходите сюда вечером, Светлана! Мы отмечаем Международный женский день. Вот сегодня и начнем. Послушаем доклад, посмотрим культурную программу.

- Ее организует товарищ Сурова, - сказал посол.

Брюнетка немедленно оживилась:

- Да-да, организация культурных программ - это мое!

- За то время, что вы здесь, вам удалось узнать много индийских мест и обычаев? - спросила ее Светлана.

- Индию мы и знаем, и не знаем, - недовольным тоном произнес посол. И тут же улыбнулся: - Ну а где же десерт? Обожаю сладкое… А-а, понятно! Женщины еще с мясом не управились. Что ж, значит, подождем…

- Я вечно в разъездах, нравится мне это или нет, - перебил его Суров, - но я не жалуюсь, такая уж у второго секретаря посольства работа.

- Да, Индию мы и знаем, и не знаем, - громко повторил Бенедиктов, давая понять, что прерывать его непозволительно. Все притихли. - Мы тут все дыры облазили, во все углы заглянули: переговоры разные, торжественные открытия и всякое такое.

Он умолк, чтобы отпить коньяку. Паузой немедленно воспользовалась его жена:

- Не знаю, как остальные, а я себя в Дели чувствую, точно в ссылке. Ладно, еще годик потерпеть - и тут для нас все закончится. Затоваримся хорошенько - и больше сюда ни ногой.

За десертом, ореховым тортом со взбитыми сливками, Бенедиктов рассказывал, как он попал в Индию:

- Хрущев вытащил меня из министерства сельского хозяйства, чтобы я продвигал здесь советские трактора и комбайны. Но, главное, это, конечно, наши пятилетки!

Светлана вспомнила, как Динеш с Сурешем однажды спорили о том, может ли советское планирование работать в Индии. “Не может, - вмешалась она тогда, - оно и у нас не работает”. А Пракашвати добавила: “Единственное, что работает в сельском хозяйстве Индии, так это дождь”.

Бенедиктов тем временем подытожил:

- Тяжело мне в Индии, жарко.

Посол сел на диванчик напротив Светланы.

- Ну как, довольны экскурсией по Индии, Светлана Иосифовна?

- Да, но…

- Конечно, довольны, - перебил он, - ведь мы пошли вам навстречу и продлили срок пребывания, так что вы должны быть нам благодарны.

- Я только хочу…

- Вы просто обязаны быть счастливой.

- Да, но я бы хотела…

- Иначе это будет выглядеть как неблагодарность!

Светлана тщетно пыталась попросить у него свой заграничный паспорт, отобранный у нее прямо в день прилета в Дели в соответствии с советскими правилами. По советским законам советский гражданин вправе иметь при себе загранпаспорт только в аэропорту или на вокзале.

- Разумеется, я довольна. Я только хочу сказать, что…

- Вот и хорошо. Сами видите, мы неоднократно шли вам навстречу.

- Да, но мне бы…

- Вы придете сегодня на вечер, который я организую? - спросила брюнетка.

Вопрос прозвучал с утвердительной интонацией. Светлане опять показалось, что все присутствующие видят ее насквозь.

- Я бы с удовольствием, с огромным удовольствием, но я договорилась с господином послом Каулем, что поужинаю с его семьей.

Бенедиктов поморщился:

- Вечно этот Кауль, этот английский шпион!

Светлана вспомнила, что несколько раз читала в англоязычной индийской печати, будто Кауль, напротив, всегда выступает заодно с советским посольством.

- Я еще по Москве знакома с его дочерью, она пригласила меня и вечером за мной заедет, - вяло защищалась Светлана, стыдясь самой себя. Она была словно школьница, к которой придирается учитель, а весь класс ему поддакивает; она хочет им противостоять, но силы слишком неравны.

Супруга посла подняла рюмку с коньяком и произнесла тост:

- За Международный женский день, который мы начинаем отмечать уже сегодня, шестого марта!

У дверей Бенедиктов попрощался со Светланой:

- Завтра мы отправим вашим детям телеграмму, сообщим время прилета.

Ей этого не хотелось, да и прозвучали слова посла как угроза. Однако, набравшись решимости, Светлана произнесла просительно:

- А как же мой паспорт?

Но Бенедиктов, кажется, уже ее не слушал. Он с облегчением закрывал за нею дверь.

 

6

 

Постояв немного посреди своей комнаты, Светлана села на стул, ощутив вдруг, как она устала.

Потом она легла на кровать, прямо на покрывало. И что теперь? Послезавтра ей лететь в Москву. Значит, надо сейчас отдохнуть и дождаться Прити, которая отвезет ее на ужин к Каулям. Или все-таки стоит пойти на русскую вечеринку?

Светлана проверила чемоданчик, где хранилась рукопись ее книги. Положила сверху только самую необходимую одежду: из европейских вещей выбрала лишь лучшие, индийскую одежду оставила висеть в шкафу; опустила крышку, защелкнула замок и сунула ключ в сумочку. Чемоданчик она поставила ближе к двери; открыла второй чемодан, побольше, где лежали одежда и подарки детям: разноцветные звонкие браслеты для Кати, вышитые золотом туфельки для снохи Елены, кальян для Иосифа… индийцы называют его хукка. Светлана немного постояла над открытым чемоданом, разглядывая яркие подарки. И внезапно осознала, что в Москву ей дороги нет. Она погладила каждый подарок, закрыла чемодан и встала. Взяла маленький чемоданчик, ждавший у двери, перекинула через руку московское пальто. Спустилась было вниз, чтобы попросить дежурного на вахте вызвать такси, но побоялась, что ее спросят, куда она собралась с чемоданчиком. Опять вернулась в комнату, оставила там чемоданчик и пальто.

- Такси можно вызвать вон из той будки, - показал ей вахтер в тюрбане, - оно приедет через пять минут. Только лучше дождитесь его на улице, чтобы не пропустить!

Это ей подходило. Светлана набрала номер такси. Некоторое время ушло на то, чтобы дозвониться, потом несколько раз пришлось объяснять, что машина должна подъехать к резиденции посла, а не к зданию самого посольства.

Светлана стояла на улице. Она вдруг поняла, что не принимала этого решения, оно пришло к ней само, - она лишь послушно следовала указаниям крылатого ангела, который, погрозив ей пальцем, велел не возвращаться в Москву.

А потом появилась машина; за рулем - водитель в оранжевом тюрбане, рядом с ним - человек в тюрбане розового цвета: делийское такси.

- Секундочку, я только сбегаю за вещами и сразу вернусь! - крикнула Светлана, нервным жестом указывая на здание.

- Не волнуйтесь, госпожа, - сказал водитель, а второй обнажил красные от жевания бетеля зубы, изображая улыбку.

Вскоре Светлана уже возвращалась, держа в одной руке чемоданчик и дамскую сумку, а во второй, через которую было перекинуто пальто, - свой заграничный паспорт, тот самый, который никак не хотел отдавать ей товарищ Бенедиктов. Видно, он так обрадовался, что Светлана наконец возвращается в Москву, что сделался уступчивее: паспорт с вложенной туда визитной карточкой посла она нашла на кровати в своей комнате.

Такси ждало ее с включенным двигателем. Светлана несколько опасливо забралась внутрь и положила чемоданчик на колени:

- В американское посольство. Знаете, где это?

 

7

 

Она поднималась по ярко освещенной лестнице и чувствовала себя как на сцене: никуда не укрыться от глаз зрителей. Ноги у нее подкашивались, так что она еле добралась до дверей.

В холле ее встретил молодой голубоглазый моряк.

- Закрыто, мадам, приходите завтра!

Светлана помахала красным советским паспортом, который все еще держала в правой руке. Тогда моряк присвистнул:

- Вот оно что! Ну, это совсем другое дело!

Моряк перестал разглядывать ее во все глаза и начал действовать. Представился ей: “Роджер Керк, очень приятно”, завел в маленькую комнату, усадил за невысокий деревянный столик:

- Сейчас вернусь!

Очень скоро Роджер Керк появился с бумагой и ручкой и попросил Светлану написать автобиографию. Светлана пожаловалась на чудовищную мигрень, и моряк принес ей чашку чаю и аспирин:

- Напишите свою биографию, коротко и четко. После этого будет принято решение, впускать вас в Соединенные Штаты или нет. Я оставлю вас одну, чтобы вам легче было сосредоточиться. Свой багаж доверьте мне, я о нем позабочусь, пока вы пишете. Вы, конечно, понимаете, что то, что вы напишете, может коренным образом изменить вашу судьбу?

И он ушел.

Светлана принялась писать:

 

Я родилась в Москве 28 февраля 1926 года. Мой отец - Иосиф Сталин, моя мать - Надежда Аллилуева. Моя мать умерла в ноябре 1932 года, и до шестнадцати лет я не знала, что она покончила с собой...

 

Светлана писала свою биографию, отхлебывая чай, и все больше успокаивалась:

 

Мой брат Яков был взят в плен немцами в августе 1941 года в Белоруссии. Когда мой отец был в Берлине в 1945 году, участвуя в Потсдамской конференции, ему сказали, что, перед тем как американцы освободили лагерь, Яков был расстрелян немцами. Однако, вопреки всякой логике, жена Якова, его дочь и я верим, что Яков выжил и живет где-то, как это случилось со многими русскими военнопленными. Второй брат, Василий, был летчиком и после Второй мировой войны стал генералом и командующим московской авиацией. Но после смерти отца он был арестован, так как не переставал утверждать, что отца убили соперники. Новым вождям нужно было от Василия избавиться, и они его изолировали. Он оставался в тюрьме до 1961 года, когда был освобожден Хрущевым, и вскоре после этого умер - от алкоголизма и из-за подорванного за восемь лет заключения здоровья.

 

Светлана писала на одном дыхании, потому что знала все факты, а систематизировать их для нее труда не составляло. По ее жилам растекалось такое невероятное спокойствие, какое ей доводилось испытывать, лишь глядя на Ганг. Она писала, едва различая сквозь слезы лист бумаги перед собой. Будь что будет, решение уже принято.

Начинается новая жизнь. Она сможет говорить, что думает, говорить правду и жить жизнью нормального человека, а не дочери диктатора.

Описала она и свою с Браджешем историю. И продолжила:

 

Сначала я думала о том, чтобы остаться в Индии, потому что Индия была моей давней любовью: прежде всего, благодаря учению Махатмы Ганди о жизни в правде и ненасилии, о пассивном сопротивлении; именно это было и остается моей философией, а вовсе не коммунизм. Коммунизм - это насилие. Но остаться в Индии оказалось невозможно: ни индийские, ни советские органы мне этого не разрешили.

 

Светлана дописала; казалось, она рассказала все, что было для нее важным. Вышло пять густо исписанных страниц. Она с облегчением вздохнула и позвала моряка; тот отнес листки своим начальникам, чтобы они решили, как быть со Светланой дальше.

Она еще не осознавала, до чего хрупка ее ситуация: мало кто из дипломатов или политиков готов был бы взять на себя ответственность за ухудшение и без того сложных и напряженных отношений между США и СССР из-за одной-единственной человеческой жизни. К тому же Светлана не была рядовой советской гражданкой.

Голубоглазый моряк вернулся в комнатку и, пока начальство совещалось, завел со Светланой беседу. Его интересовало, что она думает об Индии. Светлана призналась, что хочет когда-нибудь вернуться в эту страну и построить больницу в городке Калаканкар на берегу Ганга.

- На какие же деньги? - спросил моряк с улыбкой.

- Я написала книгу.

- А, книгу! - он снова присвистнул, как тогда, когда увидел ее советский паспорт.

- Надеюсь, в Америке мне удастся ее издать. Думаете, получится?

- Издать книгу? Ну, конечно! Даже не сомневайтесь!

- А на вырученные за нее деньги я смогу построить и содержать больницу.

Беззаботные улыбки Керка действовали на Светлану как бальзам. Она и понятия не имела о том, что за черные тучи сгущаются над ее головой. Зато Роджер Керк, только что слышавший, что говорят о сложившейся ситуации его начальники, отлично все понимал и, жалея Светлану, старался скрасить ее пребывание в посольстве.

- Когда у вас в Америке выйдет книга, вы пришлете мне экземпляр с автографом? Не забудьте, меня зовут Роджер Керк.

 

8

 

Боб Рейл, второй секретарь посольства, проводил Светлану в аэропорт. Чтобы не расстраивать ее, он не стал объяснять, какую бомбу замедленного действия подложила она дипломатам, решив эмигрировать не только на территорию американского посольства в Индии, но и в сами Соединенные Штаты. Десятки высших мидовских чиновников в Вашингтоне в это самое время ломали голову над тем, стоит ли давать политическое убежище дочери Сталина. Боб Рейл только коротко рассказал ей, что именно было решено на этот момент: пока Светланин вопрос рассматривается, ее надо вывезти из Индии.

 - Вы понимаете, Светлана, что сжигаете за собой мосты? Подумайте, готовы ли вы на такой шаг?

- Я обо всем подумала.

- Мы вам ничего не обещаем. Надо основательно изучить вашу проблему.

- Я понимаю и готова рискнуть.

Боб Рейл взглянул на нее с симпатией.

В аэропорту таможенница, индуска в сари, взяла их паспорта, заглянула в них - и спустя пять минут Светлана получила индийскую выездную визу. Никто ни о чем не спрашивал, и она спокойно прошла в зал ожидания. “Теперь все легально, - подумала она с радостью. - Какое счастье, что посол Бенедиктов вернул мне паспорт! Без него было бы куда сложнее”. Боб Рейл усадил ее в кресло в отдельной комнате, принес бутерброд с сыром и большой бокал красного вина.

- Подкрепитесь. Вам станет лучше!

Светлана чувствовала, как сладкое вино проникает в ее тело, наполняя силой каждую его клеточку. Рейл наблюдал за ней:

- Вы оживаете прямо на глазах! - И он принес еще сладкий индийский кофе с молоком и вафли.

Потом объявили их рейс, и она вместе с Рейлом пошла к самолету. Индианка в сари сложила ладони, прощаясь: “Намасте!”

И Светлана сложила перед нею ладони так, словно эта женщина была воплощением всей Индии: “Намасте!”

Потом она поднялась в самолет и села у окошка рядом с Рейлом.

 

IV. Рим, Фрибург, Цюрих (1967)

 

1

 

9 марта 1967

 

Дорогая Катя, дорогой Иосиф, дорогая Елена!

 

Пока что я счастливо добралась до Рима. В аэропорту меня приветствовал маленький лысый и улыбчивый чиновник индийского посольства; он настойчиво просил меня вернуться в Индию - мол, там министр иностранных дел прямо сегодня выдаст мне визу. Я догадалась, что за этим стоит советский посол Бенедиктов, заметивший, что я вырвалась из его когтей. Ведь когда я утром долетела до Рима, в Индии была уже вторая половина дня. Этот чиновник, показавшийся мне симпатичным, предложил, чтобы я передала ему письмо для вас, дети, а он из Рима отправит его в индийское посольство в Москве, чтобы миновать цензуру. Письмо у меня было готово, там я объясняю вам, почему мне пришлось пойти на этот шаг. Оно, наверное, уже у вас, или вы вот-вот его получите. Правда, Боб Рейл, второй секретарь американского посольства, усмехнулся, когда индиец унес письмо, и заявил, что очень удивится, если оно, дети, до вас доберется. Мол, надо было дать письмо ему, Бобу Рейлу, но я совершенно не хотела добавлять ему хлопот. Может, он и прав, и этот индиец продался русским, но я торопилась поскорее рассказать вам, почему я не вернусь в Москву и почему мы еще очень долго не увидимся. Хотя мыслями я все время с вами, даже не сомневайтесь! Боб Рейл был уверен, что в американском посольстве в Риме мне дадут въездную визу в США и что он купит мне билет и посадит в самолет, чтобы через восемь часов я приземлилась в Нью-Йорке. Но все обернулось иначе. В Риме нас ждал неприятный сюрприз. Американское посольство получило приказ из Вашингтона с визой не торопиться, а сначала внимательно изучить причины эмиграции Светланы Аллилуевой и ее планы на будущее. А пока, мол, пусть она остается на нейтральной территории. Разведка якобы следит за каждым моим шагом, и Запад боится, что русские меня похитят; поэтому рядом со мной постоянно должен быть представитель той страны, где я в настоящий момент нахожусь. Но наиболее компромиссный вариант - это если бы мадам Аллилуева все спокойно обдумала и вернулась в Москву.

Такое вот нас в Риме ждало разочарование. Однако правда и то, что в американском посольстве в Дели никто мне ничего определенного не обещал: только помочь уехать из страны и начать рассматривать мое дело.

В Риме я тайно. Мне ни под каким видом нельзя выходить на улицу. Меня поселили в маленькой однокомнатной квартире с крохотной кухней и ванной. Еду мне каждый день кто-нибудь приносит. Так что Рим я видела только по дороге из аэропорта. Боб приходит сюда каждое утро и весь день занят тем, что распутывает по телефону мое дело. Еще он часто ходит в американское посольство. За эти несколько дней в Риме мы с Бобом Рейлом успели подружиться, и он доверительно сообщил, что советское правительство не поленилось срочно разослать инструкции в свои посольства по всему миру, чтобы те проинформировали СМИ, будто Светлана Аллилуева полусумасшедшая, она не знает, что делает, не знает, что говорит, поэтому верить ей нельзя, а добрая половина того, что она скажет - ложь. Это известие прокатилось по всему западному миру. Боб расставил правильные акценты, объяснив все как есть: Аллилуева - нормальный человек, она терпеливо ждет, что с нею станется, понапрасну не плачет и не жалуется, а, напротив, соблюдает правила, переносит все с юмором, пребывает в хорошем настроении и целыми днями тихонько читает.

Да, он прав, дни я провожу за чтением. Боб приносит газеты и журналы, а еще он подарил мне “Доктора Живаго”, прочитать которого прежде я не могла. “И вот еще что, - рассказывал Боб, когда мы вместе ужинали на кухне и я училась наматывать спагетти на вилку, представляя, будто мы сидим в уютном ресторанчике где-нибудь в Трастевере, - Джордж Кеннан, бывший посол США в СССР, проживший в Москве девять лет, удивился, когда ему позвонили из Вашингтона и попросили сказать что-нибудь о Светлане Аллилуевой, политбеженке, просящей убежища в Соединенных Штатах; он ответил, что не знает такого человека”.

Это правда, советское правительство держало меня в полной изоляции, так что я не имела возможности общаться с дипломатами и никто меня не знал.

В конце концов, мне предложила трехмесячную визу Швейцария. Я должна была добраться до римского аэропорта, точнее сказать, до малолюдного кругового объезда неподалеку от него. Автомобили долго кружили вокруг альпийской горки с пальмами, пока мы не опознали друг друга и я не пересела в машину швейцарцев. Их представитель был очень любезен, а его секретарша держала в руке печать, чтобы проштамповать мой паспорт. Мы все трое от души смеялись над этой детективной историей. Потом машина должна была подвезти меня прямо к трапу самолета. Но как только она туда подъехала, поступило распоряжение вернуть меня к зданию аэропорта. Водитель высадил меня у какого-то темного строения. Нигде не было ни души, никто не пришел мне на помощь, а уже смеркалось. Я, не зная, что делать, уселась на ступеньки и принялась ждать. Спустя примерно три четверти часа Боб Рейл отыскал меня там и сказал, что самолет в Женеву был битком набит журналистами и телекорреспондентами, которые как-то пронюхали, когда и куда летит Аллилуева. Боб отвел меня на квартиру одного итальянского полицейского, который предложил нам переждать у него до завтра. Мы попросили по глотку виски, и Боб начал названивать по телефону. Оказалось, мы летим первым утренним чартером. Так что мы сели на стулья и продремали до рассвета.

А потом мы поднялись в воздух и полетели к заснеженным розовым, залитым солнцем Альпам.

 

Целую вас всех троих, ваша мама.

 

2

 

12 марта

 

Дорогие дети!

 

Не успела я в Женеве выйти из самолета, как на меня накинулись журналисты с криком: “Вы будете просить убежище в Швейцарии?”, “Вы вернетесь в СССР?”, “Каковы причины вашей эмиграции?” Я сбежала, заперлась в туалете и какое-то время не показывалась. Потом я попрощалась с Бобом Рейлом, который летел в Вашингтон, чтобы отчитаться там перед правительством, а оттуда - обратно в Дели. Мне было жалко, что он больше не будет моим спутником. Боб с его чувством юмора спасал меня от тоски, так что я решила последовать в будущем его примеру и во всем подмечать прежде всего комическую сторону.

В аэропорту меня ждал Антонино Яннер из швейцарского МИДа. Дети, он говорит на шести языках! Пока мы ехали в его машине, он объяснял, что Швейцария дает мне трехмесячную визу, а с ней и возможность отдохнуть, посмотреть страну; ко мне будет приставлена охрана, чтобы “кто-нибудь” (и мы знаем, кто!) меня не похитил или еще как-то не навредил, но я должна воздержаться от любой политической активности, “включая интервью журналистам и издание книг”. Я кивнула, что согласна. Потом он спросил, хочу ли я связаться с советскими органами, а я воскликнула: “Нет, только не это!”. Яннер говорил со мной спокойно, и я тоже успокоилась, поняв, что он не давит на меня, а просто хочет узнать мое мнение.

В этом и состоит различие между мною и западными людьми: я воспринимаю самый невинный вопрос как приказ: я должна куда-то идти, с кем-то говорить, кого-то слушаться - а здесь вопросы задают лишь для того, чтобы выполнить мое желание. Они привыкли иметь дело со свободными людьми, а я - с теми, кто свободы никогда не знал.

 

Целую вас, ваша мама.

 

3

 

17 марта

 

Дорогие дети!

 

Первые сутки я провела в маленьком горном отеле в Беатенберге. Он называется “Юнгфрау”, и из окна действительно видна сама гора Юнгфрау. Но пошел снег, быстро стемнело, и метель скрыла ее. Мне было не по себе, чувство тревоги охватывало меня все сильнее. В особенности, дети, я волновалась за вас. Я все время спрашивала себя: бедняжки, как же они будут без меня? Как там моя бедная маленькая Катенька? Опустились сумерки, да еще этот снегопад… А я здесь одна, среди неизвестности, без друзей, без семьи, Америка не хочет давать мне визу… Потом я спустилась в столовую поужинать и увидела там сплошь неприветливые лица.

По радио передавали музыку, а затем новости. Внезапно я услышала свое имя и имя отца; сообщалось, что я приехала в Швейцарию. Мне казалось, что все вокруг смотрят на меня как на призрак Сталина, и я не поднимала глаз от тарелки. Я стеснялась того, что все вечно говорят о моем отце, как будто сама я - ничто, как будто я не человек; стеснялась того, что из-за отца меня все ненавидят. Всю жизнь меня окружало столько ненависти! Я уехала, прежде всего, из-за этого. Я хочу быть самой собой, и если кто-то должен меня ненавидеть, то пусть он ненавидит именно меня, а не того, за кого я не отвечаю! Всю жизнь, знакомясь с кем-нибудь, я жду, что он начнет отыскивать в моем лице сходство с диктатором. И сходство это, безусловно, находится, потому что люди всегда быстро и с неприязнью отводят взгляд. До конца ужина я просидела, потупившись, вся красная, потная, как мышь, кусок не лез мне в горло, я была не в силах поднять голову и посмотреть по сторонам. Но и встать и уйти я тоже не могла, потому что была близка к обмороку, вы же знаете, как это со мной бывает.

На второй день ко мне приехал Яннер, чтобы отвезти меня в монастырь.

- Там есть электричество? - спросила я озабоченно по дороге. В России мне довелось побывать в нескольких монастырях, где было холодно и темно, как в склепе.

- Из крана там течет горячая вода, а еще есть отопление и свет, - засмеялся Яннер, посмотрев на меня как на диковинное существо из иного мира. До места мы добрались поздним вечером. Официально я зовусь здесь фрейлейн Карлен; я якобы ирландка, приехавшая из Индии. Я почти не выхожу из монастыря, боюсь, что, хоть ко мне и приставили охрану, русские могут меня похитить.

Так что я подолгу сижу дома и пишу вам.

 

Целую, ваша мама.

 

21 марта

 

Дорогие дети!

 

Вчера мне звонил Яннер, чтобы спросить, как я себя чувствую.

- Хорошо, - ответила я, услышав в его голосе искреннее участие. Хотя до его звонка хорошо мне вовсе не было. Яннер сообщил новость:

- На следующей неделе к вам приедет Джордж Кеннан. Вы ведь с ним знакомы!

- Нет, не знакома. Я слышала о нем от американского дипломата, сопровождавшего меня из Индии в Рим. Но лично я его не знаю.

- Он долго был американским послом в СССР, это один из лучших в мире специалистов по России, я принесу вам его книги.

И опять мне стало стыдно: никого-то и ничего я не знаю. Я жила в искусственной изоляции от всех интересных людей.

Весь следующий день я маялась от неизвестности: что со мною будет, если Америка не даст мне визу? Здесь я оставаться не хочу, потому что не смогу рассказывать о том, что пережила в СССР: таково условие Швейцарии, традиционно нейтральной страны. Но если в эмиграции мне придется молчать, то мой отъезд из Советского Союза теряет всякий смысл.

Утром мне принесли письма. От вас не пришло ничего, это было первое, что я заметила. Вскрыла конверты: несколько издателей предлагали мне помочь написать мемуары, некоторые сулили аванс в полмиллиона долларов - дескать, мои воспоминания станут книгой века. Знали бы они, что я уже привезла из Москвы готовый текст! Несколько писем было от людей, предлагающих помощь “женщине без государства”. Трое мужчин готовы на мне жениться, чтобы я получила британское, немецкое или американское гражданство.

Читаю поучительную книгу Джорджа Кеннана о России. Однако и во время чтения меня не оставляют мысли о том, что же со мной будет. Вдруг я не понравлюсь Джорджу Кеннану и не получу его рекомендации? Стоило ли мне уезжать от вас, дети, ради таких переживаний?

 

Целую, ваша мама.

 

4

 

24 марта охрана отвезла Светлану в дом на Тунском озере, где у нее состоялась встреча с Яннером и Джорджем Кеннаном. День был прохладный, под ярким весенним солнцем таял последний снег, в желтой траве, сожженной морозом, пробивались первые нарциссы. Из дома Яннера открывался прекрасный вид на Тунское озеро и вершины Альп. Яннер ждал ее в прекрасном настроении:

- Я поговорил с Кеннаном, он прочел вашу рукопись и считает, что ее надо издавать. Ему понравилось.

Светлана удивилась. Неужели текст, с которым она возилась по вечерам и о котором ее друзья говорили, что он сырой и его надо доработать, мог кого-то заинтересовать? Совсем недавно, всего пару недель назад, это казалось невероятным, но вдруг ей все же удастся когда-нибудь построить в Калаканкаре больницу?..

Она без обиняков спросила Яннера, как могло случиться, что кто-то уже читал рукопись, которая до сих пор лежит в ее чемоданчике? Яннер рассмеялся и объяснил, что она на короткое время все же выпустила чемоданчик из рук, и случилось это в американском посольстве в Дели. Там его зарегистрировали, сразу сделали фотокопии всех документов - и вскоре над рукописью уже ломали голову в Вашингтоне: кому же дать прочитать этот непонятный язык? Рукопись отвезли Кеннану, лежавшему с сильным гриппом у себя на ферме в Пенсильвании. Он должен был изучить текст и написать заключение о его литературной и исторической ценности и о том, что именно можно почерпнуть из него о характере автора. Кеннан якобы взялся за чтение, даже не оправившись от болезни.

Они вошли в дом. Светлана подала руку Джорджу Кеннану - человеку, чьи светские манеры и элегантность сразу бросались в глаза. Американский дипломат так ее очаровал, что она даже не сразу рассмотрела, как он на самом деле выглядит: высокий, стройный, голубоглазый. В знак приветствия Кеннан обменялся с ней несколькими словами по-русски, потом они перешли на английский, чтобы их понимали и Яннер с женой.

Все четверо неторопливо пили кофе. Кеннан говорил о том, что понадобятся юристы, которые составят договор с издательством. Он, Кеннан, уже выбрал самое подходящее для ее книги издательство - “Харпер энд Роу”.

- Извините, я не вполне понимаю, - возразила Светлана уважительно, но жестко. - Зачем для издания моей книги нужны юристы? Я и сама разберусь в договоре с издательством!

- Жизнь на Западе совсем не такая, как в Советском Союзе, Светлана, - ответил Кеннан.

- Да, постепенно это до меня доходит.

- Вы должны к этому привыкнуть.

- С удовольствием, - засмеялась Светлана.

Кеннан предложил познакомить ее в Америке со своими друзьями. Две его старшие дочери с удовольствием пригласят Светлану на семейную ферму Кеннанов в Пенсильвании, где они обычно проводят каникулы.

- Это вроде вашего Зубалова, - и он улыбнулся в ожидании ее реакции.

Светлана поняла, что он действительно внимательно читал рукопись.

- Попробуйте вино с другой стороны Альп, с виноградников у подножия Доломитов.

Светлана чокнулась своим бокалом со всеми, подолгу с благодарностью глядя каждому в глаза; она говорила себе: еще вчера я была на грани отчаяния, чувствовала себя отверженной, и вдруг появляется этот человек, которого я не знаю, но который знает меня настолько, что помнит даже про мое любимое Зубалово, приглашает отдохнуть на его ферме, ищет мне издателей и юристов… да он просто герой из сказки.

Опасаясь возвращения гриппа, Кеннан ушел сразу после ужина. Светлана села с Яннерами у кирпичного камина с бокалом в руке.

- Какую музыку мы будем слушать?

Светлана выбрала Баха: его произведения, полные драматичных и грустных пассажей, всегда заканчиваются торжеством гармонии, поэтому лучше всего подходили к ее настроению.

 

5

 

27 марта 1967

 

Дорогие мои ребята!

 

Хочу поделиться с вами прекрасными впечатлениями. Вчера началась Пасха, и один из охранников отвез меня в храм Святого Николая во Фрибурге. Сначала мы обошли собор, и с западной стороны я заметила фигуры людей со свиными головами; это, несомненно, изображения демонов. Я вспомнила о своей напрасной борьбе против множества демонов нашего времени, которые загнали в гроб Браджеша, и представила их всех с поросячьими головами, как на портале. Я думала о проблеме зла: человек рождается злым - или же его доводит до этого жизнь? Я сидела, потрясенная великолепием готического собора, полного цветов, на которые падали лучи весеннего солнца, восхищенная звуками органа и серебряными голосами хора. Лучи с южной стороны пробивались сквозь вытянутые кверху готические витражи с их изобилием красок, в особенности желтой - на крыльях, волосах и одежде ангелов и на нимбах святых; этот свет золотил весь храм, а с ним и звучащую органную музыку. Верхний витраж над галереей, синий, как свежий весенний воздух, вел прямиком на небо.

В эту минуту я наконец осознала, что Кеннан помог мне, как мало кто в жизни, что он замолвит за меня словечко и я, возможно, получу американскую визу и сумею начать новую жизнь. Я ощутила спокойствие, и у меня осталось лишь одно желание: только бы моим детям было хорошо! Только бы они утешили друг друга и смогли смириться с потерей!

Я наблюдала за людьми в храме: когда они во время мессы вставали и когда садились, когда пели и когда молились, и чувствовала себя словно в Индии, когда смотрела на яркие цветы и свечки в легких мисочках, которые индийцы пускали по Гангу после того, как высыпали в него прах Браджеша. В утреннем храме была похожая атмосфера: полная достоинства, надежды, добра и красоты. Достоевский говорил, что красота может спасти мир.

 

Ваша мама.

 

28 марта 1967

 

Дорогие дети!

 

В понедельник мне пришлось вернуться с небес к земным заботам. В доме Яннера на озере я познакомилась со своими адвокатами, которых мне назначило американское правительство: это американцы Эдвард Гринбаум и Алан Шварц и еще двое швейцарцев. Мне казалось, что я понимаю, зачем они нужны, но, когда они на своем юридическом языке принялись заваливать меня рассуждениями о контрактах и клаузулах, о копирайте и сложностях с ним в моем случае, о роялти и широкой продаже, ожидающей мою книгу, о благотворительном фонде, создание которого надо подготовить, я почувствовала себя так, словно только что впервые спустилась из глухой горной деревни в город. Казалось, они разговаривают на неизвестном языке, которого я никогда в жизни не слышала; впрочем, говори они даже на моем родном русском, результат был бы тот же. Речь шла о вещах, о которых простой советский человек и не слыхивал. Это мучение продолжалось два дня. Но ничего не поделаешь - придется учиться, чтобы превратиться из деревенской девочки в современную горожанку. По-моему, у меня хотят отобрать копирайт и все авторские права. Для моих доходов они учредили компанию “Копекс истеблишмент” с юридическим адресом в Лихтенштейне; ее представлял один из швейцарских адвокатов. Я начала понимать: от меня ждут, что я стану хранить свои деньги в каком-то фискальном раю, где не надо платить налоги. Очевидно, это выгодно самим адвокатам. Мне это не нравится, но что я могу поделать?

Через два дня я подписала несколько важных документов; мне пришлось довериться Гринбауму, к которому я чувствовала что угодно, но только не доверие, и я попросту глупым - очень глупым, как потом оказалось, - образом оставила все в руках адвокатов: и договор с издательством “Харпер энд Роу”, и выбор переводчика, и визовые вопросы. Вот какая метафора пришла мне в голову: я плыву на корабле с капитаном; так зачем же мне лезть в его ремесло? Предоставлю все ему, а сама буду с палубы наслаждаться морскими видами.

Все решено. Теперь остается только ждать, когда американская государственная машина выплюнет из своих шестеренок документ, который для меня так важен: визу.

 

Целую вас, ваша мама.

 

30 марта 1967

 

Дорогие мои ребята!

 

Меня переселили в другой монастырь, теперь я живу во Фрибурге, это во французской части Швейцарии. При монастыре есть дом престарелых, и когда я возвращаюсь “к себе” каждый вечер после восьми, то открываю дверь тяжелым, как от крепости, ключом, стараясь не разбудить милых старичков. Надо сказать, что мне среди них очень хорошо, они такие же хрупкие, как я, и я чувствую себя одной из них. Теперь мне можно ходить гулять, когда захочется, но, конечно, только с охраной. Фрибург - старинный город на скале над изумрудной рекой Сарин. В сумочке я ношу документы на имя фрейлейн Карлен из Ирландии. Индия - единственная страна, кроме России, о которой я что-то знаю, так что, если кто-нибудь задаст вопрос, я смогу на него ответить. Я получила деньги, аванс за книгу от моего американского издателя. Первое, что я сделала, это перевела на счет американского посольства сумму, которую они мне одолжили на дорогу из Дели в Европу.

Надо вам сказать, что я получаю десятки писем, пришедших на адрес “Светлане Аллилуевой, Швейцария”. Их пересылают Яннеру, а тот отдает их мне. Молодые и не очень мужчины предлагают вступить с ними в брак ради получения мною хоть какого-нибудь гражданства. Многие поздравляют с Пасхой, присылая со всей Европы и из других частей света открытки с цыплятами и раскрашенными яйцами и с пожеланиями успехов, счастья и спокойствия: эти добрые люди волнуются за меня и думают обо мне.

 

Целую вас, дети, ваша мама.

 

6

 

Наконец пришло то письмо, которого Светлана так ждала. Она нашла его в куче конвертов от незнакомых людей. Письмо с индийскими марками и со штемпелем Калаканкара. Светлана обрадовалась почти так же сильно, как если бы ей написал сам Браджеш.

Его брат Суреш Сингх сообщал, что он и вся его семья счастливы, что Светлана сможет наконец жить на свободе. А еще Суреш описал в юмористических тонах недавнее происшествие: 10 марта, то есть спустя четыре дня после ее отлета из Индии, в Калаканкаре неожиданно объявился Суров, надеясь найти там Светлану. И именно когда он был дома у Сингхов, по радио сообщили, что Светлана Аллилуева уже несколько дней находится в Риме и намерена оттуда отправиться в Швейцарию. Выражение лица у Сурова тут же стало кислым. Также Суреш писал, что их целыми днями осаждают репортеры, фотографирующие каждый угол дома, и что, похоже, в покое их еще какое-то время не оставят.

 

7

 

А еще через два дня она получила письмо, написанное знакомым почерком, с советскими марками и московским штемпелем. Наконец-то! Светлана нетерпеливо разорвала конверт.

 

Здравствуй, дорогая мама!

 

Грустный же это был сюрприз для нас, когда 8 марта мы с Катей и Еленой приехали в аэропорт, а тебя там не оказалось… Мы так тебя ждали. Приготовили маленький праздник, Катя испекла замечательный кекс… Мы сначала не могли поверить в то, что ты не прилетела, и проторчали там целых три часа. Потом мы несколько дней вообще не знали, что нам об этом думать. А после ТАСС сообщил, что ты получила разрешение оставаться за границей столько, сколько захочешь, и мы перестали беспокоиться. Наша жизнь вернулась в прежнее русло, только Катя никак не может опомниться. И если честно, нас всех это застало врасплох, я и сам мало что понимаю…

Странно, что после твоего отъезда из Индии мы не получили от тебя ни единой весточки. Я звонил в швейцарское посольство, чтобы они помогли мне тебя найти. До сих пор никакого ответа оттуда я не получил. Нас очень удивило, что в своем последнем письме из Индии (от 23 февраля) ты писала, что вернешься 8 марта. Наконец мы получили от тебя письмо, где ты сообщаешь, что писать тебе надо на адрес швейцарского правительства. Ты можешь нам это объяснить? Нам очень хочется писать тебе напрямую, а еще лучше было бы поговорить с тобой по телефону. Нам надо знать, какие у тебя планы на будущее, как долго ты пробудешь за границей, а главное, когда вернешься домой. Катя без тебя сама не своя. Мама, все твои друзья про тебя спрашивают. Пожалуйста, напиши нам, что мы должны им отвечать.

 

Счастливо, целуем, Иосиф и Катя.

 

8

 

Значит, им так и не передали ее длинное письмо, которое она послала с чиновником из индийского посольства. Хорошо еще, что она пока ни с кем не отправила свои последние письма из Швейцарии. Она поделилась своим беспокойством с Яннером. Тот сразу все понял и предложил вместе позвонить в Москву. Они приехали в маленькую гостиницу в Муртене, неподалеку от Фрибурга, сняли там номер с телефоном и заказали разговор с Москвой. Ожидание казалось бесконечным. В комнате была клетка с сорокой, которая непрерывно верещала, как попугай: “Comment ça va?”[4] Это было невыносимо. Светлана и не знала, что сороки разговаривают. Клетку выставили в коридор, но хриплый птичий голос доносился и оттуда. Прошло двадцать минут, никто не звонил...

Наконец-то! Звонок из Москвы. У телефона сын Иосиф.

- Иосиф, это я, Осенька! - У нее перехватило дыхание.

- Господи, мама!

Они разговаривали добрых полчаса. Сын подтвердил, что они не получили от нее ни единого письма с объяснениями. Светлана так нервничала, что с трудом подбирала слова. Она не могла собраться с мыслями и не знала, каким образом донести до сына основное: в Москву она больше не вернется. Светлана не могла сказать это прямо, потому что разговор наверняка прослушивали.

- Я тут не туристка, Ося, ты это понимаешь?

Иосиф ее о чем-то спрашивал, но Светлана не отвечала на его вопросы.

- Я не туристка, понимаешь? Я не могу вернуться домой, ясно?

У Иосифа задрожал голос, когда он сказал:

- Да, я слышу.

И по его голосу Светлана поняла, что он обо всем догадался.

Она повторяла одно и то же. Хотела спросить, как им живется, но не решилась. Как им могло житься, если мама не вернулась и уже никогда не вернется домой?! Не могла она объяснить Иосифу и то, что ждет визу в США. Какое ему дело до того, куда она собирается, если он знает, что она не вернется? Кати не оказалось дома, и это, наверное, было к лучшему. Светлана говорила себе, что не вынесла бы этого - слышать голос своей маленькой девочки и быть не в силах ее обнять. Возможно, никогда. Еще она все время боялась, что разговор прервется, и в конце концов так и произошло.

Вечером и ночью Светлану лихорадило. Она не могла думать ни о чем, кроме разговора с сыном, и следующие несколько дней не выходила из своей комнаты. За это время она написала длинную печальную элегию и послала ее Джорджу Кеннану, чтобы он где-нибудь опубликовал ее: тогда, возможно, это стихотворение доберется и до России.

 

9

 

Через несколько дней ей опять захотелось позвонить в Москву. Яннер заказал тот же гостиничный номер. Там опять кричала сорока, повторяя свое бесконечное «Comment ça va?», и ее опять выставили в коридор. В тот день Иосифа дома не оказалось, и телефонистка спросила, не хочет ли Светлана поговорить с кем-нибудь другим. Она выбрала Берту, самую искреннюю из своих приятельниц. Светлана нуждалась в поддержке, добром слове, понимании.

- Так ты, значит, не хочешь возвращаться? - И Берта сказала наставительно, строго, учительским тоном: - Это неправильно. Ты знаешь, как трудно придется твоим детям?

- Знаю. Но ты-то меня понимаешь?

- Некоторые твои друзья плачут из-за тебя, - произнесла она неожиданно.

Внутри Светланы что-то взбунтовалось:

- У меня тут есть новые друзья!

- Какие еще друзья? Это ты несерьезно. Какие там у тебя могут быть друзья?

- Но они есть. И они хорошие. Здесь очень много добрых и хороших людей.

Она твердила это снова и снова, но Берта не давала себя переубедить. Светлане показалось, что ее приятельница просто не желает в это поверить, и испытала шок: Берта, такая современная женщина - и отказывается верить в то, что у человека могут быть друзья не только в Советском Союзе!

Светлана сказала себе, что лучше никому больше не будет звонить, раз она не в состоянии ни с кем договориться и только расстраивается, и почти заболевает.

 

10

 

В последний вечер Яннер пригласил Светлану поужинать с его семьей у них дома в Берне. У Антонино Яннера мать была итальянка, отец - немец; дома с женой Адрианой и восьмилетним сыном он говорил по-итальянски. Они ели спагетти с помидорами и базиликом и слушали Баха. Их восьмилетний сын все время ласково гладил Светлану, думавшую: “Я была в таком же возрасте, а может, и еще младше, когда мама решила покинуть этот мир и оставить нас, детей, на произвол судьбы”. Снова и снова она видела саму себя в этом мальчике, который гладил ее по руке, приговаривая:

- Poverina

- Почему я бедняжка, Марко? - спросила его Светлана.

И взрослые, перебивая друг друга, рассказали вот что: однажды у Марко была высокая температура и он никак не отпускал отца на работу. Чтобы получить возможность уйти, Яннер рассказал сыну, что идет к “одной несчастной тете, которую не хочет взять к себе ни одна страна и которая не может встретиться со своими детьми”. Услышав такую грустную историю, маленький Марко отпустил отца. С тех пор он постоянно спрашивал про бедную тетю, которую никто не хочет приютить. Еще даже не познакомившись со Светланой, Марко успел к ней привязаться, так что теперь, когда она пришла к ним в гости, сразу бросился к ней на шею, и растроганная Светлана едва сдержала слезы. Весь вечер он что-то рисовал “для несчастной тети” и дал ей коробочку со своими сокровищами: кусками мела и цветными карандашами, дольками шоколада, двумя мелкими монетками и маленьким марципановым слоником. Светлана говорила ему: “Grazie, piccolo mio[5] и боялась разрыдаться. Когда она уходила, хозяин дома подарил ей грампластинку с прелюдиями Баха.

- На память, - тихо сказал Яннер.

 

Часть вторая

 

I. Нью-Йорк, Принстон (1967)

 

1

 

По дороге в цюрихский аэропорт Светлана наслаждалась видом усыпанных белыми цветами груш, бледно-розовых яблонь и миндаля и розовых черешневых деревьев на фоне темного неба и говорила себе, что вся эта весенняя красота - добрый знак и что путешествие ее будет счастливым. В Цюрихе из черных тяжелых туч полило как из ведра, но, когда самолет поднялся повыше, все озарилось солнечным светом. Светлана чувствовала, что улетает от старой жизни к жизни новой, и наслаждалась этим переходом между двумя временами.

Принесли меню. Молодой, черноволосый, с выразительными узким лицом адвокат Алан Шварц заказал в качестве аперитива мартини, к еде - вино, после еды - коньяк. Собственно, молодым он лишь казался - при взгляде на его почти детское лицо, но стоило заметить контрастирующие с ним седеющие волосы, как это впечатление улетучивалось; Алану Шварцу было тридцать четыре. Аппетит у него оказался отменный, но от Светланы не могло укрыться, насколько взволнован адвокат тем, что ждет их обоих; именно это свое волнение он и пытался унять едой и напитками. Сама она для начала запила двумя чашками крепкого черного чая таблетку аспирина: после многих недель неизвестности голова у нее разболелась так же сильно, как когда-то в американском посольстве в Дели. Потом она решила попробовать то, чего не ела ни разу в жизни - омара. После хорошего обеда и аспирина мигрень немного отступила. Светлана смеялась:

- Сколько еще ожидает меня сегодня вещей, которые я буду делать впервые в жизни?

Алан между глотками коньяка пытался подсчитать эти “новинки”, с трудом сохраняя непринужденный тон; лоб его нервно морщился, а руки дрожали:

- Прибытие в незнакомый город. Пресс-конференция в аэропорту, где будут ждать сотни журналистов со всего мира. Поездка по широкой автостраде, каких нет в Швейцарии и тем более в России.

- Алан, я прочту вам отрывок из письма Кеннана; он, я уверена, был бы не против, чтобы я поделилась с вами этими строчками: “Вас ждет неприятное испытание, встреча с журналистами в нью-йоркском аэропорту. Я хотел бы вас от этого уберечь, но, к сожалению, это невозможно. Вам придется приспособиться к новой стране, и это будет нелегко. Тень вашего отца будет следовать за вами, куда бы вы ни направлялись. Чтобы преодолеть все эти препятствия, вам понадобится куда больше смелости, терпения и доверия, чем есть у большинства людей”. Это и впрямь будет так ужасно?

Алан немного подумал, а потом сказал что-то, но так тихо, что Светлана не расслышала. Она размышляла над словами Кеннана, хотя и не воспринимала их слишком всерьез. “Тень вашего отца…” Она представила себе тень отца Гамлета, преследовавшую шекспировского героя, каким видела она его на подмостках московских театров - сначала с Каплером, а потом - с Браджешем. Тогда она еще не догадывалась, что, обуреваемая тревогами и страхами, будет, меняя континенты, бежать от этой вечной тени, как Эдип от своей вины.

В тот момент ей казалось, что самолет навсегда уносит ее прочь от прошлого, что она летит в неизвестность, где наконец-то сумеет стать некоей анонимной иностранкой. Сияющий океан и солнце поддерживали ее уверенность, что мечты сбудутся.

- Острова, Алан! Что это за острова?

Алан наклонился к окошку:

- Вон те… нет, их не знаю, а прямо под нами… Да, это Нантакет! Здесь у нашей семьи летний дом. Приедете к нам в августе, Светлана? На вон тот островок, видите? - он указал на маленькое коричневое пятнышко в океане.

Алан явно подпал под Светланино обаяние. Надо же, второе приглашение!

Самолет медленно кружил над городом, вернее - над островами и полуостровами, сплетенными между собой морем, лагунами и реками. Светлана весело вскрикнула при виде статуи Свободы:

- Смотрите, Алан, какая малюсенькая!

Манхэттенские небоскребы, зеленый прямоугольник Центрального парка...

Алан с растущим волнением объяснял, что журналисты в аэропорту получат ее выступление в написанном виде, а сама она должна будет сказать лишь несколько слов.

- И поосторожнее с этими словами, - предупредил он, - пресса все может исказить.

Алан знал, что все подъезды к аэропорту Кеннеди из-за прилета дочери Сталина будут перекрыты, что там уже находятся десятки полицейских машин и сотни полицейских в форме и в штатском. Светлане, однако, он ничего не сказал, а сама она об этом не думала. Она чувствовала себя свободной и довольной жизнью, как мало когда прежде.

После приземления в Нью-Йорке Светлана последней из пассажиров ступила на трап и в ошеломлении увидела толпы журналистов с микрофонами, фотоаппаратами, штативами и телекамерами. Она не сбежала, а, скорее, спорхнула по ступенькам на летное поле.

- Hello! Рада, что я здесь! - сказала она весело в микрофон. Как девочка, опередившая в игре других детей, подумал Алан; он мрачно стоял рядом, со страхом ожидая того, как именно будет истолкована журналистами такая непосредственность его клиентки. - Скоро мы опять увидимся, - продолжала Светлана с более сильным, чем обычно, русским акцентом, из чего Алан сделал вывод, что она все же волнуется, но пытается скрыть это за веселой непринужденностью. - В следующий раз я больше расскажу вам о себе, а сейчас дайте мне отдохнуть, я просто валюсь с ног от усталости! - смеялась она.

Алан, впрочем, отметил про себя, что Светлана усталой не выглядит; напротив, эта женщина, несмотря на утомительный восьмичасовой перелет, казалась молодой, красивой и бодрой; ее русые волосы развевались на ветру и сияли как солнце, прятавшееся в тот день за тучами. Журналисты были очарованы и написали об этом в газетах.

 

2

 

- Ну вот, это мы пережили, - сказала Светлана Алану Шварцу, как только они сели в машину и выехали из аэропорта Кеннеди на автостраду; движение на шоссе в сторону Лонг-Айленда было очень оживленным. - Алан, вы видели в аэропорту рекламный плакат, где большими буквами написано BEFORE-AFTER[6]? Под словом “до” была толстая бесформенная женщина, под словом “после” - она же, но превратившаяся в фею с тонкой талией. Это была реклама какой-то косметической процедуры. Знаете, сейчас я чувствую себя так, словно надо мной нaписано AFTER: прежняя Светлана, неотесанная и советская, осталась где-то далеко, а новая родилась как раз сегодня. И мы еще не знаем, какой она станет…

 

3

 

Светлана не уставала удивляться. Сколько же тут женщин-водителей собственных автомобилей! Молодые красавицы, подростки, обаятельные дамы среднего возраста с жемчужными ожерельями, почти старухи с сигаретой во рту и в шляпах - все они вели машины так легко и изящно! Белые, чернокожие, азиатки! А прически! А украшения! У Светланы разбегались глаза: короткие современные стрижки, как у Твигги, длинные гривы, развевающиеся в открытых машинах, серьги, браслеты и бусы всех цветов радуги. Если в России признаком хорошего тона считалось не выделяться из толпы, то здесь у каждой женщины имелся собственный стиль, она была самой собой.

Женщина за рулем всегда ассоциировалась у Светланы с независимостью от мужчин. В послевоенной России женщины, за редким исключением, легковые машины не водили. Светлана же села за руль в ранней юности. И отец был первым пассажиром ее нового автомобиля. Он смотрел на нее с искренним восторгом! Светлану очень обрадовала тогда такая реакция человека, привыкшего, чтобы всегда восхищались только им. Сам отец водить не умел и всю жизнь пользовался услугами шоферов. Она сравнивала московские машины с удобными, разноцветными и блестящими здешними автомобилями, сияющими под солнцем… Под солнцем? На небе были тучи, но этот день все равно казался ей светлым. И машины тут водят только женщины! Эмансипированные американки, знающие, чего они хотят, идущие к цели и никому не позволяющие вмешиваться в их дела. Она тоже хочет стать одной из них! Надо сразу записаться в автошколу, потому что ее русское водительское удостоверение тут недействительно…

- О чем вы думаете? - спросил Алан.

- О том, своими ли автомобилями управляют все те женщины, которых мы видим вокруг.

Адвоката этот вопрос застал врасплох.

- Ну да, конечно… в большинстве случаев. Хотя некоторые машины могут быть взяты напрокат.

- А вот в России почти ни у одной женщины нет машины, разве что у какой-нибудь знаменитой актрисы, да и то редко.

- Хм… ну да… тут по-другому.

- Здоровье женщин - это здоровье народа, - сказала она задумчиво.

Алан не знал, как реагировать. Наконец ему кое-что пришло в голову, и он обрадовался, потому что можно было похвалить Россию:

- У вас ведь здравоохранение бесплатное? У нас такого нет.

Светлана замотала головой:

- Я имею в виду другое здоровье. И слова эти не мои, они принадлежат одному социологу прошлого века.

Машина уже подъезжала к белому двухэтажному деревянному дому с красными ставнями, где Светлане предстояло жить первое время: это был дом переводчицы Присциллы Джонсон Макмиллан, которой поручили перевести книгу “Двадцать писем к другу” на английский.

Возле дома стоял седовласый розовощекий атлетического вида мужчина со смеющимися голубыми глазами.

- Стюарт Джонсон, - представился он и широко улыбнулся. - Отец Присциллы. Приветствую вас в Америке! Будьте у нас как дома!

 

4

 

Она лежала на деревянной кровати, скрипевшей при каждом движении, и это ее успокаивало: все в порядке, ничего дурного случиться не может. Любопытно, что в окружении старинных вещей чувствуешь себя как-то спокойнее. До сих пор она, подобно большинству русских, думала, что в Америке нет ничего, кроме цемента и пластика. Но вот теперь она живет в деревянном доме с викторианским интерьером, где половицы и лестница скрипят при каждом шаге, где сидят на старинных обитых стульях за деревянным столом, покрытым скатертью ручной вязки, где на застекленных полках стоят старинные чайные сервизы и фарфоровые статуэтки, а паркет застелен красно-белыми персидскими коврами. Вечером тут зажигают лампы с желтыми и розовыми абажурами и топят камин. Так это и есть Америка? Что ж, здесь куда уютнее, чем я думала, сказала себе Светлана, сладко потянулась и закрыла глаза. Мысль о большой международной пресс-конференции в просторном зале нью-йоркского отеля “Плаза”, ожидавшей ее через несколько дней, была от нее далеко.

Да, точно, старинные интерьеры успокаивают, повторяла она с закрытыми глазами. И почему только ее отец не обставил ни один из своих домов так, чтобы там было уютно? После смерти матери он раз в год, а то и чаще полностью перестраивал дачу в Кунцеве. Но результат всегда был один и тот же: холод, отчуждение, безвкусица. Зато здесь - как в романах Диккенса.

 

5

 

- Не один мой отец виновен. Миллионы убитых и казненных, все эти реки крови - это вина не столько моего отца, сколько коммунистической партии, коммунистического режима, всего механизма, приводившего в движение нашу страну, - слышала она себя со стороны, с жаром обращающуюся к сотням журналистов в нью-йоркском отеле “Плаза”. “Что же я такое говорю?!” - ужаснулась было Светлана, но не смогла остановиться.

Когда журналисты спросили ее об отце, она вдруг вспомнила его письма, их игру в приказы: она их отдавала, а отец исполнял:

 

Дорогая Светланка, спасибо за подарки. Спасибо также за приказ. Видно, что ты не забыла папку. Дожидайся меня в Сочи, ладно?

 

Целую тебя, твой папа.

 

Но потом она припомнила, как однажды в детстве, когда мама еще была жива, спросила няню: “Почему я люблю маму больше, чем папу?” - а няня, нахмурившись, объяснила, что обоих родителей надо любить одинаково.

Затем она рассказала толпе журналистов о серой неинтересной жизни, которую всем приходится вести в России; не утаила и того, что именно коммунистическая партия запретила ей выйти замуж за индийского переводчика, так что им пришлось жить в неофициальном браке, к чему в советском обществе относятся нетерпимо; рассказала, как советская власть в конце концов загнала его в гроб. Она вспоминала удивление жителей Калаканкара, которые знали, как хорошо чувствовал себя Браджеш перед отъездом в Москву, и потому не могли понять, что же с ним там случилось, что там с ним сделали.

Журналисты очарованно смотрели на эту красивую женщину с сине-зелеными глазами и сияющими короткими волосами, с аккуратным маникюром и гладкими бровями, которая вела себя так непосредственно, словно сидела в кафе с подругой, а не выступала перед сотнями журналистов на пресс-конференции, где каждое ее слово могло быть неправильно и не в ее пользу истолковано. Так вот это и есть дочь одного из величайших мировых тиранов XX века? - спрашивали себя журналисты, пытаясь придумать как можно более броский заголовок для статьи, которая выйдет завтра на первой полосе. Модератор, телевизионная знаменитость с безупречной неформальной прической и в спортивном пиджаке, дал слово загорелому журналисту с интеллигентным лицом:

- Какое у вас было детство? Как к вам относились отец и мать и какие между ними были отношения?

Светлана рассказывала о своей нежной матери, о ее меланхолии, о том, как невыносима была для нее грубость мужа; в двадцатые годы она поехала лечиться в чешский курортный городок Марианске-Лазне.

- Один человек, которому я могу доверять, сказал мне, что вскоре после маминого отъезда с курорта ее врач был убит в собственной машине.

В зале стало тихо. Потом модератор спросил, чуть понизив голос:

- Как это? За этим стояла тайная полиция?

Светлана улыбнулась: до чего наивный вопрос, выдающий полное незнание жизни тоталитарного общества.

- Тайная полиция следила за моей матерью постоянно, и в Москве, и за границей, как, впрочем, и за мной.

- Вы можете привести нам какой-нибудь пример? - живо спросила маленькая брюнетка с орлиным носом на выразительном лице.

- Даже на свидания с молодыми людьми я в юности ходила… втроем, - улыбнулась Светлана, - за нами всегда следовал хотя бы один сотрудник КГБ.

Она замолчала, не зная, как продолжить. Потом сказала решительно:

- И как раз тогда случилось нечто, чего я своему отцу не простила и не прощу никогда.

Светлана вновь запнулась. Должна ли она рассказывать все это людям, которых видит впервые в жизни? Молодая журналистка, задавшая вопрос, сказала просительно:

- Конечно, вы не обязаны делиться с нами столь личными переживаниями. Но если вы все же решитесь, то мы сумеем это оценить.

После ее теплых слов Светлане захотелось довериться улыбчивым хорошо воспитанным людям, которых она наивно полагала своими новыми друзьями. Вздохнув, она начала рассказ:

- С Алексеем Каплером, известным русским кинорежиссером, я познакомилась, когда мне было около семнадцати, а ему сорок. Пару раз мы с ним сходили в театр и в кино. На вечере в честь 7 ноября он пригласил меня на фокстрот. Танцевать с ним было легко. Он спросил, почему я грустная, и я ответила, что ровно десять лет назад умерла моя мама. Я рассказала ему о нашей семейной драме. Он приносил мне книги… я запомнила Хемингуэя и огромную антологию русской поэзии от символизма до наших дней. До сих пор в моей памяти живы стихи Ахматовой, Пастернака и Ходасевича, так что я могу прочитать их вам прямо сейчас. Мы с Алексеем подолгу гуляли по заснеженной Москве. Как я уже говорила, за мной всегда ходил гэбист, Михаил Климов. Каплер каждый раз вежливо с ним здоровался, а иногда даже предлагал сигарету, и это выводило Климова из равновесия, потому что так со шпиками никто не обращался. Это просто иллюстрация к вашему вопросу...

- А что сталось с вами и вашим другом Алексеем во время войны? - спросила миниатюрная миловидная женщина с длинными каштановыми волосами. Многие в зале кивнули - мол, их это тоже интересует.

- То, о чем я вам рассказываю, произошло перед Сталинградской битвой… - Светлана вдруг почувствовала себя так, как если бы сидела в ресторане после хорошего обеда с добрыми друзьями, которым интересна и она, и ее прошлая жизнь. - Вскоре Каплер отправился в Сталинград как военный корреспондент. Однажды, листая газету, я увидела там его статью “Письма лейтенанта Л. из Сталинграда - письмо первое”. В форме письма любимой он описывал происходящее на фронте. Я испугалась, и не зря. Отец что-то почувствовал. Конечно, от следившего за мною Климова он получал информацию о каждом моем шаге, о ежедневных телефонных разговорах с Каплером, длившихся по часу и более. Отец уже несколько раз давал мне понять, насколько недоволен он моим поведением. Больше я ничего не знаю, в Сталинграде я не была, только читала о нем.

- А Каплер вернулся из Сталинграда? Там ведь погибло столько людей… - спросил строгий длинный парень в очках.

- Да, вернулся, - ответила Светлана.

- А вы не могли бы рассказать, что было потом? - начала по-детски упрашивать журналистка, забыв попросить модератора дать ей слово.

- Потом? - Светлана задумалась. С одной стороны, ей не хотелось раскрывать подробности своей личной жизни, но с другой - эти журналисты казались близкими людьми и их интерес ей импонировал. - Несмотря на грозившую нам опасность, мы с Каплером опять каждый день ходили в кино, в Третьяковскую картинную галерею, подолгу гуляли. Двадцать восьмого февраля, в мой день рождения, мы встретились, чтобы проститься: Каплер должен был ехать в Ташкент, где снимал фильм. Второго марта сорок третьего года, когда он как раз собирался на вокзал, за ним пришли двое и увезли в тюрьму на Лубянку. После скорого суда его как иностранного шпиона отправили в лагерь в Воркуту, за Полярный круг. Я об этом, конечно, ничего не знала.

- А что стало с вами? - спросил парень в очках, говоривший очень громко, чтобы показать, что им движет не любопытство, а желание докопаться до истины.

- Со мной случилось вот что: третьего марта, когда я собиралась в школу, отец без стука вошел ко мне в комнату. Моя воспитательница, увидев выражение его лица, тут же метнулась в угол и просидела там тихонько до самого конца этой сцены. Обычно отец был скуп на слова и эмоции, но в тот раз он просто задыхался от гнева и почти не мог говорить: “Где они, где все письма от этого… писателя? - это слово он выплюнул с наибольшим отвращением. - Я все знаю, тут у меня записи ваших телефонных разговоров… - Он похлопал себя по карману. - Давай письма! Твой Каплер - британский шпион, но это ему даром не пройдет, его уже посадили!”

Мне не оставалось ничего другого, кроме как добровольно отдать отцу все письма Каплера, его фотографии, привезенные из Сталинграда, его тетради с заметками и сценарий задуманного им фильма о Шостаковиче… и даже длинное прощальное письмо, которое он передал мне в мой день рождения, чтобы я о нем помнила.

- Как вы на это реагировали? - проговорила брюнетка с тонким лицом из первого ряда, когда Светлана замолчала.

- Реагировала я вот как: “Папа, я его люблю”, - сказала я, когда ко мне вернулся дар речи. А отец на это: “Любит она! Тьфу! Вот, няня, глядите, как низко она пала: идет война, а девчонка такое вытворяет…” - И тут он произнес столь грубые слова, что их просто невозможно повторить. “Нет, нет, нет!” - твердила моя воспитательница, моя испуганная няня, закрывая голову руками. “Как это - нет? Что ты несешь?! Как - нет, когда я все знаю?!” Он посмотрел на меня с отвращением: “Ты в зеркале себя видела? Думаешь, тебя кто-нибудь захочет? Этакую уродину? Да ты с ума сошла! К тому же он, этот писаный красавец! Ведь на такого мужика бабы сами вешаются!” Это его “думаешь, тебя кто-нибудь захочет?” ударило меня сильнее, чем те две пощечины, которые он мне в бешенстве влепил. Когда я, так и не опомнившись, вернулась из школы, меня позвали к отцу: “Он в гостиной”. Отец сидел за столом и рвал письма от Каплера, его фотографии и тетради, бросая клочки в мусорную корзину. “Писатель, - вновь выплюнул он, - да он даже русского языка толком не знает! Хоть бы русского себе нашла!” И я поняла, что больше всего отец недоволен тем, что Каплер - еврей…

- А что было потом? - спросила брюнетка. - Вы говорили, что не можете ему что-то простить.

- Я никогда не прощу отцу, что он отправил моего любимого на каторгу, за Полярный круг. А потом? Что - потом? Я не сказала ему больше ни слова. Молча ушла в свою комнату. С тех пор мы стали друг другу чужими. Месяцами не разговаривали. Только летом иногда перебрасывались парой слов. Наши отношения так и не стали прежними. Я не была больше его любимой дочерью.

- А что случилось с господином Каплером? - громко спросил некто, скрытый от Светланы нацеленной на нее камерой.

- Каплер провел пять лет в Воркуте. Правда, он работал там в театре, но все равно был заключенным. Потом он направился к родителям в Киев, потому что жить в Москве ему запретили. Однако, несмотря на запрет, он все же приехал в Москву. Это было в 1948 году. Его снова арестовали и судили и снова отправили за Полярный круг, но в этот раз ему пришлось работать в шахте. Выпустили его только после смерти Сталина.

- И вы простили отца? Смогли? - спросила брюнетка из первого ряда.

- Она же только что сказала, что не простила! Слушайте внимательнее! Спросите лучше что-нибудь другое! - раздались в зале протестующие голоса журналистов.

Модератору пришлось призвать их к порядку, после чего он долго и нервно поправлял воротник своей оранжевой рубашки.

- Простила ли я его? - Светлана, казалось, не обратила внимания на поднявшийся шум. - Было так: третьего марта пятьдесят третьего года я сидела у постели отца и смотрела, как он задыхается и умирает. И я вспомнила Каплера. Прошло ровно десять лет со дня, когда его арестовали. Десять лет со дня, когда отец дал мне две пощечины, после того как унизил и высмеял.

- А что стало с Каплером? Вы с ним еще когда-нибудь свиделись? - выдохнула брюнетка.

- Спустя год после смерти отца, на съезде писателей в Москве, мы встретились на торжественном приеме. Мы не виделись одиннадцать лет, но нам показалось, что расстались мы только вчера. Мы были по-прежнему близки друг другу и сразу поняли это. Но наши жизни за эти годы изменились.

В зале наступила полная тишина. Прошло какое-то время, прежде чем робкий молодой блондин в больших очках решился задать вопрос о матери Светланы. Светлана молчала. Она вновь спрашивала себя, стоит ли пускать в свою личную жизнь людей, которые могут неправильно ее понять и написать потом в газетах всякую чушь. Однако в конце концов она решила не останавливаться на полпути и рассказала о том, как ее мать, Надежда Аллилуева, хотела развестись, но Сталин ей этого не позволил. Тогда Аллилуева попробовала жить отдельно от мужа, у своих родственников в Ленинграде, но Светланин отец вознамерился приехать за ней и отвезти домой, и она предпочла вернуться.

- Что же такого плохого творил в семье ваш отец? - спросила женщина с орлиным носом.

- Отец любил всех унижать. Своих сотрудников, своих близких. Моего брата Якова, собственного сына от первого брака, Сталин никогда особо не жаловал и изводил его так, что тот однажды попытался покончить с собой. Так отец потом насмехался над ним еще пуще: дурак ты, мол, даже застрелиться толком не умеешь... А затем наступил тот вечер, та ночь, когда… - произнесла Светлана и умолкла.

В зале стояла такая тишина, что урони кто-нибудь карандаш, все бы услышали. Журналисты не сводили со Светланы глаз, а она вспоминала, как узнала о происшедшем несчастье... Ей тогда было шестнадцать. Она читала английские и американские журналы, к которым как девушка из привилегированной семьи имела доступ: “Лайф”, “Форчун” и “Иллюстрейтед Лондон ньюс”, - и, узнавая новости политики и культуры, одновременно упражнялась в английском. И вот однажды Светлане попалась на глаза статья об отце. Девушка испытала сперва удивление, а потом ужас: там говорилось, что жена Сталина Надежда Аллилуева в ночь с 7 на 8 ноября 1932 года покончила с собой. Светлана побежала к няне, и та рассказала, что именно тогда произошло: во время праздничного ужина Сталин окликнул жену: “Эй, ты!” - и Надежда страшно возмутилась. Никто из присутствующих за столом не знал, как реагировать. Хрущев написал в своих мемуарах, что после этого Сталин выволок жену за волосы в центр комнаты. Но ни няня, ни Светлана Хрущеву не верили - он вечно все преувеличивал. Грубое поведение отца постепенно, день за днем, год за годом, довело мать… вот до этого. Светлана оглядела зал и сказала:

- А затем настала ночь, когда моя мать умерла.

Она чувствовала, что все здесь знают, что утром мать нашли с револьвером в руке и пулей в голове.

- О том, что толкнуло мать на самоубийство, я узнала уже подростком - и впервые усомнилась в доброте отца и в его чувстве справедливости. Я сложила одно с другим, и образ отца предстал предо мной в отвратительном свете. Но вы должны понять, что мои сомнения казались мне кощунством: ведь это был мой отец и глава государства, к тому же шла война, а он являлся одним из ее главных действующих лиц. Однако обратного пути у меня не было: я впервые осознала, что мой отец - жестокий и беспощадный правитель и дурной человек.

Светлана увидела, что некоторые ей сочувствуют. Но лишь некоторые. Она уже понимала, что вовсе не сидит в кафе с добрыми приятелями и что надежда сразу обзавестись друзьями в новой стране - иллюзорна. Пытаясь быть как можно объективнее, она теперь взвешивала каждое свое слово.

- Мама всегда успокаивала отца, стремилась его смягчить - и не скрывала своего несогласия с его методами. Когда на сцене появился Берия, самый кровожадный зверь из когда-либо живших, как потом оказалось, мать сразу запротестовала. “Предъяви мне факты”, - сказал ей Сталин. Но мать просто знала, что Берия - чудовище, способное на все, она видела это по его лицу. Берия остался, мать ушла.

Она замолчала и лишь через некоторое время заговорила вновь:

- После смерти матери отец точно сошел с ума. Никогда больше он не бывал веселым, как раньше. Может, поэтому он и превратился в кровавого диктатора, смеявшегося во время казней при виде страха смерти на лицах приговоренных. От смеха он даже за живот хватался - и его поведение унижало тех, кому предстояло умереть. Его сердце очерствело, он возненавидел людей за то, что они жили, а его жена, которую он все же по-своему любил, была мертва. Через несколько лет после смерти матери он велел арестовать и отправить в концлагеря всех ее родственников; большинство там умерло, некоторые были казнены.

Один энергичный журналист с густой гривой белых волос спросил, каким был Сталин отцом, правильно ли воспитывал свою дочь и хорошо ли подготовил ее к будущей жизни.

- После смерти матери отец нуждался во мне, - ответила Светлана. - Мы с ним часто обменивались короткими письмами и записками, отец придумал игру, будто бы я домоправительница, а он - мой секретарь. Суть ее состояла в том, что я отдавала ему приказы… Однако же все изменилось, когда я подросла, хотя и оставалась еще ребенком. “Что это такое, куда ты собралась голая?” - накинулся он на меня однажды весной, когда я надела белые гольфы и юбку чуть выше колена, какие носили в то время девочки моего возраста.

- Нам такое даже представить невозможно, - окинула взглядом зал журналистка с седым каре и золотой змейкой на лацкане черного пиджака. - Как вы на это реагировали? Понятия не имею, что бы я сделала на вашем месте.

- В Нью-Йорке такое представить невозможно, это правда, однако в других частях Америки нравы в те времена были очень пуританские, - раздались отдельные голоса.

- Так как же вы реагировали? Я и впрямь не знаю, что стала бы делать в такой ситуации… - настаивала журналистка с седым каре.

- Рада это слышать, потому что я тоже не знала, что ему ответить. Отец приказал моей воспитательнице сшить мне из его старой майки длинные, ниже колен, подштанники и удлинить юбку. Напрасно я возражала, что все девочки носят юбки выше колена. Отец с каждой минутой распалялся все больше. “Папа, я буду на шута похожа! Меня же на смех поднимут! Не могу я носить подштанники!” - плакала я. А он крикнул: “Моя дочь не будет разгуливать голой!” - и захлопнул за собой дверь. С тех пор он контролировал мой внешний вид: если платье было стянуто на талии, он срывал с меня поясок, если было хоть немного видно колено, мне приходилось переодеваться в длинную старушечью юбку. Однажды он стащил с моей головы берет: “Что это за блин? Ты будешь носить шляпку, а не эту гадость!”, хотя городские девушки ходили только в беретах.

Светлана коротко рассмеялась, чтобы история не казалась слишком уж трагической:

- Потом я услышала от одной своей грузинской тетки, что старые люди в Грузии не признают платья выше колена, короткие рукава, носки и гольфы и уж тем более майки без рукавов.

- А хотя бы на людях ваш отец сдерживался? - спросила журналистка.

Светлане опять показалось, что она болтает с подружкой на лавочке в парке, и ее рассказ продолжился:

- На торжественные приемы и ужины я чуть ли не с детства должна была надевать длинные платья. Отец часто говорил мне при всех: “Ты даже не представляешь, как ужасно выглядишь” или “Ну ты и уродина, настоящее пугало”. Для молоденькой девушки такие слова - всегда удар, так что моя самооценка опускалась ниже нуля. Я понимала, что отцу не нравится сам мой вид: он, скорее всего, хотел, чтобы я походила на его покойную жену, нежную, красивую и обаятельную, а перед ним стоял нескладный подросток. С тех пор как я ушла из родительского дома, я предпочитаю короткие юбки: это мой личный бунт против отца… А очень скоро ему уже не пришлись по душе и мои взгляды. При любой возможности он откровенно давал мне понять, что я не только непривлекательна, но и глупа. Помня наставления матери, я изучала языки: выучила английский, немецкий и французский, однако применять свои знания на практике могла лишь изредка.

- Но ведь у вас бывали зарубежные гости, - подал голос человек, скрытый камерой и говоривший с акцентом.

- Да, но в большинстве случаев я с ними не общалась. Однажды отец позвал меня, когда у него был Уинстон Черчилль, ради которого отец устроил небольшой прием. Тогда я тоже послушно надела длинное платье. В тот вечер отец преподнес мне розу; помню, как Черчилль запел: «My love is like a red, red rose». Но аудиенция продолжалась недолго, и мне не дали и рта раскрыть. Наверное, отец позвал меня тогда только для того, чтобы выглядеть в глазах Черчилля более человечным. Это была комедия.

Тут опять поднял руку симпатичный журналист с белой гривой:

- Я могу подтвердить, что вашему отцу удалось произвести на британского премьера хорошее впечатление. Черчилль был со Сталиным в добрых отношениях и отзывался о нем в своем дневнике и письмах с симпатией и восхищением. Пожалуйста, расскажите нам еще и о том, что случилось с вашим братом Яковом, военнопленным в Германии, которого вместе с другими советскими солдатами немцы предложили Сталину обменять на немецких военнопленных, попавших в плен под Сталинградом. Почему ваш отец не принял это предложение и допустил, чтобы его сын погиб вместе с другими советскими солдатами?

Светлана задумалась, а потом ответила очень серьезно:

- Я много размышляла об этом и скажу вот что: мой отец знал, что его сын военнопленный, но делал вид, будто не знает. Ему казалось, что если притворяться, что ему ничего не известно, то проблема исчезнет. Он привык прятать голову в песок, как страус. Он никогда ничего не хотел знать о своей семье, словно бы ее вовсе не было. Он умывал руки и стирал нас из своей памяти. Вы правы: отказавшись обменять Якова, он обрек его на смерть. Он предал не только его, но и многих других советских солдат.

- Сталин когда-нибудь разговаривал с вами об этом?

- Только однажды, летом 1945 года, когда война уже закончилась, он сказал мне словно бы через силу, нехотя: “Немцы застрелили Яшу. Я получил соболезнование от одного бельгийского офицера, очевидца. А вскоре после этого американцы освободили всех советских пленных”. И больше он к этой теме не возвращался. Дочку Якова он никогда не любил, потому что ее мать была еврейка.

Журналисты сидели, затаив дыхание.

Модератор сообщил, что время истекло, и сделал попытку пошутить:

- В такой час мы уже вряд ли можем рассчитывать на обед, но попробовать поискать еду все же стоит - после таких ужасов у нас разыгрался страшный аппетит!

Присутствующие с облегчением рассмеялись, и Светлана - вместе с ними. Защелкали десятки выключаемых магнитофонов и телекамер, заскрипели стулья. Журналисты еще долго стоя аплодировали Светлане.

 

6

 

Перед ужином Стюарт Джонсон приготовил три мартини и разжег камин: это был его ежедневный ритуал. На каминной полке стояли фотографии недавно умершей миссис Джонсон. Ужинали при свечах. Мистер Джонсон обещал, что они будут ужинать так всегда: его покойная жена имела обыкновение зажигать перед ужином свечи, да и серебряные подсвечники - ее приобретение.

После ужина Светлана смотрела вместе с Джонсонами по телевизору свое выступление. Она узнала собственную модную мини-юбку, но никак не могла признать ни свой голос, ни жесты, которые казались ей театральными, хотя и выразительными. Это не я, говорила она себе, нет, та молодая женщина, которая держится непринужденно и уверенно и при этом выглядит скромно и элегантно - точно не я. Это просто не могу быть я!

- Это не я! - вздохнула Светлана.

- Это точно вы, видите, какая вы красавица, - обронила Присцилла. Потом она поднялась и ушла.

Светлане показалось, что слова девушки прозвучали слишком холодно для того, чтобы быть искренними.

 

7

 

Ночью Светлане спалось плохо. Во сне являлся отец. Он то угрожал ей, то кричал, а то вдруг принимался нежно ласкать, шепча: “Воробышек, Светочка!”. Она просыпалась и тут же вновь погружалась в тяжелое забытье, полное кошмаров. Утром она долго лежала в постели, а когда, наконец, встала, то была так слаба, что при ходьбе держалась за стену.

На завтрак она поджарила себе тост, но доесть его не смогла. Голова была пустая, подступала мигрень, она ощущала себя выздоравливающей после тяжелой болезни. Не помогли даже аспирин и крепкий черный чай.

Присцилла, тихая серьезная девушка, с которой они виделись, в основном, лишь за ужином, вошла в кухню и принялась расспрашивать, что с ней, однако Светлана не смогла ответить толком, тем более по-английски. Она перешла на русский, ведь в конце концов Присцилла была ее переводчиком. Но девушка сделала вид, что не расслышала ее объяснений, развернулась и направилась наверх, в свой кабинет, наверное, для того чтобы заняться переводом рукописи. Светлане страшно хотелось взглянуть на перевод, прочитать собственные фразы по-английски, но после этой сцены она не решилась обратиться к Присцилле с просьбой. Ей все время казалось, что она может помешать хозяевам, нарушить их семейный уклад…

Кто-то позвонил в дверь.

- Почтальон! - крикнула, перегнувшись через перила, Присцилла.

Светлана пошла открывать.

Два почтальона сначала поставили на ковер в гостиной большую картонную коробку, полную писем, открыток и телеграмм, а потом вернулись к машине и принесли три цветочные корзины.

- Для миссис Аллилуевой! - отрапортовали они, чудовищно коверкая Светланину фамилию.

 

8

 

Приходили все новые и новые благоухающие букеты и букетики роз и нарциссов, гвоздик и ландышей, фиалок и ирисов, сирени и разноцветных ромашек. Их уже некуда было ставить. Светлана одаривала горничную, садовника, обоих своих охранников, даже почтальонов, но цветов было по-прежнему очень много. Тогда она со смехом предложила открыть цветочный магазин, где она была бы продавщицей. Было решено отправлять букеты в гараж: там царила прохлада. Светлана как раз направлялась туда с очередными розовыми букетами, вспоминая о розах, присланных ей отцом в день получения школьного аттестата, как вдруг перед ней, словно чертик из табакерки, возник черноволосый кудрявый молодой человек, обвешанный фотокамерами. Он то наклонялся, то опускался на колено, ловя Светлану в объектив и сверху, и снизу и непрерывно щелкая затвором. Ей пришлось скрыться в доме и больше оттуда не выходить.

Она принялась читать письма.

“Приветствуем Вас в Америке!”

“Надеемся, что у нас Вы, наконец, обретете покой, мир и счастье!”

“Благослови Вас Бог!”

“Мы приехали сюда сорок лет назад, и теперь это наша страна. Вы найдете здесь много друзей. Ваши дети Вас поймут. Счастья Вам!”

Но попадались и письма совершенно иного рода:

“Убирайся домой, красная собака!”

“Америка - не для красной чумы и сталинской семьи!”

“Наша кошка - и та лучше тебя, она хотя бы не бросает своих котят!”

“Ты даже английского толком не знаешь, убирайся назад в Россию!”

Однако злобных посланий было немного…

Кроме пожеланий всего доброго и всего злого, на нее сыпались десятки приглашений от разных университетов, религиозных организаций, - в том числе и от Ашрама Веданты в Калифорнии, занимавшегося анализом древнейших индуистских текстов (Светлана особо внимательно прочитала это послание), - а также от всевозможных радиостанций и телевизионных каналов с просьбами дать интервью, прочесть лекцию, принять участие в дебатах о Советском Союзе, советских женщинах, советском обществе. Уже много лет ее мучили приступы паники. При одной лишь мысли о том, что ей опять придется стоять перед огромным залом, полным незнакомых людей, Светлану бросило в дрожь.

Она спустилась вниз, в гостиную, подошла к окну и устремила взгляд на цветущую магнолию. Впрочем, ее красоты она не замечала, полностью погрузившись в свои мысли. Светлана бранила себя за то, что взвалила на плечи слишком тяжкую ношу. У нее внезапно закружилась голова, казалось, она вот-вот упадет. Она села было в кресло, но ей тут же почудилось, что потолок готов раздавить ее. Вон отсюда, скорее на воздух! - сказала она себе и поспешила к двери. Но вовремя вспомнила про фотографа, атаковавшего ее утром, и осталась в доме. За ужином Светлана попыталась есть, но не смогла проглотить ни кусочка. Мистер Джонсон смотрел на нее с состраданием, Присцилла то и дело спрашивала, все ли с ней в порядке, однако держалась холодно. Когда Светлана, извинившись и сославшись на нервозность, вышла из-за стола, девушка сочла это невоспитанностью. Если мистер Джонсон всячески выражал свое сочувствие, то Присцилла лишь произнесла равнодушно: “Спокойной вам ночи, дорогая” - и даже не удостоила гостью взглядом.

Потом Светлана еще долго беспокойно ходила по своей комнате…

 

9

 

Через несколько дней Присцилла договорилась о встрече в издательстве на Манхэттене, чтобы обсудить перевод Светланиной книги, над которым она ежедневно работала, как средневековый монах в своей келье. Ехала она туда на машине, и Светлана с радостью к ней присоединилась. Заметив магазин с итальянской обувью, она попросила Присциллу остановиться и вышла, как вскоре выяснилось, на Мэдисон-авеню. С Присциллой они условились встретиться перед Метрополитен-музеем, чтобы Светлане не пришлось идти до следующего квартала. “В четыре!” - бросила Присцилла, подняла окно и уехала.

Перемерив множество пар, Светлана остановила, наконец, свой выбор на черных туфельках-балетках: они не промокали, а нога в них выглядела узкой и изящной. Потом она принялась бродить в них по близлежащим кварталам и любоваться тюльпанами всех цветов радуги в огромных квадратных вазонах.

В своих новых туфельках Светлана шагала по улицам и думала, что эмиграция подарила ей легкость, ведь тут она могла делать, что хотела, ехать, куда хотела, жить, где хотела, в то время как в России она казалась себе тяжелой, потому что абсолютно все - от официальной печати на документе до модной одежды - доставалось с огромным трудом и почти никто не мог изменить жизнь, которую однажды начал вести или которую ему навязали. Кроме детей, у Светланы в России, по сути, никого и ничего не осталось. Она остановилась возле уличного флейтиста и какое-то время слушала протяжную чарующую мелодию. Потом ей захотелось зайти в маленькое кафе на Восточной 66-й улице: оттуда был хорошо виден мост Куинсборо, переброшенный через Ист-Ривер. У деревянной стойки она заказала капучино с шоколадной стружкой, к которому пристрастилась в Риме и в Швейцарии. Она села в углу за круглый деревянный столик возле окна: с этого места было видно все кафе и кусочек улицы с деревом, покрытым белыми цветами…

<…>

 

11

 

Ровно в четыре часа Светлана быстро сбежала по лестнице, ведущей от главного входа в Метрополитен-музей, и села в автомобиль Присциллы. Переводчица была взвинчена: издатель требовал от нее готовую работу в рекордно короткие сроки. Светлана слушала свою новую приятельницу и очень ей сочувствовала. Чтобы сменить тему, она похвасталась новыми туфельками.

- Хорошенькие, словно кукольные или детские, верно? - сладко пропела Присцилла, но Светлана заметила в ее глазах злобный огонек.

Она была уверена, что вовсе не выглядит эксцентрично, и потому растерялась. Ей вдруг показалось, будто она стоит перед отцом, бранящим ее за слишком модную одежду. У Светланы заныло в желудке, и она перестала вслушиваться в слова Присциллы.

Они добрались до дома, и Присцилла сразу же заперлась у себя в кабинете. А Светлана мечтала увидеть перевод первых глав, хотела, чтобы переводчица с ней советовалась, обсуждала сложные места.

На обеденном столе Светлану ждало письмо от сына.

 

Мама, когда ты позвонила мне из Швейцарии и я услышал то, что ты захотела мне сообщить, я не смог сразу найти слова, чтобы сказать тебе, что я об этом думаю. Мне потребовалось несколько дней, чтобы все осмыслить. Дело совсем не так просто, как тебе кажется.

С тех пор, как ты уехала, Катя терзалась больше, чем все мы.

Не сомневайся, я понял твои слова о том, что ты не туристка, и, после того что произошло, у меня нет ни малейшего желания убеждать тебя вернуться.

Ты должна осознать, что твои советы нам троим мужаться, держаться вместе и, главное, заботиться о Кате кажутся мне, по меньшей мере, очень странными. У нас есть хорошие друзья, которые в нужный момент помогут и советом, и делом. Ты же, напротив, своим поступком отделила себя от нас, так что позволь нам жить так, как мы считаем нужным, а не по твоим советам.

Я снова хочу подчеркнуть, что не осуждаю тебя за то, что ты сделала. Но поскольку из-за твоего поведения нам пришлось пройти через очень многое, я надеюсь, ты разрешишь нам в дальнейшем самим устраивать свою жизнь.

Подумай обо всем этом, а главное - попытайся понять и нас тоже.

 

Иосиф.

 

12

 

Светлана представила своих детей в их квартире - как они вынуждены отбиваться от телефонных звонков, от просьб об интервью, от фотографов, которые лезут в каждый угол, от коммунистических властных органов, дающих всем троим четкие инструкции, что именно следует говорить во время интервью, от советских чиновников, которые им угрожают, от злорадствующих знакомых, от гэбэшников, которые шарят по ящикам и под матрасами, разыскивая что-нибудь подозрительное.

“С тех пор как ты уехала, Катя терзалась больше, чем все мы”.

Эти слова были словно написаны красными чернилами. Катя была несчастна точно так же, как была несчастна она, Светлана, когда потеряла мать. Она заплакала и никак не могла остановиться. Она плакала из-за Кати - или же потому, что ощущала себя жертвой собственной матери, которая ее покинула? Светлана этого не знала. Ей хотелось уехать, уехать очень далеко. Но куда? В монастырь, сказала она себе. Да, в монастырь, повторила она, в лесную глушь, где нет ни почты, ни официальных учреждений. Подальше от мира, где ей не хочется больше жить. Подальше от приветливого любопытства. Подальше от тех, кто отыскивает в ее чертах черты диктатора.

 

13

 

На следующий день она обнаружила в газетах свои фотографии. Хотя во время вчерашней прогулки она не заметила ни одного фотографа, газеты полнились снимками, на которых Светлана примеряла туфли, пила кофе, писала заметки, ела сэндвич на террасе кафе… Она поднялась к себе в комнату, задернула шторы, опустила жалюзи, заперла дверь на ключ. Присцилла несколько раз стучалась к ней, спрашивала, все ли в порядке.

- Да, - отвечала Светлана односложно и тихо. Однако ее голос свидетельствовал об обратном. Она не спустилась ни к обеду, ни к ужину, ни к завтраку, и всякий раз Присцилла оставляла у ее двери чашку чаю и кусок фруктового пирога.

Так продолжалось два дня.

На третий день в дверь Светланы решительно постучал мистер Джонсон. Когда она открыла ему - глаза красные от слез, веки опухли, - он заговорщицки подмигнул:

- Давайте-ка оба сбежим!

За завтраком он шутил по поводу полицейской машины, которая стояла у дома, и высмеивал охранников и журналистов, скрывавшихся в кустах. Потом он по-мальчишески ухмыльнулся и повел ее в гараж, где оба вскочили в белый “шевроле” мистера Джонсона. Машина помчалась по улицам.

- Пускай теперь попробуют угнаться за нами! - смеялся седовласый господин, напоминавший сейчас сбежавшего с уроков школьника.

<…>

 

15

 

20 июля 1967

 

Дорогая Марина!

 

Посылаю тебе это письмо через Джорджа Кеннана, который едет в Москву в короткую командировку. Я уехала от Джонсонов, причем, к сожалению, так ни разу и не сумела обсудить с Присциллой ее перевод, потому что, как она говорит, он пока не настолько готов, чтобы можно было мне его показывать. Из-за этого я очень расстроилась. Они с мужем уехали на летние каникулы. И я тоже сейчас за городом - на ферме Кеннанов, где живет их дочь Джоан со своим мужем Ларри и двумя детьми. Я брожу по бескрайним полям, помогаю по хозяйству, готовлю еду и отвечаю на письма, которые приходят ко мне килограммами. Я обосновалась в Америке, здесь хорошо, и, хотя я частенько чувствую себя одинокой и жизнь без детей, мужа и старых друзей для меня тяжела, в целом я довольна.

Вернее сказать - сначала я была воодушевлена, а теперь у меня полно забот. Потому что, Марина, Москва наконец отреагировала.

Едва мы сели за ужин и зажгли свечи (ужинать при свечах - это один из прекрасных американских обычаев), как услышали по радио новости: “Сегодня на пресс-конференции в ООН глава советского правительства Косыгин заявил, что Светлана Аллилуева - морально неустойчивый человек, душевнобольная и можно только пожалеть тех, кто хочет использовать ее для политической пропаганды”.

Джоан и Ларри прыснули со смеху. Марина, это заявление меня не удивило и не задело; в любом случае оно не испортило наш чудесный вечер. Мы с Джоан и Ларри долго еще смеялись, болтали и выпили втроем бутылку вина. Чтобы ты имела представление об этой семье: Джоан - хрупкая молодая женщина, кажется, что она не ходит, а порхает, как бабочка, и голос у нее неземной, и смех, но вообще-то она весьма практична и знает, чего хочет; ее муж на лету ловит ее желания и, кажется, живет только для нее.

Однако, Марина, это было лишь начало огромной кампании. На следующий день я из газет узнала о себе, что всегда находилась под надзором психиатров, что сексуально ненасытна, что ношу бриллианты царского рода Романовых и ем с золотых тарелок, что в 1939 году я лично присутствовала при подписании пакта Молотова-Риббентропа (выходит, я каким-то чудом стала взрослой: в то время мне было всего тринадцать!), что мой отец всегда просил у меня совета и что я регулярно отвозила семейные деньги в Швейцарию. Эти и подобные глупости пишут теперь обо мне американские и европейские газеты.

Объявился некий Виктор Луи, советский гражданин, корреспондент лондонской “Дэйли экспресс”. КГБ позволил ему взять в Москве интервью у моих детей, чтобы выставить меня матерью-кукушкой. Московские агенты КГБ выгребли содержимое запертых ящиков моего письменного стола и забрали оттуда не только фотографии, но и копию моей рукописи. Я не захватила ее с собой, потому что уезжала в полной уверенности, что скоро вернусь. (Дети ничего о ней не знали.)

И вот теперь в Европе начали публиковать отрывки из моих “Двадцати писем к другу”, но в искаженном виде: Виктор Луи переписал текст, заявив при этом на пресс-конференции в Гамбурге, что якобы получил его в Москве “от семьи Аллилуевых”. “Нью-Йорк таймс”, “Вашингтон пост” и лондонская “Таймс” открыто называют Виктора Луи агентом КГБ.

Моя невинная детская любовь к Каплеру превратилась под пером Луи в череду диких оргий, а газетный заголовок к этой главе гласил: “Сумасшедшая нимфоманка и ближайшая сподвижница своего отца”. Пассаж, где я писала, что поцелуи отца отдавали табаком, Луи озаглавил “Мой отец был хорошим человеком”.

В середине июля ко мне на ферму приехал мой адвокат и друг Алан Шварц. Я еле его узнала: этот красивый молодой мужчина буквально за два месяца исхудал, побледнел и поседел. Правда, он всегда отличался нервозностью, но это было уж слишком. Он сказал, что побывал в судах большинства европейских столиц - и все ради того, чтобы защитить копирайт на книгу моих воспоминаний. Потребовалось немедленно издать двести экземпляров исходного русского текста, чтобы копирайт не пострадал.

Издательство “Харпер энд Роу” в новых условиях решило выпустить книгу раньше, чем планировало, то есть в начале октября. Однако Москва всячески давит на американского посла с тем, чтобы книга вышла позже и не помешала празднованию пятидесятилетия большевицкой революции в ноябре. Издатель отказывается подчиняться этому требованию. Книга появится в октябре. Жду не дождусь.

 

Твоя Светлана.

 

16

 

После обеда она вышла во двор, прихватив с собой спички. Разожгла угли в переносном гриле. Потом брезгливо, двумя пальцами взяла свой советский паспорт и бросила его в огонь. Прибежавшие дети - и Кеннанов, и соседские - с интересом наблюдали, как язычки пламени лижут красную книжицу.

- Зачем ты это делаешь? - непонимающе спросил рыжий и носатый Кристофер Кеннан.

- Это мой ответ на ложь и клевету…

Она тоже смотрела на огонь, надеясь, что уничтоженный паспорт закроет ей путь в Советский Союз и ее перестанут терзать дурные сны. Когда вечером Светлана гасила лампу на ночном столике, она мечтала хорошо выспаться.

Той ночью ей снилось, что она идет по тонкому канату над пропастью и страшно боится соскользнуть с него. И вдруг она действительно соскользнула и полетела вниз, в неизвестность. Когда паника стала невыносимой, Светлана проснулась и долго еще не верила, что это был всего лишь сон.

Постепенно она успокоилась, вдохнула запах зреющих хлебов, втекавший через открытое окно, и опять заснула.

 

17

 

В середине августа появился Джордж Кеннан, вернувшийся из Европы. Этот элегантный и всегда уравновешенный дипломат сейчас явно нервничал. Он присел к кухонному столу.

- Мне угрожают со всех сторон, - сказал он раздраженно. Даже не поинтересовался для начала, как у Светланы дела.

- Угрожают? Кто? Из-за чего? - тихо спросила Светлана, подозревая, что дело в ней и в ее книге.

- Они требуют отложить выход ваших мемуаров, - объяснил Кеннан, машинально ломая зубочистки, лежавшие на небольшом блюде рядом с солонкой и перечницей.

- Не надо бы вам погружаться в мои проблемы, - сказала Светлана, очень расстроенная тем, сколько неприятностей доставляет окружающим.

- Я переживаю за вас.

Они пошли прогуляться по жнивью. Запах колосьев в снопах и вечерний ветерок навевали покой.

- Что скажете о той лжи, что пишут о вас газеты?

- Мне хотелось бы как-то отреагировать, что-то сделать, рассказать всем правду!

- Нельзя, это было бы неконструктивно. Вам надо абстрагироваться.

- Да как, если это сплошные выдумки?! Разве я не вправе объяснить, что они лгут?

- Вы не сможете ничего доказать, это будет ваше слово против слова искушенного осведомителя КГБ Виктора Луи. У нас существует свобода высказываний, и каждый может писать, что хочет, если газеты согласны это печатать.

- Я мечтаю только о том, чтобы меня оставили в покое. Чтобы я могла спокойно жить! И лучше бы в уединении.

- Вы имеете на это право, но писать о вас все равно будут. Вы - инструмент двух могучих противников в холодной войне.

- Но что же мне делать со всей этой ложью? Не могу я сидеть, сложив руки! Я хочу написать новую книгу!

- Это - пожалуйста. И на ее страницах вы расскажете правду о своей жизни.

- То, что творится, - шок для меня. Я привыкла к тишине, и мне в голову не приходило, что у свободной печати такое неприглядное лицо!

- Такова цена свободы, - вздохнул Кеннан…

 

18

 

- За вашу книгу! - воскликнул Касс Кэнфилд, Светланин издатель, держа в руке бокал красного вина. Его жена, скульптор Джейн Уайт, присоединилась к нему.

- За нашу книгу! - ответила Светлана, отмечая про себя, что Касс, высокий и загорелый жизнерадостный мужчина с седым ежиком, выглядит гораздо моложе своих семидесяти лет, как, впрочем, и большинство пожилых американцев.

Все трое пригубили вино.

- Последуют и переводы на другие языки, - сказал Касс. Светлана не всегда понимала его шутки, так что Касс в ее присутствии старался шутить меньше либо выражаться яснее. Сегодня он пришел отпраздновать выход Светланиных “Двадцати писем к другу” - в черном костюме с красной бабочкой.

- Которая из книг радует вас больше всего? - с любопытством спросила Джейн.

- Как это - которая?

- У нас в “Харпер энд Роу” она вышла по-английски и по-русски, а есть еще немецкий перевод из Вены, там ее издал “Франц Молден”.

Светлана была на седьмом небе, оттого что ее рукопись наконец-то превратилась в книгу. Она разглядывала томики и повторяла:

- Господи, это же чудо!

Потом она осознала, что все с интересом ждут ее ответа, и сказала:

- Это мой ребенок, какая разница, что за платьице на нем надето?

Светлана жила у Кэнфилдов уже неделю, и ей предстояло провести в Бедфорд-Виллидж еще месяц, а то и два, пока ситуация не прояснится, ее не прекратят преследовать журналисты и ей не удастся подыскать какое-нибудь подходящее жилье.

- “Двадцать писем к другу”… гм, какое интересное название, - сказала Джейн. - А кто он, этот друг?

- Да, собственно, никто… вернее, сразу все мои друзья.

Светлана видела, что ей не удалось убедить Джейн. Еще бы, ведь она и сама не верила в то, что говорит… всякий раз при взгляде на книгу она вспоминала одухотворенное и мужественное лицо Алексея Каплера.

- Джейн, я очень нервничаю из-за журналистов, чувствую себя загнанным зверем. Поэтому моя сдержанность граничит порой с лживостью. Друг, которому я посвятила книгу, - это моя первая любовь…

- Такое не забывается, - отозвалась польщенная доверием Светланы Джейн.

Потом Джейн и Касс принялись расспрашивать ее об интервью, которое в тот день делали с ней телевизионщики.

- От волнения я вся покрылась испариной, хорошо еще, что меня намазали толстым слоем грима! - Светлана даже вздрогнула при этом воспоминании.

- На экране вы казались молодой и элегантной, а еще веселой и современной, - сказала Джейн. Говоря, она всегда смотрела мимо собеседника, но затем вновь устремляла на него сосредоточенный взгляд.

- Ведущий тоже потел. Он волновался и заразил меня своей нервозностью. На нас нацелили яркие юпитеры, пышущие жаром. О книге меня не спрашивали: только об отце. Как будто я ничего другого не знаю, как будто я не автор книги!

Зато теперь книга будет лучше продаваться, объясняли Кэнфилды. Светлана к такому подходу не привыкла, он казался ей несерьезным и откровенно коммерческим. Она подумала, что это - оборотная сторона жизни в Америке, однако мысли свои оставила при себе.

Спустя месяц, 31 октября, Светлана, как обычно, завтракала в кухне в компании Джейн и Касса. Допив кофе, она упомянула, что ровно год назад умер Браджеш Сингх.

- Мой муж.

Джейн долго молча смотрела на нее, а потом погладила по волосам.

Через несколько часов Светлана получила длинную благодарственную телеграмму от Суреша Сингха, который обращался к ней от имени жителей Калаканкара. В тот день в Индии на первых полосах всех газет появилось сообщение: часть денег, полученных за свою книгу, Светлана Аллилуева жертвует на постройку больницы в местечке Калаканкар. Светлана надписала несколько экземпляров: для Пракашвати и Суреша, для Кауля и Прити, для Антонино Яннера… Да, и главное, для моряка из американского посольства в Дели, вспомнила она и вывела зелеными чернилами: “Роджеру Керку - с благодарностью за помощь. Светлана”. Вместо даты она нарисовала под своей подписью кленовый листок: листок, слетевший с осеннего дерева…

 

19

 

Приближалось Рождество. Светлана в элегантном черном брючном костюме и с нитками жемчуга вокруг шеи и запястья сидела между Джорджем Кеннаном и его женой Аннелизой возле круглого столика, накрытого на четверых. Они ужинали в уютном ресторанчике “Принстон-Инн” в кампусе Принстонского университета. Напротив Светланы сидел профессор Луис Фишер, писатель и историк, проведший много лет не только в Советском Союзе, но и в Индии, которую он хорошо знал и любил. У них со Светланой было о чем поговорить. Он принес экземпляр своей книги - биографию Махатмы Ганди - и надписал его для Светланы.

- Представьте, киностудии начали подумывать о том, чтобы снять по ней фильм о Ганди!

Светлана подарила Луису Фишеру свои “Письма к другу”, второй экземпляр предназначался Кеннанам.

- Поздравляю, Луис. По моей книге фильм не снимут, потому что отыскать актера на роль отца будет сложно.

Луис рассмеялся. Он понравился Светлане. Она так и сияла.

- Вы прекрасно выглядите, Светлана. И такая спокойная, - сказал Джордж Кеннан и повернулся к остальным: - Я ведь прав? - Потом он взял у жены Светланину книгу, чтобы прочитать посвящение. - Так вы написали его по-русски? Отлично! А тебе, Луис, конечно, на хинди? За последнее время вы, Светлана, вынесли столько, что хватило бы не на одну жизнь. Что для вас было самым страшным? Нападки со стороны Советского Союза? Или некоторые рецензии, где вас упрекают за то, что вы защищаете отца? Или навязчивость фотографов и папарацци?

- Светлана никогда не защищала Сталина, - вступилась за нее Аннелиза, которая успела уже взять “Двадцать писем” в библиотеке и в один присест прочесть их. - Я поражаюсь тому, как ей удалось отстраниться и рассказать о собственном отце с объективностью историка.

Норвежка Аннелиза была всегда спокойна и элегантна, хотя иногда эмоции все же прорывались наружу. Временами Светлана сравнивала ее со своей лучшей подругой Мариной: как и та, Аннелиза была хрупкой, но уверенной в себе и несгибаемой. Грубоватые северные черты делали ее старше, однако яркие голубые глаза придавали лицу нежное выражение. Аннелизу нельзя было назвать красавицей, но не обратить на нее внимание было невозможно.

- А еще появились рецензии, и, я бы сказал, таких даже было большинство, в которых Светлану сравнивали с Толстым и Чеховым, - сказал Луис Фишер и картинно, явно иронизируя, вздернул бровь. Правую, отметила Светлана. Смотрел он при этом прямо на свою визави.

Светлана засмеялась, очень довольная.

- Мне показалось, это сродни массовому помешательству: столько статей и рецензий - и все посвящены мне и моей книге... Так вы спросили, что было для меня самым страшным? Видите ли, я всегда не любила праздник Октябрьской революции. Но не столько из-за самой революции, сколько потому, что в ту ночь умерла моя мама. Она покончила с собой, когда мне было шесть лет. Такое человек носит потом с собой всю жизнь. Вы же хотели узнать о самом страшном… я ответила.

Все слушали ее с уважением, какое люди всегда питают к тем, на чью долю выпало больше страданий, чем на их собственную. Посерьезнел и Луис Фишер, склонный к саркастичному черному юмору. Светлана, на поколение моложе остальных, допила аперитив из высокого бокала и продолжила:

- Но меня очень беспокоит качество перевода моей книги. Я плохо выбрала переводчика. Это было еще в Швейцарии, я нервничала из-за непрочности своего положения и сразу согласилась, когда мой адвокат Гринбаум практически навязал мне Присциллу Джонсон Макмиллан.

- Значит, выбора не было?

- Был. Перевод можно было поручить Максу Хейворду, который соглашался немедленно прилететь из Лондона в Нью-Йорк и приняться за работу. Но Гринбаум так давил на меня, предлагая Присциллу, - мол, это молодая женщина, с которой я легко найду общий язык, и так далее, и тому подобное… Лишь потом я узнала, что Хейворд окончил Оксфорд, что он перевел “Доктора Живаго” и что это вообще лучший переводчик с русского на английский.

- Вы читали, что написал о переводе книги Уилсон? - спросил Джордж Кеннан.

Светлана кивнула, а Фишер ответил, что пока не успел, и вытащил из кармана пиджака журнал “Нью-Йоркер”.

- Вы об Эдмунде Уилсоне, том самом знаменитом критике? Пожалуйста, Луис, читайте вслух! - попросила Аннелиза.

- Да, знаменитый писатель и критик написал длиннющую статью и все подробнейшим образом проанализировал. Вот, номер от 9 декабря… Целиком читать не стану, но кое-какие места… - Фишер надел очки. - Сейчас найду, где он пишет именно о переводе…

Кеннан, заметив, что Фишер никак не может отыскать нужные строки, сказал:

- Он полагает, что перевод вульгарен и портит достойный текст. А потом резко нападает на переводчицу, которая ничего не смыслит в нюансах, ритме и мелодике языка и лишена лингвистического чутья. На месте переводчицы я бы после такого тут же повесился. Но, Светлана, позвольте вопрос: разве Уилсон видел русский оригинал?

- Да, он читал его несколько месяцев назад. Эдмунд Уилсон прекрасно знает русский, я думаю, он даже пишет по-русски, хотя с Набоковым, кажется, они переписывались по-английски. И знаете, пока я жила в доме Джонсонов, Присцилла ни разу не показала мне ни единого кусочка своего перевода, даже не уточняла у меня ничего. Я сама переводчица и знаю, как важно иметь рядом автора и понимать точный смысл того или иного слова или выражения. Мне так этого не хватало, когда я переводила романы с английского. А у Присциллы нет опыта литературного перевода. Вдобавок она не хотела говорить со мной по-русски, наверное, русский она знает неважно; так разве могла она правильно понять и передать оттенки чувств?

- Джордж, а ты можешь объяснить нам, кто выбрал эту переводчицу? Как человеку без опыта могли поручить перевод столь важной книги, в которой почти пятьсот страниц и которая проливает новый свет на Сталина, его эпоху и его окружение? Вряд ли тут дело только в Гринбауме, это же просто абсурд! - проговорила Аннелиза, изумленно качая головой.

- Вот что я скажу и тебе, Аннелиза, и вам, Светлана, да и циничному моему приятелю Фишеру тоже, - отозвался Джордж. Увидев, что все обернулись к нему, он сделал паузу, отпил из бокала, аккуратно поставил его на скатерть и вытер губы салфеткой. - Присцилла Макмиллан уже несколько лет работает на ЦРУ.

Светлана вспомнила:

- Да, она же говорила мне, что пишет книгу о Ли Харви Освальде и советуется с его женой Мариной.

- Верно. И ЦРУ руководит ее работой над книгой.

Аннелиза перебила мужа:

- То есть ты знал, что Светлана, живя у Джонсонов, находится, можно сказать, под крылом ЦРУ, и ничего никому не сказал?

- Я все же сомневался, - задумчиво отозвался Кеннан. - Хотя и знал, что первое место жительства в США выбрало для Светланы министерство иностранных дел. Еще бы, а как же иначе!

- Вы видели по телевизору, как очерняла Присцилла Светлану и какие словесные выпады делала в ее адрес? - спросил Фишер.

- Неужели нельзя было помешать этому интервью? - возмутилась Аннелиза.

- Присцилла - необычный человек, она, можно сказать, слегка не в себе… - прошептала Светлана, которая стеснялась бранить того, кто предоставил ей кров. Вдобавок она понимала, что тоже не являет собой образец душевного равновесия.

- Нет, помешать появлению интервью с Присциллой было невозможно, - ответил Кеннан. - Я попытался обратиться к своим знакомым в высших политических сферах. Но если кого-то опекает ЦРУ и МИД, то что тут можно поделать?

- Но почему она так поступила? Зачем нападала на нашу Светланку? - не мог успокоиться Фишер.

Светлана вспомнила о многочисленных перепалках с Присциллой и горько усмехнулась. Но сказать ничего не успела, потому что заговорил Кеннан. Он явно хотел поменять тему, которой ему вольно или невольно пришлось коснуться.

- За всем этим кроется ненависть одной женщины к другой. Возможно, Присцилла ненавидела Светлану, потому что не могла как следует перевести ее книгу; такие психологические механизмы известны: перевод стрелок, в данном случае вины, на другого. Но все же кое-чему помешать было можно. Светлана, вы помните, что во время вашего пребывания в Швейцарии там была основана компания “Копекс Истеблишмент”, зарегистрированная еще и в Лихтенштейне, которую представлял один из швейцарских адвокатов? Гринбаум и прочие поступили так для того, чтобы не платить налоги с тех денег, которые должны были вам выплатить за вашу еще неизданную книгу и половину которых вы тогда получили…

- Отлично помню. Мне это показалось подозрительным.

- И правильно показалось. Эту компанию недавно разоблачили. И мы сделали все, что могли, чтобы имя нашей маленькой перебежчицы-идеалистки не попало в прессу. Вот почему вас больше никто ни о чем не спрашивал, а ваши деньги помещены теперь в надежный банк.

Светлана бросила на Кеннана восхищенный взгляд, хотя ее губы по-прежнему кривила горькая усмешка.

- Прямо-таки советские методы…

Кеннаны явно не хотели больше обсуждать эти щекотливые вопросы: ведь и их страна, и сам Кеннан, наверняка напрямую связанный с этой аферой, представали не в лучшем свете. Фишер иронически улыбался. Он прекрасно знал, что Кеннан и Гринбаум были заодно, что из всех издательств, мечтавших выпустить “книгу века”, они выбрали именно то, владелец которого являлся клиентом конторы Гринбаума. И бог его знает, что там на самом деле произошло с компанией в швейцарском фискальном раю, говорила его саркастическая улыбка.

- А что нового в ваших отношениях с советской властью? Что поделывают ваши друзья в Советах? - одновременно спросили супруги Кеннаны.

- В ноябре, когда праздновали юбилей революции, советская власть изменила тактику в отношении меня, - ответила Светлана, радуясь, что можно оставить неприятную тему. - Я получила письмо из Москвы от одной знакомой. Сейчас она работает в советском посольстве в Вашингтоне. Она написала, что думает обо мне вечерами и сочувствует моему одиночеству. Мол, я наверняка ощущаю себя здесь потерянной, потому что американцы эгоистичны и заботятся лишь о себе. Она предложила встретиться, чтобы мы с ней смогли откровенно поболтать, ведь она так хочет мне помочь.

- Как мило, что она думает о вас, - засияли синевой глаза Аннелизы.

- Любопытно, что написала она мне только спустя полгода, хотя и знала, что я в Америке уже с апреля. Я сразу ее раскусила.

Луис Фишер подтвердил Светланину догадку:

- Действует по распоряжению советского посольства. Московская власть вместе с КГБ не дремлют.

- И как же вы поступили, моя дорогая? - заинтересовалась Аннелиза.

- Пошла готовить обед, - рассмеялась Светлана. - Был как раз День благодарения, а я жила у своего издателя и его жены.

- И что же вы приготовили? Тыквенный пирог?

- Нет. Индейку. - Аннелиза не была удовлетворена таким ответом. Светлана, заметив это, добавила: - Я все же ответила своей корреспондентке из советского посольства. Написала, что никакой помощи мне не требуется и что для разговоров по душам у меня есть много американских друзей.

- И правильно! - Луис Фишер легонько пристукнул кулаком по столу. Этот саркастичный мужчина обрадовался, как ребенок.

- Но я очень расстроилась, когда советские органы, желая склонить меня к возвращению, сделали телеинтервью с моим сыном. Ося, то есть Иосиф, сказал там: “Если бы мама захотела сейчас вернуться, ей не грозило бы никакое наказание”. Понимаете, Советы таким образом намекают мне, что детям может грозить опасность!

- Как ужасно матери слышать такое! - поежилась Аннелиза. - Я бы точно уехала обратно!

- А вот я никогда еще не была так уверена в своей правоте. Никогда. Отец с самого детства систематически внушал мне, что я глупая и не смогу прожить без него; это полностью лишило меня веры в себя. И вот теперь эта вера постепенно возвращается. Я твердо знаю, что эмиграция - это лучшее, что я могла предпринять. Дети должны привыкнуть и жить своей жизнью, как я, когда мать оставила меня. Теперь я ничего не боюсь и верю, что все будет хорошо.

- За новую жизнь Светланы! - подняла свой бокал Аннелиза.

- А какой она будет? Как вы ее себе представляете? Что вы намерены делать? - наперебой спрашивали собеседники.

- В начале декабря я переехала сюда, в Принстон. Выгодно сняла полностью обставленный дом.

Она заметила, что все внимательно смотрят на нее, и поняла, как странно прозвучали ее слова о выгоде, ведь она только что получила за свою книгу столько денег, сколько ей никогда и не снилось, - даже швыряйся она ими, все равно их хватит до конца жизни: первая книга принесла ей три миллиона долларов. Значит, они думают, что она жадная и расчетливая. Но это не так, просто она не привыкла к роли богатой женщины и предпочла бы жить, как и прежде, скромно, без крупных трат.

- Я привезла с собой только немного одежды и книги: некоторые читатели присылают мне книжки, так что я собрала неплохую библиотеку.

Друзья по-прежнему молча и выжидательно смотрели на нее.

Светлана рассмеялась:

- До чего же я глупая! Совсем забыла ответить на вопрос, какой я вижу свою дальнейшую жизнь. Итак: Принстонский университет предложил мне место преподавателя. Меня это несколько испугало, так что пока я согласилась только вести языковой семинар; надеюсь, это мне по силам. Мне нравится молодежь, она напоминает мне о моих детях. Я хочу жить спокойной университетской жизнью, много читать и слушать музыку, гулять по принстонским улицам, которые похожи на парковые аллеи. Но главное, я хочу перестать играть роль дочери диктатора, хочу быть самой собой. Но как, как перестать быть дочерью Сталина? - спрашиваю я себя. Ведь все в нас заложено родителями, так как я могу измениться? И все-таки я обязана сделать это. А еще здесь, в Принстоне, в тихом новом доме, я начну писать следующую книгу. Я уже говорила о ней с Кассом, своим издателем: это будет книга о годе, который только что миновал, годе, который полностью изменил мою жизнь и меня саму.

- А о нас вы в своей книге упомянете? Господи, только не это! - делано ужаснулся Луис Фишер и опять вздернул одну бровь.

- Не знаю, заслуживаете ли вы этого, Луис, - ответила Светлана и попробовала повторить его жест, но у нее поднялись обе брови, да еще и глаза невольно выпучились. Все засмеялись. - Но вот Аннелиза и Джордж там будут обязательно - в качестве едва ли не главных героев…

- Напишите об изменениях, происходящих с личностью эмигранта за границей, это отличная тема! - посоветовала Аннелиза.

- Вы знаете об этом как норвежка в США, да?

- Я не эмигрантка, Светлана, я просто вышла замуж за американца. Но даже я изменилась, так что уж говорить о вас!

- Как по-вашему, главное для самоидентичности - это язык?

- Думаю, нет. Дома я говорю только по-английски, в том числе и со своими детьми, как вы заметили. Но в Нью-Йорке есть китайские кварталы, а есть и русские, где люди даже не пытаются учить английский. Им это не нужно, они общаются со своими, точно в маленькой России или в маленьком Китае.

- Я пока пишу по-русски, потому что это язык, который я знаю лучше всего. Но, думаю, и для меня язык - это не главное. Я бы с радостью освоила английский настолько, чтобы уметь писать на нем. Я уже обратилась с просьбой об американском гражданстве и без внутренних терзаний изменю самоидентификацию. Я и без того несколько раз менялась. Сначала в Москве, когда вышла замуж за индийца Браджеша, с которым мы дома говорили по-английски, потом в Индии и, наконец, здесь.

- Эмигрант иногда чувствует себя потерянным, ему кажется, что его никто не понимает, и поэтому он противится новой культуре и бывает агрессивен, - сказал Луис Фишер.

- Это верно. Честно говоря, у меня были те же чувства: мол, мое новое окружение меня не понимает. Иногда я сержусь на людей, хотя и знаю, что их вины тут нет.

- Не исключено, что эти чувства усилятся, когда вы осядете на одном месте и у вас появится время наблюдать за культурными различиями. Мы, американцы, наверняка не раз будем раздражать вас, Светланка, вот почему я заранее, еще в Швейцарии спрашивал, не лучше ли вам выбрать для жизни какую-то европейскую страну, где культурные различия с Россией не столь заметны, - рассудительно произнес Кеннан.

- Я сделала правильный выбор, поверьте!

Официант предложил принести кофе, однако все, как и Светлана, предпочли заказать еще вина. Все это время Луис Фишер не сводил со Светланы глаз. На молодую женщину его взгляд действовал, как шампанское.

- Да, вы же спрашивали меня, как я встречу Рождество. Я буду дома. В своем доме. Впервые после года странствий у меня есть собственное жилье. Вы знаете историю, случившуюся с Туром Хейердалом и его обезьянкой? Этот знаменитый норвежский путешественник описывает в одной из своих книг, как вез на плоту через океан обезьяну. Та очень волновалась, бегала по плоту и шумела. Тогда путешественник взял несколько досок и соорудил для нее домик. С этой минуты обезьянка, как по мановению волшебной палочки, стала абсолютно спокойной: когда ей хотелось, она забиралась в домик, где сидела одна и где никто ее не видел и не мог потревожить; это была только ее территория. Вот и со мной дело обстоит так же: уже год у меня нет укрытия. Все восемь месяцев, с самого моего приезда в Америку, я живу как на сцене с поднятым занавесом и вынуждена слушать реплики из зрительного зала. И вот, наконец, собственный дом! Впервые в жизни я наряжу рождественскую елку! Игрушки и свечи у меня уже есть, мне прислала их жена моего венского издателя. Буду слушать колядки на разных языках. Это подарок от одного читателя. Я получила примерно триста рождественских поздравлений - в основном от американцев, но есть и из Европы, Канады, Южной Африки и Австралии...

- Вы упомянули Южную Африку. Мы с Джорджем были там ровно год назад. А вы что делали в прошлом году? - поинтересовалась Аннелиза.

- Какой сегодня день? Девятнадцатое декабря? Представляете, а ведь ровно год назад я улетала из Москвы в Дели! Была такая вьюга, что я боялась, самолет не взлетит. Я везла урну с прахом моего мужа. Сын проводил меня до аэропорта, и там мы распрощались. Мне и в голову не могло прийти, что спустя год я буду сидеть с американскими друзьями в ресторане Принстона с изданной книжкой в сумочке!

- Тогда давайте выпьем за этот год свободы! - сказал Луис Фишер. Все четверо подняли бокалы.

 

II. Аризона (1970–1972)

 

1

 

Самолет летел над пустыней. Она тянулась до горизонта, где сливалась с небом. Светлана сидела возле окна и думала о том, что ждет ее в этом путешествии. Она везла две одинаковые книжки, подарки для женщин, у которых собиралась гостить: воспоминания о Достоевском, написанные его женой; один экземпляр для матери, другой - для дочери. Понимала, что повторяется, но ничего другого придумать не смогла. В обе книжки она вписала от себя те же слова, что два года назад Кеннанам и Луису Фишеру. Светлана пыталась отодвинуть мысли о Луисе куда-нибудь в тень, но воспоминания не отпускали: вот Луис говорит с ней, вот протягивает к ней руки…

Луис Фишер… хотя он был гораздо старше ее, понимали они друг друга с полуслова. Луис долго жил в Москве, а к ее отцу относился скорее иронически, чем с ненавистью, да и Индию он знал неплохо. Светлана глядела на пустыню, на песок цвета рук Браджеша и вспоминала, как постепенно сближалась с Луисом. Вначале они были просто коллегами по университету и им всегда было о чем поговорить за затянувшимися ужинами с бутылкой вина. И как же много они смеялись! С тех пор как умер Браджеш, никто не умел по-настоящему рассмешить ее - только Луис. Светлана не забыла Браджеша, но решила, что хватит жить только прошлым - пришла пора новой жизни. В конце концов, она перестала изображать из себя недотрогу. Год назад (помнится, ее сад в Принстоне был засыпан снегом, но тюльпаны уже показали свои головки) она написала Марине: “Вдобавок к тому, что ты знаешь, Луис - мастер в том, что от всех принято скрывать”. Это было важное известие, и Марина мгновенно поняла его смысл. Со смерти Браджеша миновало три с половиной года, и все это время Светлана мечтала о прочных отношениях, а вот Луис… Луиса привлекали все женщины, и ни за что на свете он не поступился бы даже миллиметром своей свободы. Они ссорились, скандалили, Светлана устраивала сцены…

Однажды вечером она решила сделать ему сюрприз - навестить его без приглашения. Или все было не совсем так? Может, подозревая, что Луис ждет Дейдру Рэндалл, свою университетскую ассистентку, красивую студентку, помогавшую ему в его научных исследованиях, Светлана попросту захотела проверить возлюбленного? Внутренний голос предостерегал: “Такое безрассудное поведение никогда не доводило тебя до добра, вспомни о скандале, который ты закатила в театре, когда захотела удивить жену Каплера, спустя годы после его возвращения из лагеря, и сообщить ей, что любишь ее мужа, а она, как оказалось, давно обо всем знала и потому говорила с тобой с подчеркнуто ироническим сочувствием! Алексей был шокирован твоим поведением, и это привело к вашему расставанию. Будь осмотрительнее!” Но импульсивность возобладала, перед чувствами разум бессилен. “Я делаю это во имя Большой Любви!” - сказала она себе. Луис на ее звонок в дверь не отозвался, однако на улице, перед домом, стояли две машины - его и Дейдры. Она громко требовала от Луиса впустить ее, мол, она же знает, что он у себя, и в конце концов разошлась настолько, что разбила кулаком его окно. Тогда этот трус вызвал полицию. И все видели, как у нее из руки хлещет кровь! Приехала “скорая”, целую неделю она ходила с повязкой - и навсегда лишилась Луиса.

Одинокой эмигрантке показалось тогда, что жизнь бессмысленна и пуста. После расставания с Фишером, то есть почти полгода назад, она потеряла аппетит и очень похудела. Теперь Светлана и сама не могла взять в толк, почему повела себя так - это она-то, с ее вкусом и умеренностью во всем.

И вот сейчас она смотрела на оранжевую пустыню, тянувшуюся до самого горизонта, и вспоминала о билборде BEFORE-AFTER; с тех пор подобные попадались ей десятками. Неужели та разъяренная женщина с окровавленной рукой и то полуживое существо, в которое она превратилась после расставания с Луисом, - это все она, Светлана? Ну нет, на красавицу с плаката ПОСЛЕ она совсем не походила. Не для того уехала она из своего города, где все ей было знакомо и где можно было говорить на родном языке, не для того покинула детей, чтобы превратиться в несчастное исхудавшее создание. Я должна, должна исправить свою жизнь, стать женщиной ПОСЛЕ, иначе мой побег был глупым и бессмысленным, твердо решила она. Но возможно ли это? Внутренний голос шептал: “Разве любой человек не остается тем, кем он был всегда, вне зависимости от окружения? Вот и ты останешься тем же испуганным, вечно встревоженным существом, даже если совершишь сто побегов!” Пытаясь заглушить этот шепот, Светлана всматривалась в скалы на горизонте.

 

2

 

Самолет снижался над пустыней. Светлане казалось, что он приземлится прямиком на песчаные дюны.

“Феникс, Аризона” - видела она повсюду надписи.

- Это самое безумное из моих путешествий! - проговорила она тихо, чтобы успокоиться. Вид бесконечной пустыни напугал ее.

Она искала глазами женщину, которая должна была встретить ее в аэропорту. Взгляд упал на темноволосую сильно накрашенную красавицу примерно Светланиного возраста, с буйными кудрями, ниспадавшими до пояса. На ней были яркие брюки и пестрая блузка.

- Светлана! - крикнула незнакомка так, что люди вокруг обернулись, и сжала ее в объятиях.

Светлана почувствовала себя на сцене провинциального театра - таким безвкусным и пошлым показалось ей это приветствие. Но она понимала, что свои чувства следует держать при себе.

Они ехали через пустыню по шоссе, ровному, как линейка. Иованна - так звали женщину - жала на газ, и машина мчалась вперед. Светлана почему-то не могла отделаться от ощущения, что начало приключения вышло неудачное и что конец у него будет такой же. Однако она попробовала отогнать эти тревожные мысли, решив любоваться неожиданным разноцветьем за окном: песчаные дюны постепенно окрасились в фиолетовые тона. Приятное тепло ранней весны радовало тело - а ведь был только март. Светлана заставляла себя смеяться, и в конце концов ей почти удалось казаться веселой. Иованна непрерывно громко пела; это было неестественно и угнетало. Светлане хотелось разговаривать, это помогло бы ей избавиться от чувства неловкости.

- Я получила от вас несколько книг о жизни в коммуне, основанной Ольгиванной, женой архитектора Фрэнка Ллойда Райта.

- Это моя мать.

- Жена архитектора?

- Да. Фрэнк Ллойд Райт был моим отцом. Мать - его третья жена.

- А что это за общество, ими основанное?

- Мы называем его “Братством Талиесина”. Вы его вот-вот увидите, мы едем в коммуну в пустыне.

- В коммуну в пустыне?

- Да. Мы живем в коммуне. А вы не знали? Привыкнете.

“Зачем бы мне привыкать, если я приехала лишь на несколько дней”, - подивилась про себя Светлана. Иованна между тем продолжала:

- Мы все полагаемся друг на друга, потому что нам запрещено общаться с чужими людьми, разве что в особых случаях и под маминым присмотром. Мать не разрешает нам покидать территорию маленького университетского кампуса - если только изредка и с ее позволения. Да и куда пойдешь в пустыне?

Светлана рассмеялась, посчитав сказанное шуткой, и подумала, что отвыкла от такого, живя в Америке. Она постаралась придать голосу спокойствие, когда спросила:

- Значит, строгий присмотр? Надеюсь, все не так уж страшно?

- Нет, не страшно, это же для нашего блага, как говорит мама. Мы все очень довольны, следуя правилам и инструкциям, каждый знает, что ему можно, а главное - что нельзя. Мама всех нас опекает. Это гораздо проще, чем жить без правил!

- А ваша сестра?

- Она умерла, - жестко отозвалась Иованна.

- Да, ваша мама писала мне об этом. Я получила от нее такое множество писем с приглашениями приехать, что наконец не выдержала и отправилась в путь, - засмеялась Светлана и сразу спросила боязливо: - А что приключилось с вашей сестрой?

- Автомобильная авария, - прозвучал ледяной ответ. - Но потом Иованна все же добавила: - Прошло уже двадцать пять лет. Это случилось в Висконсине. Ее маленький сын тоже разбился. Она была замужем за одним из архитекторов нашей коммуны, Уильямом Уэсли Питерсом. Вы сегодня с ним познакомитесь.

- Автомобильная авария? - повторила Светлана. Ее это потрясло. - А что именно произошло?

- Толком никто ничего не знает. Кажется, это произошло по вине сестры. Ее, как и вас, звали Светланой. У нашей матери сербские корни… - В голосе Иованны не было печали, он звучал раздраженно, как будто ей не хотелось говорить на эту тему. Светлана смотрела на дорожные указатели: повороты на Энканто-Парк, Кэмелбэк-Ист-Виллидж, Хилариа-Родригес-Парк, Ботанический сад пустыни; какие экзотические и успокаивающие названия. Они красивы, а красота всегда несет облегчение, сказала себе Светлана.

- А что об этом думает ваша мать?

- Нам нельзя говорить об этом. Табу. - Голос спутницы прозвучал почти угрожающе. - Для всех, - подчеркнула она и посмотрела на Светлану. А потом опять громко рассмеялась и начала петь.

Светлане все это показалось очень странным. Внезапно Иованна заявила:

- Надеюсь, теперь вы станете моей сестрой.

Светлана удивлялась все больше. Почему она должна быть сестрой женщины, которую совсем не знает? И почему вообще она должна становиться для кого-то сестрой?

- Я только взгляну на вашу коммуну и полечу обратно. Билет у меня уже есть.

 

3

 

Сейчас, в середине марта, когда в Принстоне еще лежит снег, в Аризоне в воздухе разлит аромат цветущих апельсиновых деревьев.

- Здесь, как и в Индии, у домов растут бугенвиллеи! - сказала Светлана.

- Вы что же, сравниваете Индию с Америкой? - высокомерно бросила Иованна и снова засмеялась. Ее смех походил на крик экзотической птицы.

Наконец они приехали. Иованна передала Светлану нескольким молодым людям, ее провожатым. Они привели гостью в каменный, белый снаружи домик - очень современный и очень низкий, темный, почти без окон, только с маленькими щелями-прорезями - и представили старой даме, которая приветствовала ее сидя и весьма сдержанно. Светлана сказала себе, что отправилась в Аризону лишь ради надежды встретить женщину, которая хотя бы отдаленно напоминала ее мягкую, нежную маму с мечтательным взглядом и бархатистой кожей. Лишившись матери, Светлана с шести лет тосковала по материнской ласке. Но ее мечта опять обернулась химерой.

Она увидела иссохшую старушку с глубокими морщинами на желтом пергаментном лице. Старушка что-то говорила Светлане, но та особо не слушала - настолько изумил ее облик Ольгиванны: из-под бирюзовой шляпы свисали пряди черных крашеных волос. У ног ворчал большой черный дог. Властная вдова знаменитого архитектора, глава Фонда Фрэнка Ллойда Райта не имела ничего общего со спокойной, застенчивой матерью Светланы. Ее подарок обе женщины приняли восторженно, но глаза у них оставались холодными. Эти светло-карие глаза напоминают глаза коварного дикого зверя, какие были у моего отца, подумала Светлана, прощаясь с миссис Райт.

Молодые люди в роскошных одеждах сопроводили ее в миниатюрный домик, где ей предстояло жить.

- Отдохните. Возможно, вам захочется прогуляться. Далеко не ходите, здесь у нас оазис посреди пустыни. Миссис Райт ждет вас к ужину в своем доме, но прежде в большом зале будет подан коктейль.

Она не знала, что и думать обо всем этом. Но времени собраться с мыслями ей не дали: появилась Иованна, чтобы поинтересоваться, захватила ли Светлана с собой вечерние платья.

- Вечерние платья? Но зачем? В Америке я научилась тому, что одежда не слишком важна.

- У нас одежда не просто важна - она играет решающую роль. Вам непременно нужен вечерний туалет.

- Но у меня его нет. Ничего подходящего в магазинах Принстона я не нашла. Я привезла маленькое черное платье, которое годится для любого случая. Я надевала его на концерты и официальные приемы в университете, на обычные обеды и на прогулки.

- Лучше я принесу вам свои платья, у нас примерно один размер…

Она вернулась с ворохом изысканных дорогих нарядов всех цветов радуги, усеянных яркими камнями и золотыми цепочками. Светлана незаметно улыбнулась: такое она не надела бы ни за что на свете. Вскоре явился и эскорт, чтобы проводить гостью в дом хозяйки на торжественный ужин.

Светлана - в своем коротком светло-зеленом платье тонкого шелка и с часами-браслетиком Браджеша на запястье - вошла в зал, где ее чуть не ослепили яркие наряды и блестящие драгоценности собравшихся. С бокалами в руках они столпились у зажженного камина. Хозяйка, миссис Райт, представила ей какого-то человека:

- Светлана, это Уэс. Уэс, это Светлана.

Подняв глаза на высокого мужчину, она прежде всего заметила костюм песочного цвета, потом фиолетовую вышитую рубашку с толстой золотой цепью, на которой висела золотая же сова с изумрудными глазами. Господи, ужаснулась Светлана. Она перевела взгляд на строгое тонкое лицо, выражающее печаль и напомнившее ей портрет Авраама Линкольна, на густые черные волосы…

Публика вокруг навевала мысли о вольере попугаев в зоопарке. Примерно восемь избранных вскоре прошествовали в соседнюю комнату на ужин. Даже каменные стены, подпиравшие низкий - такой низкий, что некоторым приходилось горбиться, - потолок, были пестро украшены. Светлана сказала себе, что так, наверное, выглядела бы сказочная пещера, где спрятан драгоценный клад. Мужчину, Уэса, усадили справа от нее. Он молчал. Все остальные тоже как будто онемели. Только хозяйка, державшаяся прямо даже когда сидела, говорила без умолку. Все безмолвно слушали ее и лишь отвечали на адресованные непосредственно им вопросы.

Что за глупость с ее стороны - надеяться на встречу с кем-то, похожим на маму. Скорее бы уехать отсюда, думала Светлана.

Она налила себе в тарелку немного красного соуса.

- Осторожно, он очень острый! - тихо произнес Уэс. Светлана не сразу поняла, что это сказал именно он. Голос звучал мягко, вкрадчиво и очень контрастировал с внешностью мужчины и его манерой держаться.

Светлана сказала, что привыкла к острым блюдам, потому что на Кавказе, где она девочкой проводила много времени во время летних каникул, кухня именно такая. Да и индийская еда, которую готовил ее муж, тоже была острая. Уэс сидел неподвижно, жевал, глядел в свою тарелку. К Светлане он даже не повернулся и молчал, как если бы она ничего не сказала. Однако через несколько минут он искоса взглянул на нее, и Светлана почувствовала, что ему захотелось ее рассмотреть. Было бы странно никак не реагировать на этот взгляд, и она улыбнулась ему, что в Америке ровным счетом ничего не значит. Но мужчина тут же отвел глаза, и их взгляды не встретились.

- Я счастлива, что Уэс и Светлана наконец познакомились! - заявила хозяйка, выделив голосом оба имени. Все присутствующие обернулись к ним.

Взгляд миссис Райт испугал Светлану. Она молча опустила глаза. Как если бы ее бранил отец.

 

4

 

В тот вечер она позвонила Марине, гостившей у своей кузины в Риме; каким-то чудом ей позволили выехать из СССР, разумеется, одной, без дочери, которая, впрочем, была уже взрослой. Светлана рассказала Марине свои первые впечатления от “Братства Талиесина”.

- Иованна - вылитый попугай с пестрейшим оперением и голосом пронзительным, как трель свистка. Миссис Райт очень напоминает мне отца, - смеялась в трубку Светлана. - От ее нотаций все дрожат.

- А что ты там, собственно, делаешь, Света? Зачем ты туда поехала? Почему ты не в Принстоне? - спрашивала Марина, не разделяя веселья подруги.

- Сейчас каникулы, я их себе немного продлила. Понимаешь, они меня просто бомбардировали приглашениями, все время мне писали, особенно миссис Райт, и я, наконец, поддалась на уговоры.

- Зачем ты ей понадобилась?

- Не знаю. Я не умею читать в чужих душах. Она вечно твердила, что родилась в тот же год, что и моя мама, что она знает, что мама умерла, и хочет мне ее заменить. Думаю, на это я и попалась: я всегда мечтала встретить кого-то, кто хотя бы отдаленно напоминал мне маму.

- А тебе не кажется странным, что эта женщина так старалась заполучить тебя?

- Почему это меня должно заботить? Что она мне может сделать? Прежде чем прилететь сюда, я купила билет в Сан-Франциско, в нем только дату остается подтвердить. А оттуда я сразу в Принстон...

- Ты прекрасно там обустроилась, живешь так, как тебе хочется, ты свободна и работаешь в одном из лучших в мире университетов, у тебя одна за другой выходят книги. Так зачем рисковать?

- О каком риске ты говоришь? Денег у меня столько, что я вряд ли сумею их потратить. Так что же со мной может случиться?

- Не знаю, Света, не знаю. Но тот, у кого есть деньги, практически всегда находится в опасности, хотя ему и кажется, будто богатство его защищает. А среда, куда ты попала, представляется мне, по меньшей мере, странной. И эти приглашения, которыми они тебя забрасывали... Почему ты так их интересуешь?

- Может, они хотели, чтобы я познакомилась с Уильямом Уэсли Питерсом, учеником Райта...

- А зачем тебе с ним знакомиться, об этом ты не думала? Что выйдет из этого знакомства? Наверняка что-то, выгодное, в первую очередь, им, а не тебе. Этот Питерс холост?

- Его жену тоже звали Светланой. Она погибла в автокатастрофе.

- В автокатастрофе? Вот оно что! А как это случилось?

- Не знаю. Никто мне не рассказывает.

- Света… ты же из страны, где аварии и автокатастрофы часто бывают подстроены. Забыла? Пожалуйста, будь осторожна. Я волнуюсь за тебя.

- И это говоришь мне ты, которая всегда верила людям?

- Просто все, что ты мне рассказала, выглядит подозрительно.

- Не преувеличивай. Я хотела найти мать - и не нашла ее. Посмотрю на Аризону, на пустыню и уеду, чтобы поспеть на свои лекции в последнем принстонском триместре. Все нормально.

- Да, Света, уезжай оттуда - и поскорее.

 

5

На следующее утро к ней зашел Уильям Уэсли Питерс:

- Миссис Райт поручила мне показать вам территорию нашего “Братства”.

Говоря, он почти не разжимал губ. Казалось, что у него не было собственной воли, что его кто-то запрограммировал.

- Я вчера уже все сама осмотрела.

- Сама? - удивился он.

Светлана почувствовала, что здесь так не принято, что она позволила себе недопустимую вольность.

- Да, сама. Территория маленькая, тут все как на ладони: лишь несколько домиков и площадка с бассейном. И деревьев почти нет…

На малоподвижном лице мужчины появилось выражение недовольства. Светлана чуть было не добавила, что и архитектура показалась ей невыразительной - за исключением того, что здешние темные землистые цвета, помещения без окон и низкие потолки действуют угнетающе, но, заметив реакцию Уэса, быстро сказала совсем другое:

- Однако, возможно, мы посмотрим что-нибудь еще.

Молча, как робот, он проводил ее к машине. Светлана уже знала, что все здешние автомобили принадлежали Фонду Фрэнка Ллойда Райта. Это тоже напомнило Светлане политический режим ее отца и собственную жизнь в Кремле, но додумывать эту мысль до конца ей не захотелось.

Пока они на “кадиллаке” ехали по шоссе через пустыню в Скоттсдейл, Питерс не проронил ни слова. Она тоже молчала, но в этой тишине родилась особая атмосфера, объединившая их. Питерс был по-старомодному вежлив, он всякий раз открывал перед Светланой дверцу, помогал садиться и вновь аккуратно закрывал ее. Эта старомодность очаровывала. Ее спутник казался печальным, даже больным - и она жалела его.

В Скоттсдейле они зашли в несколько ювелирных магазинчиков. Питерс показал ей сделанные по его эскизам серебряные серьги, кольца, браслеты, ожерелья и кулоны с кораллами и бирюзой, на которые его вдохновил фольклор индейских племен пуэбло и навахо. Светлана отметила, с какой гордостью знаменитый архитектор, уважаемый всей страной уже только за то, что он был учеником и продолжателем дела Ллойда Райта, демонстрирует ей плоды своего труда.

- Помогите мне выбрать колечко на память!

Питерс показал на массивное кольцо с бирюзой.

- Вот. Дизайн - мой.

И сам надел ей его на средний палец левой руки. Довольная Светлана принялась с некоторым даже удовлетворением его разглядывать; такой Питерс ее и сфотографировал.

 

6

 

Когда она села к письменному столу, чтобы подписать несколько открыток с видами аризонской пустыни, купленных ею в Скоттсдейле, уже смеркалось. Она долго сидела в темноте без движения, перебирая в памяти события нынешнего дня. Уэс представлялся ей далеким и загадочным, и она уже приписала ему качества, которые всегда ценила в мужчинах. Ей казалось, что он во многом походит на Браджеша и Алексея Каплера.

Светлана зажгла свет и написала на открытке, предназначенной Марине:

 

Ты была права, мне надо бежать отсюда, и побыстрее. Уильям Уэсли Питерс начинает приобретать надо мной некую власть, он околдовал меня. Мне нравится, что он значительно старше меня, рядом с ним я ощущаю себя в безопасности. Сегодня он купил для меня кольцо, и, когда надевал мне его, я подумала, что мы с ним словно бы стоим у алтаря. Однако же самое ценное для меня - это моя с таким трудом добытая свобода.

 

Спустя несколько дней она получила открытку из Рима.

 

От этой пустыни захватывает дух, она точно полнится зданиями и скульптурами из песка, спасибо тебе за нее, дорогая Света! Но не хотела бы я надолго увязнуть в этих вечных дюнах и скалах, среди кактусов и камней, а главное - среди бесконечных песков; я казалась бы себе изгнанником. Самое главное для тебя, Света, не терять над собой контроль и знать, чего ты хочешь и - что важнее - чего не хочешь. Сейчас тебе кажется, будто Питерс сможет заменить Браджеша, потому что он тоже старше тебя. Знаю, какой травмой стала для тебя потеря Браджеша, но ты должна понять, что другого такого тебе не найти, и прекратить бесполезные поиски. Питерс годится тебе в отцы, и тебе чудится, будто ты нуждаешься в нем, потому что твой отец настоящим отцом никогда не был. Аккуратнее с чувствами! Прислушивайся к своему внутреннему голосу, который прикажет тебе в нужную минуту: нет, остановись, этого не надо!

 

Светлана несколько раз перечитала послание и сказала себе, что живет в аризонской коммуне уже неделю и думать не думает об отъезде, а это очень легкомысленно с ее стороны. Но размышлять о будущем ей не хотелось, и, прихватив книжку, она растянулась на диване.

 

7

 

Пришла суббота - с коктейлем и торжественным ужином. В этот раз Светлана дала себя уговорить и надела голубую шелковую тунику без рукавов, схваченную на плече драгоценной брошью; наряд одолжила ей Иованна. На коктейль они отправились вместе. На Иованне было длинное желтое платье и бирюзовый шарф; в ушах - коралловые серьги. Светлана больше не критиковала ярко разряженных гостей, а, наоборот, говорила себе, что они - художники, которые вправе выбирать необычные вычурные фасоны и кричащие цвета. Она с удовольствием ела мексиканские блюда и забавлялась, наблюдая за властной хозяйкой, расфранченной Иованной и подавленным Питерсом. Ей нравилось, что не нужно ничего решать самой, что все распланировано наперед и что можно просто пассивно всему подчиняться. Она говорила себе, что давно уже нуждалась в таком отдыхе, в таком физическом и душевном dolce far niente, приятном ничегонеделании.

Перед сном она поймала себя на мысли, что и впрямь теряет над собой контроль, живя в режиме, который был ей не по душе: каждое утро в восемь часов завтрак в общей комнате, потом работа над общими архитектурными проектами, во время которой Светлане непременно отводилась роль помощницы или хотя бы наблюдательницы. Затем - коллективный обед, снова работа, общий ужин, образовательные программы: беседы или лекции, а в десять - сон. Нет, ей явно пора уезжать! Она достала чемодан и собрала вещи.

На другой день она попросила аудиенции у миссис Райт.

Когда она вошла и встретила ее пристальный взгляд, то невольно опустила глаза. В присутствии дамы с догом Светлана теряла самообладание. Решительно выпрямившись, она все же попыталась смело встретить ее взгляд.

- Пребывание у вас доставило мне огромное удовольствие, но мне пора продолжать мое путешествие, - произнесла Светлана твердым голосом.

- Но куда же вы так торопитесь? - спросила хозяйка, по-прежнему буравя ее взглядом.

- Меня ждут в Сан-Франциско. И мне нужно в Принстон, я веду там семинар, - ответила Светлана.

- Останьтесь у нас хотя бы до Пасхи! Мы отмечаем ее традиционными куличами и творожной пасхой, как в России, вы же знаете, что я долго жила в России и в Грузии и что я - сербка, значит, тоже православная.

Светлана слушала, и ее воля слабела.

- Но я уже собрала чемодан…

- Подумаешь! Так разберите его!

Светлана попыталась возражать, но хозяйка не хотела позволить гостье уехать. Она не спускала со Светланы глаз. Та попробовала было призвать свой внутренний голос, чтобы он сказал: нет, этого нельзя! Но под напором силы воли миссис Райт голос превратился в шепот.

- Как вам нравится Уэс? - спросила дама неожиданно резко.

Светлана растерялась. Она знала эту тактику, тактику своего отца: он применял ее к любому человеку, и к ней тоже; если она не хотела скандала, то ей приходилось отказываться от сопротивления.

- Он мне нравится… пожалуй, - ответила она, точно послушная маленькая девочка. При этом в глаза собеседнице она не смотрела, как не смотрела когда-то и в глаза отцу.

 

8

 

Светлана вместе с остальными архитекторами и их женами ездила на машине в пустыню и раскрашивала там к Пасхе гусиные и куриные яйца. Иованна вечно отиралась неподалеку, пронзительно смеясь и во все горло окликая окружающих.

Сидя на складном стульчике посреди пустыни в высоких кожаных ботинках (предосторожность от укуса скорпиона или гремучей змеи), Светлана принимала участие в роскошных пикниках, заливаемых морем белого и красного вина. Удовольствия это ей не доставляло, к коммуне она так и не привыкла - была слишком независима, хотя в глубине души и мечтала всегда о том, чтобы зависеть от кого-нибудь. Но сейчас она радовалась собственному душевному покою: после принятия доставившего ей много терзаний решения эмигрировать и уехать от детей, после неравной безнадежной битвы с газетами, полными клеветы, после двух лет в Принстоне, где ей приходилось перед каждой лекцией преодолевать себя и бороться с волнением и страхом, Светлане показалось, что она очутилась в безопасной гавани. Она ощущала себя ребенком, за которого все решают родители: кормят четыре раза в день, выбирают школу и разнообразные кружки, развлекают и вообще определяют, как строить жизнь. Критический, протестующий голос давал еще о себе знать, но был тихим и доносился откуда-то издалека. Иованна обнимала ее, называла своей сестрой. Время от времени Светлана задавалась вопросом, отчего все эти архитекторы соглашаются сидеть в золотой клетке “Братства Талиесина” и не думают о том, что они - узники здесь. В конце концов, она пришла к выводу, что клетка дает им чувство защищенности; если ее открыть, они ни за что не вылетят на свободу, а станут нетерпеливо ждать, чтобы ее вновь заперли. На свободе эти люди, скорее всего, погибнут, потому что не знают, куда им податься. Она ни разу не подумала о том, что и сама может кончить, как эти архитекторы, укрывающиеся здесь от тягот и хлопот свободной жизни.

Марина ей в последнее время не писала, хотя Светлана дважды в неделю аккуратно отправляла подруге открытки. Ей пришло было в голову, что надо бы поинтересоваться, не попадают ли послания Марины по ошибке к кому-нибудь другому, но желание это быстро прошло, и она, пассивная, безвольная, почти сонная, вновь отдалась размеренному течению жизни и разнообразным весенним увеселениям.

Как-то раз они с Питерсом отправились вдвоем в Феникс, в ресторан. Он привел ее в маленькое элегантное заведение, где ужинали при свечах и где тихо играл джаз. В тот вечер Светлана все у него выпытала. Расспрашивала она Питерса еще и потому, что его голос напоминал ей далекую скрипичную мелодию, а она страстно любила музыку. За бутылкой крепкого и ароматного аргентинского вина, которым они запивали мексиканские блюда, Уэс внезапно разговорился: о своей свадьбе с шестнадцатилетней девушкой Светланой, о ее гибели в автомобильной аварии, которая лишила его еще и их младшего сына, совсем маленького… Она хотела знать подробности, но об этом Уэс говорить не пожелал. Светлана выяснила лишь, что несчастье произошло двадцать пять лет назад, хотя Питерс рассказывал о нем так, будто это было вчера. Светлана поняла, что он до сих пор не смирился с утратой жены и сына.

Она поведала Уэсу о Браджеше, об Индии и о своих приключениях во время эмиграции из Индии в США. Собственный рассказ так ее увлек, что она почти забыла, где находится и кто ее визави; не заметила она и того, что из ресторана давно ушли последние посетители. Уэс не спускал с нее глаз, но Светлана не была уверена, что он слушает ее и что история его занимает. Однако она прогнала эти мысли, сказав себе, что попробует стать для Питерса интересной собеседницей. Это было для нее своеобразным новым вызовом.

 

9

 

Резиденция “Талиесин”, Скоттсдейл, Аризона

10 апреля 1970

 

Марина, золотко мое,

 

прежде чем ты начнешь бранить меня, попытайся понять. Погоди секунду. Вот смотри: я провела прекрасный вечер в ресторане с одним человеком - да, с Уэсом Питерсом, ты угадала. События так закрутили меня, что я не смогла сопротивляться. Я исполнила тайное желание здешней хозяйки, ее дочери и всех людей вокруг двух этих женщин, теперь я уже не сомневаюсь в этом. Мужчина, рассказывавший за ужином о своей покойной жене, сделал мне на обратном пути из ресторана предложение. Наверняка по приказу миссис Райт, которую он беспрекословно слушается; кроме того, я знаю, что сам Уэс безынициативен. В тот момент я поняла, что как раз об этом и мечтала на протяжении многих лет: о любви, большой любви, и об обычной простой жизни, о муже, о детях. Правда, Уэс больше похож на робота, чем на человека, но это потому, что он все еще мучается из-за утраты первой жены и младшего сына. Я уверена, что под моим влиянием он изменится. Семья - вот чего я всегда хотела, и если когда-то мне и удалось обзавестись ею, так только с помощью Браджеша.

Спустя неделю после того ужина мы поженились. Всего через три недели после моего приезда в Аризону, представляешь?! На свадьбу съехались сотни гостей. Меня не спрашивали, кого бы я хотела пригласить, и в конце концов вышло так, что с моей стороны был всего один-единственный человек, мой адвокат и друг Алан Шварц. Он приехал, но так ничего и не понял: он собирался помочь мне составить брачный договор, однако я его отговорила. “Зачем? Все равно я уже подписала нужные бумаги”, - сказала я. Он спросил: “А что с вашими деньгами, имуществом, гонорарами за книги?” И я объяснила, что “Братство Талиесина” лучше распорядится всем этим, чем я, потому что я до сих пор плохо ориентируюсь в капиталистической банковской системе. Он ужаснулся. Тогда я попробовала растолковать ему, что такие, как я, родившиеся в коммунистических странах, ничего не понимают в финансовых инвестициях. Я не хотела ничего от него скрывать и рассказала, что взяла на себя огромные долги нового мужа и купила, по просьбе Уэса, его сыну ферму в Висконсине. Алан был в панике. Да-да, он запаниковал. И лишь когда я убедила его, что хочу стать счастливой, что все договоры уже подписаны и назад ничего не вернуть, он нехотя присоединился к свадебному веселью. Но все равно время от времени недоуменно крутил головой, шепча: “За деньги любовь и счастье не купишь!”

Но я была - и есть - счастлива. Миссис Райт то и дело повторяла: “Светлана, дочь моя!”, а Иованна в синем платье, увешанная украшениями с бирюзой, твердила: “Светлана, моя сестра, отныне и навсегда!” Миссис Райт представляла меня всем как свою дочь. Мне это не нравилось, казалось аффектированным и неискренним, да вдобавок многие ассоциировали меня с погибшей женщиной. Чтобы успокоиться, я уговаривала себя, что такова уж миссис Райт и что ни она, ни ее дочь не имеют в виду ничего дурного. Уэс весь день улыбался, не отходил от меня ни на шаг и не сводил с меня глаз.

Я и правда довольна.

 

Твоя Света.

 

21 мая 1970

 

Дорогая Марина,

 

с моего последнего письма прошло полтора месяца, и я пытаюсь быть такой же веселой, как в день свадьбы. Миссис Райт теперь со мной почти не разговаривает, а если и разговаривает, то с позиции сильного; Иованна же вообще меня не замечает. Мой муж, хотя и живет вместе со мной - мы перебрались в больший, но все равно маленький дом, - с самого раннего утра уходит работать. Его мастерская находится в нашем же доме, только вход в нее - с улицы. Он опять стал молчаливым и непроницаемым, как и раньше. Он работает дни и ночи напролет, иногда с кем-то, иногда один. А если у него появляется свободное время, он идет в компанию членов “Братства”, к чему миссис Райт его прямо-таки вынуждает. Он не делится со мной своими переживаниями, как это делал много лет назад Браджеш… Уэс отстраненный, тихий, закрытый. Думаю, именно эта его молчаливость, его почти неслышный голос поначалу привлекли меня, он показался мне мягким и трогательным, как музыка, и я была уверена, что он скрывает глубочайшие чувства. Теперь же он меня раздражает. Мне кажется, этот тихий голос исходит от мертвеца. Пиши, Марина, и не сердись на меня, теперь уже поздно.

 

Твоя Света, которую зовут нынче - Лана Питерс, это чтобы легче было скрываться от преследователей (в основном, журналистов).

 

10

 

Резиденция “Талиесин”, Спринг-Грин, Висконсин

23 сентября 1971

 

Марина,

 

вот это сюрприз! Так ты, значит, повторяешь мой путь! От всего сердца поздравляю тебя с решением остаться в Риме. Наверняка твоей дочери со временем разрешат навещать тебя, ты же не дочь Сталина. Отлично! Ты преподаешь русскую литературу и литературный перевод, и еще язык, то есть как раз то, что я преподавала в Принстоне, так что я знаю, какая это прекрасная работа. Я даже тебе немного завидую: твоя-то жизнь уже прояснилась, тогда как моя затянута серым (невзирая на оранжевые тона Аризоны и яркую зелень Висконсина) и сложна, как ты, собственно, и констатировала. Я пишу тебе из Висконсина, где провожу лето с семьей. Архитектор Фрэнк Ллойд Райт был родом из этого штата и основал здесь, в Спринг-Грин, университет с кампусом: чтобы было где учиться и жить будущим архитекторам. Я здесь со своей семьей - с мужем и с крохотной дочкой Ольгой… но еще и с большой семьей, как это называется, то есть со всей коммуной. Ольгиванна Райт следит за своими людьми, как пастух за стадом овец. Но здесь хотя бы есть деревья: дубы, буки, ясени, елки, короче - буйная природа, дарящая человеку внутреннее спокойствие.

Ты пишешь, чтобы я была начеку, потому что эта секта может промыть мне мозги. Полагаю, мозги у меня прежние, и даже не уверена, что эта коммуна вообще хочет их кому-нибудь промывать. Уже абсолютно ясно, что им нужны были мои деньги - и они их получили. Еще ты спрашиваешь, зачем я обменяла одну несвободу на другую. Я и сама время от времени задаюсь вопросом, а могу ли я в принципе жить без присмотра? В детстве и ранней юности я жила в роскошной кремлевской темнице, а став взрослой, переходила от одного брака к другому, родив детей от двоих мужей: это тоже ограничивало мою свободу, пусть и на подсознательном уровне. Полученный мною опыт научил меня, что для обретения человеком истинной свободы, внутренней и внешней, ему требуются отвага и внутренняя сила. Я знаю, что во мне их нет, что, страстно мечтая о свободе, в глубине души я понимаю, что не могу с ней справиться. Прости, однако, мне эти умствования, дорогая, и попробуй влезть в мою шкуру: я страшно устала от вечного преследования журналистов, от того, сколько обо мне всего напридумывали, так что побег в оазис спокойствия поначалу принес мне облегчение. А еще я мечтала не только о семье, но и о ребенке, если уж двух своих старших оставила в Москве. Мне было сорок четыре, когда я выходила замуж, и это была последняя возможность родить ребенка и начать в новой стране семейную жизнь.

Ты спрашиваешь меня о моем муже и о том, любим ли мы друг друга. Уэс трудолюбивый и послушный, хотя слушается он не меня, а Ольгиванну. Теперь я уже понимаю, что вышла за него из жалости, он так печалился после смерти первой жены. А жалость - это же разновидность любви, верно? А он? На прошлой неделе мы сидели после ужина на веранде с гостями: с его сестрой Мардж, у которой я жила в Калифорнии после родов, и ее мужем Доном, профессором и калифорнийским политиком, чье настоящее имя - Сэм Хаякава; Доном его зовут только домашние. Мы вместе смотрели на оранжевую луну, которая поднималась из-за поросших лесом гор. И Уэс вдруг сказал: “Светлана, ты и дочка вернули меня к жизни. Я думал, что никогда больше не оживу. Спасибо!”

Меня это удивило. Видишь ли, по правде говоря, Уэс после свадьбы вовсе не ожил. Мы практически не разговариваем. Жизнь в коммуне очень мешает общению: с утра до вечера ты среди людей, каждый твой день распланирован по минутам. И главный враг семейного счастья - это миссис Райт. В последнее время старуха часто призывает меня в свой кабинет. Когда Уэс видит, что я возвращаюсь оттуда в слезах, он ругает меня: “Миссис Райт хочет тебе добра. Она любит тебя, а ты не умеешь отвечать ей тем же. Вот она и сердится. Ты сама виновата. Она любит всех людей и всех животных, она - мать для всего живого”.

Марина, я искала сильного человека, чтобы он мог построить нашу семейную жизнь. Однако мой муж вот уже сорок лет живет в репрессивном режиме приказов и запретов, зависимости и подавления. Сколько раз я просила его уйти из коммуны, но он всегда так пугается, будто ему угрожает ссылка. Его родственники, прежде всего Дон, пытаются вытащить его оттуда, но - безуспешно. Уэс настолько психологически привязан к своей бывшей теще, что не мог бы жить не по ее уставу.

Он и с дочкой почти не разговаривает, не играет с ней. Уже решено, что Оля станет очередным архитектором школы Райта и всю жизнь проведет в коммуне “Талиесин”, вместе с нами.

 

Твоя Света-Лана.

 

11

 

Лекция закончилась, прожекторы над сценой погасли. Светлана сидела посреди подиума одна, в полумраке; ей казалось, что повсюду царит абсолютная темнота и светло уже никогда не станет. Тем лучше, говорила она себе, по крайней мере никто меня не увидит. И как у осужденного на смерть проносится перед глазами вся жизнь, так и перед мысленным взором Светланы промелькнули те события, которые предшествовали нынешнему вечеру.

Миссис Райт две недели назад позвала ее к себе и встретила улыбкой. Часто при встречах со Светланой старая дама принимала озабоченный, а то и насмешливый вид; впрочем, могла и просто не заметить. Что означает эта улыбка? Какая-то… вкрадчивая, определила ее для себя Светлана. Чего захочет от нее миссис Райт?

- Лекцию! - выпалила старуха и засияла, как если бы преподносила ей подарок ко дню рождения.

Светлана объяснила, что не может читать лекции, разве что изредка и людям, которых хорошо знает.

- Здоровье не позволяет, - добавила она искренне, имея в виду приступы паники, от которых ей так и не удалось окончательно избавиться.

- Вы всех тут знаете, мы же одна большая семья. И вы абсолютно здоровы, выглядите чем дальше, тем моложе. Так какую тему выберете? - И миссис Райт привстала, показывая, что разговор практически закончен.

- Нет, так не пойдет… - ответила Светлана, но хозяйка кабинета не дала ей закончить.

- Я спросила, какую тему вы выберете. Впрочем, это ваше дело. Можете остановиться на любой, имеющей отношение к культуре. Хорошего дня, - прибавила она холодно и сама открыла перед Светланой дверь…

Наутро ей принесли несколько программок, где сообщалось, что через неделю Лана Питерс выступит с лекцией, на которую приглашаются все члены коммуны, а также почетные гости. В тот день она не пошла в столовую на общий завтрак. Ночью ей приснилось, будто она идет по узкой тропинке вдоль крутого обрыва, то и дело спотыкаясь о камни. Несколько раз во сне она вскрикивала. Уэс прямо посреди ночи собрал кое-какие свои вещи и ушел спать в мастерскую. В столовой во время общего ужина Ольгиванна подозвала ее к себе и, глядя не на Светлану, а на гроздь винограда, от которой одна за другой неторопливо отрывала ягодки, произнесла равнодушно:

- Лана, надеюсь, вы понимаете, что из-за вашего слабого английского весь текст лекции вам придется написать. Однако читать по бумажке нельзя. Ни в коем случае. Выучите лекцию наизусть, иначе вы меня опозорите.

- Я напишу текст, - тихо ответила Светлана, стараясь, чтобы ее не услышали те, кто ужинал за столом Ольгиванны. Она ужасно стеснялась происходящего. - Но если можно, я бы предпочла его читать.

- Это исключено. - Голос миссис Райт звучал громко. Она неторопливо положила в рот очередную виноградину и медленно ее разжевала. - Повторяю: только глупцы читают выступление по бумажке. Вам, конечно, далеко до настоящего оратора, с Цицероном вас не сравнить… - Старуха скрипуче рассмеялась. - В общем, так: лекцию вы выучите на-и-зусть, потому что публика ожидается ис-клю-чи-тель-на-я.

Что же делать? Уехать? Но как увезти маленького ребенка? Ей же понадобится согласие и отца, и главы коммуны, то есть миссис Райт. Уэс такое согласие, разумеется, не даст, а Ольгиванна просто испепелит ее взглядом. А без такого разрешения охранники ее не выпустят. Кроме того, Светлана не хотела идти напролом.

День лекции приближался, и ей пришло в голову, что можно наглотаться каких-нибудь таблеток и угодить в больницу. Но она быстро поняла, что это невозможно: поступи она так при жизни отца, он бы преследовал ее насмешками и называл трусихой; миссис Райт была сделана из того же теста. Разве что принять этих таблеток столько, чтобы уж не проснуться. Однако Светлана подумала о дочери: нельзя, чтобы Оля осиротела.

Она решила полупрочитать-полупересказать письмо, отправленное ею в прошлой, еще советской жизни писателю Илье Эренбургу; черновик у нее, к счастью, сохранился. Она знала, что Эренбург с гордостью демонстрировал это послание Пабло Неруде и другим известным писателям.

Светлана достала из ящика черновик и пробежала его глазами. Вспомнила, как в 1957 году решила написать Эренбургу о том, какая идейная и интеллектуальная метаморфоза произошла с ней и ее поколением после смерти Сталина, когда появилась возможность прочитать романы Стендаля и других европейских классиков. Светлана переписала текст так, чтобы он стал понятен тем, кто не знает советских реалий, и подготовила заметки, поясняющие перемены, произошедшие в советских молодых людях.

Накануне лекции ее мутило, а ночью снились кошмары: она в Индии и несет на голове сосуд, который ни за что нельзя уронить. А он тяжелый и пригибает ее к земле. Уэс ночевал теперь только в своей мастерской, дочка проводила целые дни в детском садике, зато ночью Светлана клала ее с собой, и во сне они согревали друг друга…

К лекции Светлана подготовилась, однако, когда за ней пришли, колени у нее подгибались. В зале ей показалось, что она вот-вот упадет в обморок. В голове было пусто, желудок болел, в глазах темнело. Она читала текст, время от времени отрываясь от него, чтобы взглянуть на публику. Зал был набит битком, и Светлане чудилось, что смотрят на нее неприветливо, что ее лекция никому не нравится, что все готовы раскритиковать ее. Несколько человек ушли, не дождавшись конца. Светлане хотелось плакать. Она даже стала заикаться. Затем ей начали задавать вопросы… к этому она была не готова. Ей казалось, что мозг у нее окаменел - как и она сама.

После лекции свет на сцене погас, а в зале зажегся. Светлана искала глазами Уэса, близкого человека, который бы мог утешить ее, придать уверенности. Но Уэса среди тех, кто к ней подошел, не оказалось.

- Спасибо, очень интересно, Лана, но, знаете, я в России не была, так что мало что поняла. Впрочем, это моя вина, золотце, - громко сказала ей Иованна в фиолетовом бархатном костюме, увешанном золотыми и серебряными шнурами.

- Это было так интересно, миссис Питерс, но вам не кажется, что пора бы уже забыть о прошлой, русской жизни? Попробуйте! - предложил высокий подтянутый лысый человек с седоватой козлиной бородкой и с большой платиновой серьгой в правом ухе.

- Это было замечательно, но почему вы так мало говорили о самом Стендале? Я люблю все французское, Париж чудесен! - воскликнула дама в длинном черном платье.

- Очень интересно, Лана! Но вы не думаете, что это было похоже на сборник анекдотов из вашей бывшей жизни? - спросил худой подвижный человек с длинными волосами, опиравшийся на палку с набалдашником в виде змеиной головы.

Потом мимо прошествовала миссис Райт, прошипевшая на ходу:

- Письмо! Я могла догадаться! Что ж, Лана, вы меня не разочаровали, я знала, что все так и будет.

Уэс! Вот он, направляется к ней.

- Ну как, Уэс?

- Пойдем домой. Миссис Райт не пригласила нас на прием.

- Так что скажешь, Уэс? Было совсем плохо?

- Нет, плохо не было. Просто… Почему, бога ради, ты вечно говоришь о России? Россия - враг Америки, оставь ее в покое.

- Россия - это то, что я знаю. А врага надо знать! В Принстоне мои размышления о России были всем интересны - и студентам, и преподавателям. После лекций мне несколько раз стоя хлопали!

- Мы не студенты, хотя пара десятков их тут и была. Ты уже пять лет живешь в Америке, ты замужем за американцем, твоя дочь - американка, ты попросила для себя американское гражданство и получила его. Ты захотела новое имя. Так неужели ты не можешь перестать быть русской? Ты просто не хочешь быть такой, как мы. Ты постоянно пытаешься чем-то от нас отличаться. Вот моя первая жена, та наоборот…

Когда они пришли домой, Уэс торопливо схватил несколько книг и отправился в мастерскую.

 

12

 

Скоттсдейл, Аризона

17 января 1972

 

Дорогая Марина,

 

кажется, я вступила в новый этап жизни. Это всего лишь ощущение, но я прислушиваюсь к своим инстинктам и иногда верю им даже больше, чем объективным аргументам.

Сегодня утром Уэс пришел из мастерской, где ночует, к нам домой на завтрак. Да, в виде исключения нам было разрешено позавтракать дома, а не со всеми остальными в общем зале, где члены семей редко сидят вместе. Думаю, иногда он завтракает дома просто потому, что любит читать за едой газеты. В общей столовой это запрещено. Ночью я плохо спала - опять мрачные сны и приступы паники. Но об этом я напишу как-нибудь в другой раз. Сейчас же я упоминаю об этом только для того, чтобы объяснить: из-за бессонной ночи мои чувства были обострены. Во время завтрака я хорошенько присмотрелась к Уэсу. И, чтобы скрыть улыбку, начала старательно помешивать кофе, хотя он был без сахара. Да, нынче утром я увидела его таким, каков он есть: привлекательный мужчина, безукоризненно одетый, с безупречной прической, симпатичный, скучный, корректный и совершенно обычный.

Я смотрела на него и думала о том, что плачу его долги и трачу огромные деньги на содержание фермы его сына. Я хотела быть счастливой. Хотела? Нет, я и сейчас мечтаю о счастье, о доме, о спокойной тихой семейной жизни. Ради этого идеала мне не жалко денег моего фонда, который беднеет с каждым днем. Иногда я вспоминаю слова, которые прошептал на моей свадьбе Алан Шварц: “За деньги любовь и счастье не купишь!”

 

Твоя Света.

 

13

 

Скоттсдейл, Аризона

2 февраля 1972

 

Дорогая Марина,

 

если бы ты знала, сколько всего случилось с тех пор, как я тебе писала! Здесь, в Аризоне, я кажусь себе узницей, и единственная моя радость - это принятие ванны в вечерние часы, когда садится солнце. Оля в это время еще в садике. Во всем доме - низкие потолки, потому что архитектор Райт был невысоким и потолки делал под себя, так что все тут ходят сгорбившись… окна маленькие, света мало, и только ванная бывает по вечерам залита оранжевым светом. Я купаюсь в воде и в солнце, пою, иногда даже танцую. Недавно после полуденного кофе я принялась искать в ванной чистое полотенце, новое, голубое, с вышивкой, подарок Уэса. Я точно помнила, что утром меняла полотенца, но это никак не могла найти. Я осмотрела все шкафы, все уголки, даже кусты и деревья. А потом решила заглянуть в мусорный бак. И нашла новое полотенце именно там! Как оно туда попало, было для меня загадкой.

Ночью мне опять приснилось, что я - индуска с тяжелым сосудом на голове. Он качается, но я обязана удержать его, в нем - моя жизнь.

Об истории с полотенцем я Уэсу не рассказала. Постирала его, погладила - и утром оно опять висело в ванной.

- Оно хорошо впитывает? - спросил Уэс.

- Это - мое любимое полотенце, - ответила я.

Уэс коснулся губами моих волос и ушел.

Ближе к вечеру, когда солнце опускалось за горизонт, я по обыкновению долго нежилась в ванне. Но когда я протянула руку за полотенцем, его на месте не оказалось! Я кое-как оделась и побежала к одному мусорному баку, ко второму, к третьему. Я отыскала его на другом конце кампуса, среди мусора. Я была уверена, что схожу с ума. Через несколько дней полотенце опять пропало и нашлось в корзине для грязного белья. В конце концов, я рассказала обо всем Уэсу. Должна признаться, тон у меня был немного виноватый; не знаю почему…

Муж усмехнулся:

- Тебе надо лучше следить за вещами!

И ушел своей обычной кошачьей неслышной походкой.

А у меня стали пропадать и другие вещи: новая чистая тетрадь в кожаном переплете и блокнот, полный записей, бумага для письма, конверты, ручка, книга - эссе Стендаля…

Сегодня утром я позвонила Уэсу в его студию, но он не ответил. Значит, Уэса там не было. Я пошла туда, но не сразу, а через кампус, чтобы запутать возможного соглядатая. Я давно уже не заходила в мастерскую. Дверь оказалась не заперта. Я окликнула Уэса. Никто не отозвался. Тогда я вошла, прикрыла за собой дверь и осмотрелась. Повсюду на стенах висели фотографии молодой женщины: вот она играет с ребенком, вот бросает палку собаке, садится в машину, возится с детьми. Я прошла в комнату, где Уэс в последнее время спал: огромные фотопортреты той же женщины украшали все стены. Настоящее святилище! На одной из книжных полок я увидела свое полотенце, ручку, старую и новую тетради, бумагу для письма, конверты… Я отыскала бумажный пакет, аккуратно сложила туда свои вещи и захватила его с собой. Уверена, что это была идея миссис Райт! Однако рассердилась я на Уэса, он же мой муж! Мне захотелось ударить его. Однажды я это уже сделала: на одном званом ужине. Меня тогда силком вывели из зала. С тех пор я очень хочу выместить на нем свою злость и беспомощность. Короче говоря, я разбила, что смогла, в его мастерской, сорвала со стен фотографии, разорвала их и спустила в унитаз. И мне показалось, что вместе с этими обрывками я спустила туда и свои обманутые надежды на супружеское счастье.

Я вышла и закрыла за собой дверь. Только потом, идя в садик за дочкой, я, наконец, все соотнесла: смерть той молодой женщины четверть века назад - и глубокое чувство вины Уэса.

 

Твоя Лана.

 

14

 

Каменные надгробья сливались с сумраком. Лишь спустя несколько минут она начала различать отдельные могилы. Между ними росли деревья; где-то неподалеку шумел ручей…

Быстро темнело, и Уэс поднял глаза к небу цвета старой бирюзы. После недавней сцены в мастерской он со Светланой практически не разговаривал. Делал вид, что ее не существует. Его лицо ничего не выражало, было абсолютно бесстрастным. Он походил на один из этих надгробных памятников. Наконец он двинулся вперед и, пройдя несколько шагов, замер у какой-то могилы.

На Светлану подействовала магия этого места; она бродила по печальному каменному саду, словно в трансе. Вдруг до нее донесся слабый болезненный голос Уэса, который куда-то ее звал. Как же его голос подходит этому месту, подумала она, направляясь к мужу. Он стоял у одной из могил, не глядя на Светлану, которой вдруг показалось, будто она тут одна, будто Уэс умер и она - его вдова.

Светлана полезла в сумочку. Да, маленькая свечка была там, она не забыла захватить ее. Она бережно поставила свечку на мраморное надгробье. Вздрогнула от холода. Ей пришлось несколько раз чиркнуть спичкой, чтобы зажечь свечу: спички немного отсырели. Когда огонек наконец загорелся, Светлане захотелось согреть над ним ладони. Пламя осветило ее пальцы, и ей почудилось, что ее рука не из плоти,что она прозрачная и как будто не принадлежит живому человеку. Светлана быстро отдернула ладонь.

Теперь маленький огонек освещал камень, его отблески падали на лица Cветланы и Уэса. Светлана пригляделась к надгробью и прочла два слова, выбитые на мраморе:

СВЕТЛАНА ПИТЕРС

Светлана Питерс? Это невозможно. Она снова прочитала это имя. Да, Светлана Питерс. Но это же она. Перед ней - надгробье и могила, которая ее ждет.

По спине у нее пополз холодок, она пошатнулась.

- Пойдем отсюда! - шепнула она.

Уэс не слышал. Он стоял неподвижно, отдавшись течению своих мыслей, и смотрел на могилу с именем Светланы.

- Уэс, давай уйдем! - крикнула она.

Но Уэс пребывал в своем мире. Светлана, спотыкаясь, побежала прочь.

 

15

 

Через неделю после посещения кладбища мать с дочерью поехали на самую окраину кампуса, туда, где им позволялось бывать без получения специального разрешения миссис Райт, туда, где кончались мощеные улочки и начиналась каменистая тропинка, бегущая среди низкой пустынной растительности, и откуда открывался прекрасный вид на залитые солнцем далекие горы. Было начало марта, кактусы и колючие кустики покрылись яркими цветами; птицы покрикивали друг на друга, а воздух пах чем-то приятным и незнакомым. В тот день они с дочуркой не пошли обедать вместе со всеми: Светлана сама приготовила еду - манную кашу для Оли, бутерброды - для себя; бережно уложила коробочки на дно большой сумки.

- Ну вот, Оля, тут мы остановимся, прямо посреди пустыни, хорошо? Мы все еще в пределах кампуса, но можно вообразить, что мы здесь одни. Будем смотреть на этот оранжевый цветок кактуса и есть. Человеку во время еды полезно смотреть на что-нибудь красивое. Так говорил Браджеш Сингх и всегда покупал цветы и ставил их в центр стола.

Пустыня напоминала Светлане советский концлагерь где-нибудь в тундре, и она говорила себе, что миссис Райт похожа на ее отца: держит своих людей в пустыне, чтобы им некуда было бежать; поэтому-то здесь никто и не имеет права владеть собственной машиной. Впрочем, долго размышлять у нее не получилось: Оля вертелась и рвалась прочь из автомобиля.

- Нет, нельзя, - попробовала урезонить дочку Светлана. - Тебя укусит змея, и тогда девочка Оля умрет. Ее не станет. И что же будет с мамой? У мамы нет никого, кроме Оленьки, этого маленького мышонка. Бедняжка, тебе даже не с кем играть. Вот, возьми колечко, играйся… - И она дала девочке свое серебряное кольцо с бирюзой, подаренное Уэсом. - Отец с тобой не играет, он вообще тебя не замечает, как будто ты не его дочь. Все время работает, даже тогда, когда не надо.

Светлана откусила большой кусок бутерброда с сыром. Она думала о том, что ей удалось сохранить часть денег и что это очень хорошо. Их хватило на финансирование больницы в Калаканкаре, и недавно ее передали в руки врачей и медсестер. После меня останется больница, сказала она себе удовлетворенно. Но вот аризонское приключение явно было ошибкой.

Малышка смеялась так, что обслюнявила белый свитерок, и кивала головкой, точно соглашаясь с мамой. Потом она бросила на землю кольцо Уэса и неловко захлопала в ладоши. Светлана решила, что это знак.

 

16

 

Всю ночь она не смыкала глаз, в мельчайших деталях продумывая свой с дочкой тайный отъезд. Дамская сумочка была уже готова. Чемодан бы вызвал у Уэса подозрения. Утром он пришел принять душ и переодеться. После его ухода в мастерскую Светлана взялась за дело. Собрала самые любимые Олины игрушки и сложила их на заднем сиденье машины; добавила к ним дочкины брючки, маечки и свитерки. Когда она несла чемоданчик с собственной одеждой, один из охранников, молоденький студент, окликнул ее:

- Доброе утро, миссис Питерс. Вы с самого утра носите вещи в машину. Далеко собрались?

Светлана испугалась. Хотела ответить, объясниться, но голос ее не слушался, и в конце концов она пробормотала что-то невнятное. А что она могла сказать? Ее действия говорили сами за себя.

Если кто-то из членов коммуны намеревался покинуть кампус, он должен был получить на это письменное разрешение Ольгиванны Райт. Светлане такое разрешение бы дали, если бы она ехала вместе с мужем. И что же теперь будет? Студенты не только охраняли территорию кампуса от нежелательных гостей, но и сообщали руководству коммуны обо всем подозрительном в самом “Талиесине”. Разумеется, студент отправится сейчас прямиком к миссис Райт и сообщит ей, что жена Питерса собирается с дочкой в дорогу и укладывает в машину багаж. Ольгиванна позовет ее к себе, сделает внушение - и с этой минуты охранять ее будут еще строже.

Светлана ринулась в квартиру и схватила сумочку с документами и деньгами, с солнечными очками и лекарствами.

- Идем, Оля!

Ребенок заупрямился.

- Тише, Оля, а то у мамы будут неприятности.

Девочка двинулась с места, но шла медленно, с недовольным видом. Светлана усадила ее в машину и вернулась в дом за детским сиденьем. Когда она усаживала туда дочку, та раскапризничалась:

- Хочу папу! Я никуда не поеду, где папа?!

Такого Светлана не представляла даже в кошмарах.

- Девочка моя, мы же вчера договорились! Ты сама хотела уехать! А если ты будешь скучать по папе, он к тебе приедет!

- Не приедет. Хочу папу, без него не еду! Где папа? Папа-а-а!

Светлана видела, что студенты собираются у открытых окон и наблюдают за ними, что архитекторы и их жены открывают двери, чтобы посмотреть, что происходит и кто так скандалит в обычно тихом “Талиесине”. Показался и студент-охранник, который недавно окликал ее. Он явно намеревался что-то ей сказать. Светлана знала, что другого шанса у нее не будет, и решила не возвращаться в дом за остальными вещами. Она села в машину, завела мотор и тронулась с места, не обращая внимания на крики ребенка и на знаки, которые подавал ей охранник. Не хватало еще, чтобы был опущен шлагбаум на выезде из кампуса!

Однако у шлагбаума ее, к счастью, ни о чем не спросили - и Светлана выехала за пределы “Талиесина”.

Ребенок орал во все горло.

- Оля, будь хорошей девочкой. Папа к тебе приедет. Может, уже сегодня вечером, если ты этого хочешь!

Светлана нервно жала на газ, пока не осознала, что за такую быструю езду ее может остановить полиция. Тогда все очень осложнится. Так что дальше она ехала, как и было положено в штате Аризона, со скоростью шестьдесят миль в час. Когда у нее кончился бензин, она вышла на заправке и, пока человек в синем комбинезоне наполнял бак и протирал стекла, спросила, где они, собственно, сейчас находятся.

- Вы в Аризоне, на дороге в Тусон, - засмеялся работник заправки.

- А как попасть в Альбукерке?

- Лучше всего вернуться по шоссе, по которому вы приехали, в Скоттсдейл. Оттуда до Альбукерке всего около четырех часов езды…

Светлана замотала головой:

- Нет, туда я не поеду, не хочу возвращаться той же дорогой.

Мужчина поправил свою желтую бейсболку.

- Что ж, тогда поезжайте через Нью-Мексико. Свернете перед Демингом, а оттуда уже - прямиком в Альбукерке. Дорога займет семь-восемь часов…

Светлана дала ему чаевые и поблагодарила.

 

17

 

Теперь она ехала туда, куда и планировала. Не обратно в Скоттсдейл, не в Феникс, где ее могли бы отыскать и задержать посланцы Ольгиванны… Она не сомневалась, что охранник, видевший, как она укладывает вещи в машину, сообщил миссис Райт, что Лана Питерс собралась в дальнюю дорогу, а охрана на выезде из кампуса подтвердила, что Светлана и впрямь сбежала.

Вместо шоссе она поехала по вившейся среди скалистых гор узкой дороге, обрамленной кактусами и колючим кустарником. В маленьких городках и деревушках она петляла по коричневым, охряным и белым улочкам, которые напоминали ей Италию, чтобы сбить со следа возможную погоню. Ольге поездка начала нравиться, она радостно махала ручками, когда они проезжали через индейские поселения и миновали прокаленные полуденным солнцем кактусы величиной с пальму.

На закате они добрались до Альбукерке. Светлана побоялась останавливаться в гостинице и припарковала машину на краю города, у аэропорта. Накрывшись пальто и прижавшись друг к дружке, мать и дочка проспали до самого утра. Узенький серп месяца сиял на черном небе, охраняя их и шепча о новой жизни.

 

18

 

Утром Светлана переложила Олины вещички и игрушки в свой маленький чемоданчик. При этом она обратила внимание, что в спешке забыла захватить свое любимое дорогое кружевное белье, единственную ценную вещь; мысль об этом теперь, когда речь шла едва ли не о жизни и смерти, показалась ей настолько абсурдной, что Светлана засмеялась. Машину, принадлежавшую коммуне “Талиесин”, она оставила на стоянке аэропорта и купила билет в Нью-Йорк. Оле билет не требовался. Самолет улетал через два часа. В зале ожидания Светлана вспомнила, как шесть лет назад ждала в Дели самолет, который должен был увезти ее на свободу; тогда она боялась советской разведки, сегодня - людей миссис Райт.

Тем же вечером она с облегчением отпирала садовую калитку своего принстонского дома; пахло хвоей… а может, ей это лишь казалось. Войдя в дом, она почувствовала себя блудным сыном, наконец-то вернувшимся под родной кров. Воздух был все еще пропитан ароматом кофе и яблок. И все-таки ее била легкая дрожь.

- Вот, Оля, отсюда я три года назад уезжала одна, а сегодня вернулась с тобой, моя ненаглядная!

- А когда мы поедем домой? - спросил ребенок.

- Мы уже дома, - ответила Светлана и повторила: - Дома.

Само это слово утешало ее.

Усталая девочка расплакалась. Светлана хотела ее выкупать, но Оля сопротивлялась и топала ножками, так что пришлось оставить ее в покое.

То и дело звонил телефон, но Светлана решила не снимать трубку. Она положила на аппарат подушку, чтобы заглушить звонки. Завтра же утром нужно сменить номер! А потом позвонить Алану Шварцу, чтобы он занялся разводом. Олю можно пока оставлять у Кеннанов, если они сейчас здесь. Или нанять няню-студентку. И сразу записать дочку в садик. И поскорее повидаться с ректором, попросить место преподавателя… Светлана надеялась, что они разрешат ей опять читать лекции и не будут слишком сердиться за то, что три года назад она просто сбежала и не явилась к началу последнего триместра, хотя здесь на нее рассчитывали. Она извинится, покается, сделает все, что в ее силах, но вернется к прежнему образу жизни, вычеркнет аризонское приключение из памяти. И напишет новую книгу. Она прижалась к спящей Оле и понюхала ее волосы. Они пахли солнцем и песком.

 

III. Москва, Тбилиси (1984–1986)

 

1

 

Лондон

9 сентября 1984

 

Дорогая Марина,

 

ты в Риме, свободно распоряжаешься своим временем и деньгами, и, судя по твоим письмам, справляешься на пятерку. Я тоже пытаюсь справляться, но чувствую, что у меня не получается. Тринадцатилетняя дочь - вернее, ей уже тринадцать с половиной… короче говоря, руки у меня связаны. Я хочу дать ей хорошее образование, а это требует кучи времени и денег. Я искала для нее лучшую школу, и потому мы перебрались сначала в Калифорнию, а потом и вовсе в Англию; мы поселились в Кембридже, представляешь? Моя жизнь теперь посвящена дочери, хотя я по-прежнему хочу писать. Ума не приложу, как мне все же удалось закончить книжечку об опыте, приобретенном в Аризоне и в коммуне “Талиесин”? Я понимаю, что она не так отшлифована, как первые две мои книги воспоминаний. Это потому, что я дышу одной Ольгой. В Калифорнии, где мы прожили всего ничего, я сама отвозила ее в школу и забирала оттуда, возила на уроки музыки и на плавание. У нее есть подружки, но она то и дело целует меня, приговаривая: “Мама, мамочка, ты лучше всех!” А иногда резко отталкивает меня и шипит, как кошка.

Хотя мы и живем теперь в Англии, мы по-прежнему чувствуем себя американками. После того как я удрала из Аризоны, мне долго казалось, что Уэс станет преследовать меня и требовать отдать ему Олю: ведь он всегда хотел, чтобы наша дочь превратилась в очередного тихого и покорного члена коммуны. Но, по-моему, он уже свыкся с мыслью, что остался без дочери; наша девочка никогда его особо не интересовала. А миссис Райт только рада была избавиться от паршивой овцы, тем более что деньги мои она заполучила. Деньги, Марина!.. С тех пор как я покинула Аризону, развелась с Уэсом Питерсом и порвала все связи с Ольгиванной Райт, одним словом - с тех пор как я вернула себе самостоятельность, мне вечно не хватает денег. А ведь ты знаешь, что я не расточительна. Я долго не могла опомниться после пережитого мною в Аризоне. Я разочаровалась и впала в такую депрессию, что мне пришлось лечиться. Ведь я лишилась двух третей своего бывшего состояния.

Из Англии я иногда звоню Иосифу в Москву. Катя живет на Камчатке и работает в НИИ, где изучают вулканы. Мне пока не удалось завязать с ней контакт. Это меня страшно расстраивает, она так меня любила, больше, чем кто-либо другой. Как теперь любит Оля. А Иосиф, мой Ося, плакал перед Рождеством в телефонную трубку: “Мама, мамочка, неужели я никогда тебя больше не увижу?” Пару месяцев спустя я узнала, что он попал в больницу.

Из-за всего этого я решила вернуться в Россию. Хочу побыть с Иосифом, который развелся… Елена, его бывшая, забрала их сына. Я с удовольствием познакомлюсь с его новой женой, попробую сблизиться с Катей, встретиться с ней. Я мечтаю вернуться в старые места, в свою квартиру, где была так счастлива с детьми и с Браджешем, съездить на дачу в Зубалово, где в детстве бегала с букетиком одуванчиков, а мама подхватывала меня на руки.

В Лондоне я зашла в советское посольство и подала заявление с просьбой пустить меня в Москву. Ситуация следующая: единственная для меня возможность увидеть детей - это восстановить советский паспорт, потому что по советским законам гражданства я не лишилась. Это, однако, означает, что мое и Олино американское гражданство силу утратит. Но я решилась ехать, Марина. Я согласилась на все условия советской стороны и спустя несколько дней получила абсолютно новый советский паспорт.

Мне оставалось только сообщить об этом Оле. Ничего хорошего я не ждала - и оказалась права: Ольга устроила жуткий скандал. Всю ночь она кричала, что в Россию не поедет, что я могу ехать туда одна, а она вернется в Кембридж к своим друзьям. Как же жестоко было с моей стороны, Марина, вырывать ее из привычной среды. Она мне даже сказала: “У тебя есть я. Зачем тебе еще и другие дети? Зачем тебе не только Америка и Англия, но еще и Россия? Ты же сама всегда твердила, что человек не может иметь все, что он должен сделать выбор!”

Мы ссорились двадцать четыре часа, и ни одна из нас не хотела уступать; целые сутки мы не ели и не спали. А потом, совершенно измучившись, Ольга согласилась: “Хорошо, мама, я поеду с тобой в Россию, познакомлюсь с братом и сестрой, увижу места твоего детства. Но - не больше, чем на год. Через год я вернусь в Кембридж и окончу школу”.

Я обещала ей это, хотя понятия не имею, что будет через год с нашими паспортами и визами и разрешат ли мне Советы уехать обратно. Вряд ли у меня получится опять эмигрировать через Индию…

Завтра, Марина, мы улетаем. Не знаю, по-прежнему ли я хочу этого. Скорее, отношусь к этой поездке как к своему долгу. Долгу быть рядом с сыном, который плакал в телефонную трубку. Я стану подробно писать тебе обо всем. Как-то мне теперь боязно…

 

Твоя Света.

 

P. S. Марина, я не была с тобой до конца откровенна. Сейчас я кое в чем исповедуюсь (ты же знаешь, что я перешла в католичество и не имею права лгать). Я сказала Ольге, что на нее рассердилась ее тетя Мардж, единственный человек, который в Америке ее по-настоящему любит, и что тетя, мол, не желает больше ее видеть. А Мардж я отправила злое письмо, напечатанное на машинке, под которым стояла поддельная подпись Оли. Цель моя состояла в том, чтобы они обе рассорились и Ольга решила, будто на всем свете у нее есть только я. Как же я хочу, чтобы упрямая Ольга во всем меня слушалась. Мне нужен полный над ней контроль. Ну вот, Марина, после исповеди мне полегчало. Надеюсь, Бог меня простит.

 

2

 

Светлана сидела в самолете на Москву с правой стороны у окошка. Ольга была слева от нее. Когда самолет поднялся над тучами, в глаза ударило солнце. В стекле отразилось ее лицо. Это ей напомнило что-то… Что-то, связанное с принстонским домом. Она любила сидеть там в кухне и греться в лучах солнца, падающих на нее через застекленную дверь в сад. Однажды она сидела так с закрытыми глазами. А когда открыла их, увидела за стеклом силуэт. Женщина выглядела несчастной, грустной, измотанной. Она, сгорбившись, сидела на стуле, крепко сжимая в руке электрическую машинку для чистки баклажанов. Так это же ее отражение в стекле, вдруг поняла Светлана. До чего печальной она казалась! Она чего-то боялась… боялась будущего. Как загнанный зверь. Нет, это не была женщина, обернувшаяся нимфой и улыбавшаяся с плаката ПОСЛЕ. И теперь, в самолете, Светлана опять решила непременно стать этой счастливицей, чтобы ее Великий Побег был оправдан.

 

3

 

Светлана почти не узнавала Москву, пока машина везла их из Шереметьево. На месте березовых рощ, по которым она скучала, стояли гигантские панельные башни, окруженные грязью и лужами. Все изменилось, все казалось чужим. И только в центре она, наконец, стала узнавать прежние места: вот Белорусский вокзал, хотя и сильно обветшавший, вот улица Горького… Все было мелким, грязным, некрасивым - не таким, каким осталось в памяти.

Вот и гостиница, где их поселили. Огромный мраморный холл, пустой, холодный… А что это за человек в пальто?.. Это же Иосиф, мой Ося! Он идет к ней, распахнув объятия!

Они долго молча обнимались. Потом к ним подошел отец Иосифа, Светланин первый муж Гриша, хорошо одетый и по-прежнему красивый. Его она не ждала. А пожилая дама - это, наверное, новая жена Иосифа. Иосиф представляет ее матери:

- Мама, это Люда.

Светлана обняла женщину, попытавшись скрыть свое потрясение: Люда, грузная тетка с седыми волосами и тяжелой нижней частью тела, была чуть ли не ее ровесницей и выглядела на все пятьдесят. Светлана вспомнила первую жену сына, Елену, хорошенькую, нежную, стройную. Не твое дело, тут же одернула она себя. Однако Люда ей решительно не понравилась. В этой женщине было что-то неприятное. Какое счастье, что здесь Гриша! Он - светский, тактичный - наверняка спасет ситуацию. Гриша провел всех в номер, выделенный Светлане и Ольге властями.

В ванной, когда мать и дочь ненадолго остались одни, девочка показалась ей обиженной.

- Что такое, Оля? Брат?

- Он только смерил меня взглядом и не сказал ни слова.

- Он хотя бы обнял тебя, мышка моя?

- Нет.

- Не расстраивайся, золотце. Эта встреча всех нас выбила из колеи. И меня в том числе. Попытайся это понять!

Оля не ответила, все так же грустно глядя перед собой.

Не поддавайся, сказала себе Светлана. Нельзя сразу огорчаться. Встреча продолжается, все будет отлично. Никто и ничто не испортит ее!

- Идемте вниз, в ресторан, там для нас заказан столик, - сказал Гриша. - Помнишь, Света? Тут был “Яр”, цыгане пели и играли на гитарах…

Но Светлана не помнила. Да и не пыталась вспомнить.

- Ну как же? Мы ходили сюда с тобой!

Как объяснить человеку, всю жизнь прожившему в одном городе, что эмигрант забывает мало для него значащие детали из прошлого? Москвичам казалось, что о некоторых вещах она не вспоминает, потому что не хочет, потому что презирает их жизнь, их город и их самих. На горизонте уже маячило Огромное Недопонимание, и Светлана не знала, что с этим можно поделать.

 

4

 

В ресторане их ждал длинный стол, уставленный тарелками с копченой рыбой, пирожками с капустой и мясом, громоздкими салатницами… точно солдаты по стойке смирно, выстроились бутылки с водкой и коньяком. Иосиф сел слева от Светланы, и мать с сыном взялись под столом за руки. Мать сказала себе, что сын очень изменился, но это ласковое рукопожатие осталось в нем от прежнего Оси. Светлана разглядывала его; да, ему уже давно не двадцать два: у него лысина, он растолстел и кажется куда старше своих тридцати девяти лет. Мать ни о чем его не будет сейчас спрашивать: потом наедине они смогут долго болтать без свидетелей! Но и он не задает ей вопросов. Да, собственно, тут вообще нельзя разговаривать: почти сразу грянула музыка в тысячу децибел, зазвенели гитары, запел цыганский хор. Светлана беспомощно взглянула на Гришу, но он только развел руками:

- Ничего не поделаешь, так уж тут заведено. У нас по-другому нельзя!

И принялся накладывать Оле на тарелку всяческие закуски. Потом налил всем водки:

- Вот так надо отмечать встречу с сыном после семнадцатилетней разлуки!

Светлана водку не пила, но сейчас понимала, что надо подчиняться правилам игры. Без возлияний встреча явно не обойдется.

Светлана держала сына за руку и чувствовала, что и рука у него изменилась, она толстая, и пальцы вроде стали короче. Она ощущает себя здесь чужой… все вокруг ей чужие. Да и она им, наверное, кажется странной, непонятной: к ней практически не обращаются, сидящие за столом предпочитают обсуждать какой-то новый московский ресторан, новый советский фильм, говорят о том, что зима ожидается долгая, потому что дни стоят солнечные. Никого не интересует ее жизнь на Западе, все говорят только о Москве, как если бы Светлана ее и не покидала. Она смотрела на сына, сын - на нее. Это мой Иосиф, мой Ося, но как же он изменился! Мой Ося! Я держу его за руку!

Гриша отлично чувствовал себя в роли тамады и распорядителя: он то и дело подливал Ольге лимонаду и направлял течение общей беседы. Ольге он все переводил на английский. Девочка размазывала по тарелке салат. И молчала. Она тоже тут чужая. Она ничего не понимает. Ее брат не сказал ей пока ни единого слова.

 

5

 

13 октября 1984

 

Дорогая Марина,

 

сегодня - только открытка. Ольга начала ходить в школу. Мы провели в Москве месяц, так что она уже кое-как понимает русский, учить иностранные языки ей нравится. Сказать по правде, я никогда не думала, что спустя тридцать лет после смерти Сталина вокруг его имени еще бушуют такие страсти и что моя Оля окажется в школе в центре этих бесконечных споров.

Иногда мне кажется, что вся эта поездка была ошибкой.

 

Твоя Света.

 

6

 

Однажды к ним в гости пришел семнадцатилетний сын Иосифа Илья. По пути в Москву, во время пересадки в Афинах, Ольга выбрала для него кроссовки и спортивную сумку “Адидас”. Мальчик равнодушно развернул подарки и ничего о них не сказал: ни единого признака радости! Ольга была шокирована, это же она придумала - купить ему эти вещи. В Америке дети и взрослые сразу бросаются рассматривать подарки и горячо за них благодарят. Здесь же почему-то положено эмоции не выказывать. Илья вообще не говорил с Ольгой, хотя английский вроде бы знал, а она пробовала завязать диалог.

К счастью, скоро появился неизменно элегантный и светский Гриша и попытался разрядить обстановку. Почти следом за ним вошли Иосиф и Люда. Все опять сели за стол с закусками и водкой. Иосиф почти не разговаривал с матерью. И ее, и Ольгу ни о чем не расспрашивали. Все точно намекали: теперь, когда вы здесь, нужно обсуждать только местные новости.

Светлана вдруг осознала, что для людей, живших тут все это время, она, отмеченная другой жизнью, другими привычками и другой манерой общения, является чем-то странным, чужеродным. Русские просто не знали, о чем ее спрашивать, и поэтому разговаривали с ней прежней, с той, какой она была семнадцать лет назад. Как будто все эти семнадцать лет ее вообще не существовало.

Иосиф коротко сообщил матери, что у него гастрит и высокое давление.

- Почему же ты не соблюдаешь диету? - спросила она сына, врача, который только что влил в себя стопку водки. - Тебе бы творог есть…

- Творог мы не уважаем! - заявила Люда, и в ее голосе прозвучала обида.

Сын молчал. Ясно было, что последнее слово в доме всегда за Людой.

Светлана тихо попросила сына:

- Ося, зайди как-нибудь ко мне. Ольга целыми днями пропадает в школе. Посидим с тобой за чаем, поболтаем…

Иосиф кивнул в который уже раз. Но так и не пришел. Если мать напоминала об обещании, когда звонила ему домой, он отнекивался - мол, Люда не может, а он без нее никуда не ходит.

 

7

 

Наконец Светлана получила ответ на свое письмо Кате, в котором сообщала об их приезде и желании встретиться.

Она нетерпеливо вскрыла конверт. Катя писала:

“Я тебя не простила, не прощаю и никогда не прощу. Dixi”.

Светлана не рассказала об этом Оле. Объяснила только, что Катя очень занята и потому приехать не сможет.

 

8

 

После нескольких беспокойных дней и ночей, занятых мыслями и снами о Кате, Светлана решила отвезти Олю в Зубалово, чтобы дочка увидела эти светлые места. Светлана очень хотела этого: она надеялась через воспоминания вернуться в детство, когда жива была мама, которая любила Зубалово и играла там с детьми в мяч и прятки… и они все вместе собирали цветы и плели венки. Еще в Лондоне Светлана мечтала о поездке в этот дом. Сын и другие родственники решили к ним присоединиться.

Уже издали ее восхитили осенние краски: зелено-желтые, охряные, оранжевые, насыщенно-красные… Но воспоминания, охватившие Светлану в саду, оказались вовсе не о маме с венком из полевых цветов в руках: среди деревьев ей привиделся веселый Браджеш Сингх. Он стоял там и смотрел на нее взглядом, полным юмора и нежности. Возле него Светлана заметила индийского посла Кауля, который часто приезжал сюда. Тут готовились индийские блюда, в саду звучал громкий несдержанный индийский смех и головокружительно пахло кари. Однажды Кауль сфотографировал ее с Браджешем: она спряталась за спину друга, и все долго над этим смеялись. Тогда у нее были длинные волосы, и платье свое она отлично помнит: голубое, в мелкую клетку, с оборкой… да, с оборкой и короткое, выше колена, ведь после смерти отца она носила только короткие платья. В тот день, когда Кауль их фотографировал, ей было так хорошо, она столько смеялась, что совершенно забыла о себе и о своем “я” и полностью отдалась потоку дружеских нескончаемых шуток, историй, песен и розыгрышей. И вот сегодня, спустя столько времени, она внезапно снова увидела Браджеша, который уже восемнадцать лет как мертв. Господи, как же это было давно!..

Из мира грез ее вырвало покашливание Иосифа: сын стоял рядом с ней. Она взяла его под руку и отвела в сторону.

- Где ты познакомился с Людой, мальчик мой?

Он отвечал уклончиво; Светлана поняла, что на какой-то пьянке.

- Елена как раз ушла от меня и забрала с собой Илью. Я тосковал и пил, и вот на одной из вечеринок появилась Люда. Папа говорил мне: делай что хочешь, только не женись. Но Люда требовала свадьбу, а меня женитьба не пугала. Люда - сильная женщина, понимаешь?

- Да, мальчик мой, понимаю. Главное, чтобы ты был счастлив…

- Мы неплохо ладим. И Люда хорошо готовит, - сказал Иосиф.

Мать он ни о чем не спрашивал. Ее жизнь была ему неинтересна. Как и всем остальным. Светлану это огорчало. Она бродила по саду в поисках теней веселых индийских друзей.

- Почему ты так вздыхаешь, Света? - подошел к ней Гриша.

- И зачем только я сюда приехала?! Вот же дурочка!

- Да все в порядке, все идет как по маслу.

- Что идет?! Ты что, не видишь, что никто нами не интересуется? Ни мной, ни Ольгой! Мы для всех обуза! Наш сын стал алкоголиком! Женился на сумасшедшей! Они постоянно просят у меня денег, хотя ни в чем не нуждаются! Ведь и дача эта им досталась, и кухарку они держат!

- Да, Света, все так и есть. Ты абсолютно права, мне Люда тоже не по душе. Но береги нервы и сердце. Хочешь валиум? Возьми! - Он протянул ей успокоительное так, как если бы предлагал шоколадную конфету.

Светлана положила маленькую таблетку на язык и сказала себе: так вот отчего Гриша всегда спокоен!

Потом все зашли в дом, чтобы перекусить. Люда непрерывно громко смеялась, она уже была навеселе и подливала всем водки. Гриша заговорил с Ольгой по-английски, но девочка вскоре включила телевизор и перестала обращать внимание на происходящее в комнате.

 

9

 

Тбилиси

3 февраля 1986

 

Дорогая Марина,

 

мы с Ольгой уже несколько месяцев в Грузии. На Москву и детей я махнула рукой: когда я написала сыну, чтобы он прислал мне сюда мою небольшую русскую библиотечку, он ответил: “Я лучше сожгу эти книги, чем отправлю тебе!”. Я перестаю его понимать.

Теперь, когда я утратила контакт с детьми, мое дальнейшее пребывание в СССР лишено смысла. Я решила сделать все для того, чтобы Ольга смогла вернуться в Англию, а я - в США. Я написала письмо новому генеральному секретарю коммунистической партии Михаилу Горбачеву, попросила разрешить нам выезд из СССР. Моя просьба осталась без ответа. Еще я обратилась к Громыко, мне надо с ним встретиться, но уже по другой причине: я хочу, чтобы разрешили эксгумировать тело брата Василия. Но и на это письмо ответа не было. Единственный, кто встретился со мной, - это грузинский коммунистический лидер Шеварднадзе, замечательный человек.

- Все решения о вашей судьбе принимает Москва, - вот что он мне сказал.

А Москва молчит.

Знаешь, Марина, отвыкла я от советской манеры не отвечать гражданам на их вопросы. В Америке у правительства есть целый аппарат, ответственный за это. Слишком от многого я отвыкла и вовсе не хочу привыкать заново. Я хочу уехать!

Лето мы с Ольгой провели в грузинских городках на Черном море, но в основном живем в Тбилиси. Ольга быстро ко всему приспосабливается: она выучила русский и грузинский, и местная молодежь восхищается ею, относясь как к посланнице демократического мира; Олю такая роль радует. Зато меня вовсе не радует роль дочери Сталина. Это в порядке вещей, когда меня останавливают на улице (у меня были тут телеинтервью) и начинают восхищаться: “Ваш отец был великим человеком!”. В таких случаях мне сложно отвечать, я раздражаюсь и начинаю нервничать, а люди не понимают, почему у меня резко испортилось настроение.

Чем дальше, тем больше я тоскую по жизни в США и в Англии. Когда я ехала сюда, я считала себя человеком ниоткуда, но теперь понимаю, что мое место не здесь, а там. Однако идут недели, месяцы, годы - а ответа от Горбачева все нет. Попробовать позвонить ему? Я ничего не понимаю! От этого у меня бывают приступы тяжелой меланхолии, меня ничто не радует, все кажется пустым и бессмысленным. В конце концов, я решила отправиться в Москву и самой заняться проблемой нашего отъезда. Мы поедем поездом, как я ездила когда-то ребенком каждое лето на каникулы из Москвы в Грузию и обратно.

Держи за меня пальцы, дорогая Марина! Лишь бы в Москве мне повезло.

 

Твоя Света.

 

10

 

На тбилисском вокзале Светлана и Ольга сели в поезд. Их пришли провожать многочисленные родственники и Ольгины молодые друзья.

- Мы только туда и обратно! - кричала Светлана и махала рукой из окна тронувшегося с места состава. - В Москве меня ждет неудача, так что мы скоро вернемся!

Попутчики грузины немедленно принялись угощать мать с дочерью жареными курами, фруктами, хлебом и вином.

- Так путешествовали наши бабушки, Оля, - объясняла Светлана. Обе не могли нарадоваться поездке в спальном, хорошо натопленном вагоне первого класса.

- Я чувствую себя здесь в безопасности, мама!

- Этот поезд перенес нас в девятнадцатый век. Ты права: старые вещи, принадлежащие прошлым векам, действуют на человека успокаивающе…

 

11

 

И вдруг как молния блеснуло в ее мозгу воспоминание об одной поездке на поезде с отцом, тоже с Черного моря в Москву. Отец задумал провести с ней и Осей август в Сочи. Это было в 1948 году. Он написал ей тогда: “Приезжай ко мне десятого, вместе поедем на юг. Целую тебя. Твой папочка”.

Сталину захотелось побыть с близкими людьми - со Светланой и двухлетним внуком, который ему нравился. Светлана смотрела в окно на ели, достававшие макушками до туч, и говорила себе, что недаром Ося и сегодня не позволяет ни в чем обвинять Сталина; не то чтобы он идеализировал диктатора, нет, просто дедушка был добр к нему. Как часто мы не в состоянии разделить личные чувства и объективную реальность, думала она.

Светлане тогда не хотелось портить лето общением с отцом: она собиралась провести с ребенком спокойный август в Зубалове. С отцом же спокойствия не было никогда: в самый неожиданный момент он впадал в ярость, кричал и прилюдно оскорблял любого, кто был рядом; чаще всего отыгрывался на близких. При этом Светлана осознавала, что отец один как перст, что он никого к себе не подпускает, всех опасается - и все опасаются его. Поэтому она решила провести часть лета в Зубалове и поехать с Осей к отцу только в начале осени.

Обратно в Москву все трое возвращались специальным поездом, предназначенным именно для них. Пока маленький Иосиф спал, Светлана сидела в своем купе и листала журнал “Искусство”. Отец зашел к ней и посмотрел, что именно она читает. “Что это?” - спросил он. “Рисунки Репина…” - “А вот я никогда их не видел, никакого Репина не знаю”. Ей показалось, что слова эти прозвучали грустно, что он несчастен, и ее сердце сжалось от сочувствия к нему. Она подумала, что могла бы как-нибудь отвести отца в Третьяковку и провести его по залам. Но тут же сообразила, как это будет выглядеть: галерею закроют для публики, улицы вокруг оцепят, выставят усиленную охрану… Нет, пожалуй, не стоит. И она промолчала. Смотрела в журнал, листала страницы - лишь бы не смотреть на отца: никогда не угадаешь, как он отреагирует.

Когда поезд останавливался на станциях, они с отцом гуляли по перрону; к ней отец не обращался, а лишь сурово приветствовал машинистов и дежурного по станции; все дрожали перед ним. В поезде, кроме Сталина и членов его семьи, никого не было. Вокруг отца царили безлюдье, одиночество и грусть. Она поклялась себе тогда, что устроит свою собственную жизнь совершенно по-другому…

Внезапно Сталин остановился и повернулся к ней - и она, перепуганная, вся сжалась. Отец злобно швырнул ей в лицо прямо при вокзальных служащих, с которыми только что здоровался: “Ты ни на что не годишься, ты паразитка, вот ты кто! Ничего путного из тебя не вышло и не выйдет! Ты дармоедка, мне за тебя стыдно!”. Все вокруг молчали, опустив головы. Он, багровый от злости, стоял на перроне - ноги расставлены, кулаки стиснуты, глаза мечут молнии в дочь, от которой он ждет ответа. Она не знала, что сказать, только еще больше сжалась, словно ожидая удара.

Когда они вернулись в поезд, отец уселся в ее купе. Она была сама не своя от страха, как всегда после таких сцен, которые то и дело повторялись. Приближалось 7 ноября, революционный праздник. Светлана надеялась, что отец не вспомнит о дате маминой смерти. Однако он, еще не отойдя от приступа гнева на перроне, сразу раздраженно заговорил именно об этом. Светлана в испуге молчала. Им принесли обед и, как всегда, подали хорошее вино и гору фруктов. Сталин запивал еду большими глотками из бокала и вытирал усы то салфеткой, то прямо рукой.

- И ведь вот такой плюгавенький пистолетик! - кричал отец, вновь багровый от ярости, и показывал пальцами, какой маленький был пистолет. - Ведь просто игрушка! Что за глупость была со стороны дяди Павла привезти твоей маме из-за границы такой подарок! Нет, не глупость, а преступление! - Светлана вжалась в стенку купе, а отец тем временем искал других людей, на которых можно было бы взвалить вину: - И еще эта противная женщина, которая вечно лезла к Наде, жена Молотова Полина Жемчужина, она плохо влияла на Надю… - бурчал он. Светлана знала, что дядю Павла отец давно приказал расстрелять, а жену Молотова навсегда отправил в лагерь. Чем больше он старел, тем больше ощущал свою вину, тем чаще думал о мертвой жене и тем страшнее ярился.

Вдруг он произнес негромко и угрожающе:

- Твоего первого муженька тебе сионисты подсунули. Я точно знаю.

Светлану точно оглушили: она решила, что отец посадит Гришу в лагерь… его самого или кого-то из его близких. (Так и произошло; очень скоро арестовали Гришиного отца.)

- Но, папа, это же бессмыслица… - Она осеклась: отец не терпел возражений. Это могла себе позволить только мама. От нее он критику выслушивал, хотя и с недовольным ворчанием. Светлане подумалось, что и ее саму могут отправить в ГУЛАГ, а то и сделать с ней что похуже...

Она не простила отцу грубого вмешательства в ее первую любовь.

- Я точно знаю, - шипел отец. - Сионисты тебе Гришу подбросили. Не отпирайся, это бесполезно. Значит, и ты - враг советского народа. - Он смотрел на дочь холодно и насмешливо.

Светлана попробовала довести свою мысль до конца, хотя и заикалась от волнения:

- Папа, да ведь молодежи сионизм безразличен. Мы даже не знаем, что это, нам неинтересно…

- Замолчи! - ударил он кулаком по столику. - Прекрати свои антисоветские речи! Ничего ты не понимаешь, глупая курица! Сионизмом заражено все старшее поколение, и теперь они вбивают это в головы молодым!

Она попыталась робко возразить, но увидела, что отец опять вот-вот взорвется, и замолчала; она все же надеялась, что Сталин ничего не сделает ее бывшему мужу. Отец пил вино и сердито ерзал на сиденье. Чтобы отвлечь его от мыслей о Грише, она спросила, почему арестовали ее теток - жен дяди Павла и дяди Реденса.

- Они слишком много знали и много болтали. И этим помогали моим врагам. А ты, дура, раз этого не знаешь, - ответил он холодно, самоуверенно и пренебрежительно, глядя не на нее, а на свою рюмку с вином.

Светлана понимала, что Сталиным поднята новая волна репрессий. Теперь арестовывали родственников и знакомых тех, кто сгинул в репрессиях 36 и 37-го годов. Ей было ясно, что отец видит врага даже в ней. Он был одинок, ожесточен и близок к паранойе. Светлана подумала, что ей надо снова срочно выходить замуж; пускай это будет Юрий Жданов: хотя она и не испытывает к нему никаких чувств, но он давний ее поклонник. Лишь бы подальше от отца, лишь бы вон из Кремля!

На перроне в Москве отец простился с ней холодно и поспешно. Светлана вернулась в свою невеселую кремлевскую квартиру, где ощущала себя узницей. Отец уехал на дачу в Кунцево. Ей потребовалось несколько дней, чтобы снова стать самой собой. И так бывало всякий раз, когда Светлане приходилось провести какое-то время в его обществе. Один-два часа - и она чувствовала опустошение. Отец и дочь понимали, что не будут больше близки. И каждый винил в этом другого.

 

12

 

На заснеженном Курском вокзале в Москве Светлану с Ольгой встречал двоюродный брат - черноглазый и спортивный Василий, который повез их по белым улицам к себе домой, на улицу Горького. Там Светлану ждало письмо от Юрия Жданова. Какое совпадение, подумала она, ведь она только недавно вспоминала об этом человеке, с которым никогда не была счастлива… как, впрочем, и он с ней. И вот теперь Юрий писал ей об их дочери Кате: она работает на Камчатке, изучает какой-то вулкан, стала настоящим ученым. На одной фотографии Катя сидела на невысокой лошади, на другой - играла с дочкой Аней.

Светлана засмотрелась на свою старшую дочь. Пятнадцатилетняя Ольга давно уже не грустила: теперь ей все здесь нравилось, она с удовольствием знакомилась с новыми людьми и легко переплывала из одной культуры в другую. Она подружилась с Сашей, сыном Василия, и по вечерам они вместе слушали песни Высоцкого и Окуджавы. Потом Саша брался за гитару и играл для всех; Ольга быстро выучила тексты песен и подпевала ему.

Однажды посреди этой вечерней идиллии раздался телефонный звонок. Василий поднял трубку и весело поздоровался; он слушал собеседника, и лицо его вытягивалось. Спустя минуту он молча нажал на рычаг. Светлана заподозрила, что звонила ее невестка Люда.

- Много я слышал в жизни грубых слов, но сегодня на меня вылили их столько, что…

Нетрезвая Люда позвонила для того, чтобы выругать Василия: почему это, мол, он поселил у себя Светлану и Ольгу?

- Да ей-то что? - недоумевала Светлана. - Сын уже несколько месяцев не дает о себе знать. Если бы я сама иногда ему не звонила, он бы даже не объявился. Чего же они хотят?

- Наверное, собирают информацию, Света, - ответил Василий и почесал затылок. - Видишь ли, я не хотел тебе говорить, но, пожалуй, лучше, чтобы ты знала. Люда - доносчица.

- Что ты сказал?

- Да. Я знаю, что говорю. К сожалению, сомневаться не приходится. Она работает на КГБ, доносит на своих сослуживцев, на всех, кто ее окружает. И КГБ ей за это платит. Ты разве не заметила, как жадна она до денег?

- А мой сын полностью подпал под ее влияние… - с горечью прошептала Светлана.

Василий молча глядел в пол.

- Послушай, - негромко сказала Светлана, - в Грузии я познакомилась с одним католическим священником. Ты же знаешь, меня давно интересует религия. Мне кажется, любой должен верить во что-то, что находится над ним. Это очень помогает сохранить душевное равновесие. Я рассказала священнику о своих старших детях, о том, что мы отдалились друг от друга… я просила его совета. А он повторял только: “Любовь победит. Терпение - и вы это увидите. Любовь придет сама”. И вот я жду, жду, но любовь моих детей никак не приходит ко мне. Терпение у меня на пределе. Я отказываюсь ждать.

 

13

 

Скоро появился Гриша.

- Я пришел спросить, как твои бюрократические формальности, Света? Ты получила ответ от Горбачева?

- Ни строчки.

Тогда Гриша предложил Светлане побеседовать с одним его добрым знакомым:

- Он большая шишка в КГБ и скажет тебе, что там с твоим делом.

Когда Григорий ушел, Светлана вопросительно поглядела на кузена. Василий пожал плечами:

- Если у Гриши ходят в знакомцах большие гэбистские шишки, значит, и сам твой бывший муж - не последний там человек…

- Может, ему поручили перекинуть мостик от меня к КГБ?

Василий грустно кивнул.

- Так уж у нас заведено, - проговорил он нехотя. - Ты что, забыла уже, Света? Вот почему я занимаюсь спортом. Это единственное, за что меня точно не накажут.

На следующий день Светлана позвонила “большой шишке”. Он немедленно назначил ей встречу.

- Это я разрешил вам вернуться в Советский Союз. Многие были против, как вы догадываетесь, но я настоял.

Аппаратчик был модно одет и хорошо воспитан, он даже повидал мир - побывал в Англии, Америке, в других западных странах. Однако Светлану трясло от отвращения. “Что я должна сказать этому гэбисту? Поблагодарить?” - думала она. И молчала. В здании КГБ она казалась себе маленькой и беспомощной. Наконец она спросила:

- Почему вы старались решить дело в мою пользу?

Мужчина хранил молчание, явно не желая отвечать на этот вопрос. Напряжение росло. Светлана произнесла негромко:

- Я пришла узнать, получил ли господин Горбачев мое письмо.

- Товарищ Горбачев был ознакомлен с его содержанием, - холодно ответил хозяин кабинета.

Светлана легонько кивнула.

Человек в упор смотрел на нее. Губы его едва шевелились, когда он произнес:

- И вот что мы решили: ваша дочь может в любой момент вернуться в Англию, в свою школу, тут проблемы нет. Разумеется, поедет она туда как советская гражданка и получит разрешение навещать вас в каникулы. Это легко организовать.

Значит, вот что они задумали. А Светлана должна гнить в России... На всякий случай она уточнила:

- А что будет со мной?

- Вы должны перебраться из Грузии в Москву и жить здесь. Вы москвичка, вам нечего делать на таких задворках, как Грузия. Все ваши друзья здесь.

Ей вдруг почудилось, что она сидит перед Ольгиванной Райт и просит отпустить ее из “Талиесина”. Ольгиванна не только не хочет отпускать ее, но и намерена наказать за дерзость. Слушая собеседника, Светлана понимала, что ей огласили официальное решение властей. Она молчала, хотя внутри у нее все кипело.

Наконец она резко сказала, что и дальше будет добиваться разрешения покинуть СССР. Мужчина не удостоил ее ответом. Светлана представила его со свиной головой на плечах, как у тех фигур, которые она видела больше двадцати лет назад в храме Святого Николая. Улыбнулась про себя - и усмирила гнев.

Служебная машина отвезла Светлану на улицу Горького. Шофер сидел с каменным лицом и не сказал ни “здравствуйте”, ни “до свидания”. Дома Светлана приняла таблетку валиума и рассказала брату о посещении КГБ.

- Похоже, бедного Гришу и в самом деле используют, - подвела она итог.

- Конечно. И он на это согласен.

- А что ему остается, Вася? Все просматривается насквозь, за человеком следят, куда бы он ни пошел.

- Так мы здесь живем, Света, у всех на глазах. Что касается Григория, то КГБ поручил твоему первому мужу втереться к тебе в доверие и сообщать в комитет о каждом твоем шаге, даже не сомневайся…

 

14

 

Еще в Грузии она так страшно тосковала по рождественским праздникам, радующим ее в США и Англии, что не только поставила дома елку и пригласила на обед 25 декабря Ольгиных подружек, но и разослала поздравления всем знакомым за границей и указала на конвертах свой тбилисский адрес, чтобы ей тоже могли писать. И вот в Москву с большим опозданием стали приходить ответы на ее послания. Среди прочих там оказалось письмо, вызвавшее ее особый интерес. Оно было от американского консула в Москве, который, не зная ее московского адреса, раздобыл грузинский - через Светланиного адвоката Алана Шварца.

В письме консул подтверждал, что если она и Ольга официально и публично не откажутся от американского гражданства, то обе по-прежнему будут считаться гражданками США.

Светлана решила действовать. Она знала, что американское посольство в Москве надежно охраняется советской милицией. Но так как положение было практически безвыходным, то Светлана надумала все же известить американцев о своем желании вернуться в Америку.

И вот однажды утром они с Ольгой, выйдя из метро, двинулись по широкому Садовому кольцу, полному шумных легковых и грузовых машин. Был морозный солнечный день, и Светлана, которая в последнее время от переживаний заметно поправилась, чувствовала, как сильно колотится у нее сердце.

- Ах, только бы мне удалось исправить ужасную ошибку, которую я совершила, когда вернулась в Россию, мышка моя, - твердила она скорее себе, чем дочери.

Ольга молчала.

- Поглядывай вокруг, золотце, вдруг увидишь какого-нибудь американца. Он может оказаться посольским чиновником. Если нам повезет, мы сможем пройти с ним за ворота!

- Может, у американцев есть на воротах телекамеры? Одна девочка в школе рассказывала, что русские иногда приходят к американскому посольству, чтобы пожаловаться и попросить о чем-нибудь.

Светлана прекрасно знала о слепой вере многих русских в то, что американцы сделают для них все возможное. Она горько улыбнулась:

- Их все равно не пустят внутрь. Возле ворот они сразу попадают в объятия советской тайной полиции.

Обе замолчали. До посольства было уже рукой подать. Они подошли к главному входу - и их тут же обступило несколько советских агентов в штатском.

Светлана взглянула на девочку: вид у той был беспомощный. Она никогда не видела ничего подобного, разве что в кино. Мать и дочь отвели в какую-то деревянную времянку, стоявшую неподалеку. Ее явно возвели тут для того, чтобы допрашивать лиц, пытающихся попасть в американское посольство.

- Что вы здесь делаете? - обратился к Светлане один из переодетых милиционеров.

- Мы американские гражданки! - ответила она на своем чисто московском русском.

Милиционер изумленно поднял брови. Светлана продолжала:

- Нам нужно поговорить с американским консулом. Мы получили от него письмо, где он пишет, что хочет с нами встретиться.

Милиционер взял письмо так, как если бы это была бомба. Быстро просмотрев его, он вышел наружу. Молча. Мать с дочерью, прижавшись друг к другу, ждали его в будке, где было холодно. Ольга выглядела подавленной; Светлана утешала ее, уверяя, что все будет хорошо, хотя сама в это уже не верила.

Наконец милиционер вернулся:

- Покажите ваши американские паспорта.

- Но они у консула, в здании американского посольства! - решительно заявила Светлана. - Нам нужно его увидеть.

Милиционер опять ушел и спустя какое-то время вернулся с человеком, явно выше его по званию.

- Покажите какие-нибудь удостоверения личности.

Светлана протянула ему свой новехонький советский паспорт, где была указана и ее дочь - несовершеннолетняя советская гражданка Ольга Уильямовна Питерс.

Милиционер взглянул на паспорт и едва слышно присвистнул:

- Если вы американки, то я - Папа Римский!

- Где письмо консула? - нервно спросила Светлана. - Позвоните ему, скажите, что нам нужно с ним встретиться!

- Тише, тише! Что это вы удумали? Советским гражданам нечего делать в американском посольстве! - ответил мужчина и ушел.

 

15

 

Тбилиси

28 февраля 1986

 

Дорогая Марина,

 

мы опять в Тбилиси. В Москве в американское посольство нас не пустили, а письмо от американского консула отобрали. Больше нам обращаться было не к кому. С сыном мы толком так и не поговорили: всякий раз я должна была его упрашивать о встрече, причем он обязательно являлся вместе с женой; надо ли добавлять, что и дочка с Камчатки не приехала и даже на мои письма не ответила.

Оля корпит теперь над заданиями по русскому и грузинскому, она учит оба языка и русский знает очень сносно. А еще она ходит к пианистке Лейле брать уроки пения и учится ездить верхом.

А я? Марина, мне очень плохо, физически я сама себе противна. Это потому, во-первых, что я постарела из-за вечного напряжения, в котором живу, и из-за тревог о нашем будущем, а во-вторых, потому что я очень растолстела.

Только что я позвонила в Кембридж, директору Ольгиной школы. Я еще и потому приехала из Москвы в Тбилиси, что отсюда можно не только писать, но и звонить, не опасаясь, что подслушают. Я спросила, примут ли Ольгу обратно. Он сказал, что если она вернется в Кембридж в течение этого учебного года, то ее возьмут в тот же класс, в котором она училась до отъезда. Разве это не замечательно?..

 

Обнимаю тебя, твоя Света.

 

16

 

Она дописала письмо, заклеила конверт и собралась надписать адрес. В этот момент крохотный пекинес, недавно подаренный Ольге подругой, зубами вырвал у Светланы записную книжку, чтобы с ней поиграть. “Мака, прекрати!” - прикрикнула Светлана и отняла у собаки книжку. Та раскрылась на странице с буквой “Х”, где был всего один адрес и один телефонный номер. Светлана какое-то время смотрела на страничку, а потом взялась за телефон. Набрала номер и, затаив дыхание, принялась ждать ответа. Есть ли кто-то дома? И дома ли Сэм Хаякава, один из Олиных дядюшек, профессор и политик, сенатор от штата Калифорния? Какое бы это было везение!

- Алло! - послышался в трубке мужской голос.

- Алло! Это Сэм Хаякава?

- Да, я. Привет, Светлана, как ты поживаешь и откуда звонишь?

- Дон, какое счастье! - она даже всхлипнула от радости. - Я звоню из Советского Союза, ты не представляешь, во что я впуталась!

Сэм засмеялся:

- Ничего, все будет нормально. Что я могу сделать для тебя и Ольги?

Она рассказала, что Ольгу уже ждут в Кембридже.

- Это же отлично, Света!

- Но Советы не хотят выпускать меня из страны, Дон! Они не признают мое американское гражданство!

- Света, это всего лишь маленькое дипломатическое недоразумение! Ерунда, которая решается одним звонком! Я немедленно позвоню в МИД и распоряжусь, чтобы американский консул разыскал вас в Москве и все уладил. Американский гражданин имеет право вернуться в свою страну, и никто не смеет запрещать ему это. Это все, Света?

Она продиктовала Дону свои адреса и телефоны.

- Для начала я позвоню в Вашингтон и передам всю эту информацию, а потом извещу прессу, что Ольга возвращается в Кембридж, а Светлана - в Соединенные Штаты. Тогда Москва уже ничего не сможет поделать, если, конечно, не захочет выглядеть на международной арене злодейкой и лгуньей. А этого новому горбачевскому правительству точно не надо. Так что, Светлана, одевайтесь с Олей понаряднее и идите отмечать вашу вновь обретенную свободу!

Светлана так и сделала. В тот день ей как раз исполнилось шестьдесят. Вообще-то она вовсе не собиралась отмечать эту дату, но после разговора с Доном у нее стало радостно на душе. Она надела черное платье, которое ее стройнило, и отправилась с Ольгой к друзьям.

 

17

 

На следующий же день мать и дочь собрали чемоданы и поехали в аэропорт, чтобы лететь в Москву. Ольга с Макой на поводке и смеялась, и плакала, потому что ей не хотелось расставаться с грузинскими друзьями. Ну а Светлана мечтала лишь о том, чтобы поскорее выбраться из России.

Прилетев в Москву, они вместе с собачкой поселились в той же гостинице, где жили по приезде из Америки. И сразу раздался телефонный звонок: американский консул советовала, как именно следует действовать. Итак, Светлана направила Горбачеву телеграмму с просьбой выпустить ее из страны. Потом она подала формальное прошение в Верховный Совет СССР, находившийся неподалеку от Кремля. Назавтра ей пришло подтверждение: телеграмма Горбачеву была вручена. Светлана почувствовала облегчение. И тут ей вновь позвонила консул: она хотела прийти к ним в гостиницу, но ее как иностранку не пропустили и не разрешили находиться даже в холле внизу. Светлана вышла на улицу и села в машину консульства, только там женщинам удалось поговорить.

- Почему они чинят нам такие препятствия? - улыбаясь, поинтересовалась консул.

- Просто так, чтобы жизнь медом не казалась. Человека надо помучить, помотать ему нервы. Это такой национальный спорт, - объяснила Светлана. Она отдала консулу фотографии на паспорт и простилась с ней.

Спустя несколько дней из Верховного Совета сообщили, что ее американское гражданство в расчет не принимается, что она по-прежнему советская гражданка и выездную визу ей не дадут. “Но как же я смогу купить билет на самолет?” - растерянно спросила она по телефону у консула.

Та ответила, что никакая выездная виза не понадобится, потому что улетает она, пользуясь американским паспортом, и помогла купить билеты.

Ольга летела в Лондон, а Светлана днем позже - через Цюрих в Чикаго. Там она арендует машину и поедет в Висконсин, где ей нравится, где очень красивая природа и где она быстро придет в себя. И только после этого она встретится с друзьями и со своим русским издателем в Принстоне и Нью-Йорке.

- Мама, Маку ты возьмешь с собой! В Англию собак не пускают, - заявила Оля.

- Маку? Нет, мышка моя. Давай лучше оставим ее здесь, в Москве, у друзей - или отправим в Грузию.

- Нет, мамочка, я хочу, чтобы Мака жила с тобой.

- Ладно, дочка, тиран ты мой маленький. Ты опять добилась своего. В самолете Мака поспит у меня на коленях. Я готова хоть клубок змей в сумочку положить, лишь бы быть подальше отсюда!

 

18

 

10 марта 1986

 

Дорогая Марина,

 

я сижу в самолете, который летит в Цюрих, и, хотя собака беспокоится и лает на стюардесс, нет на свете никого счастливее меня. Во всех газетах напечатаны интервью с Ольгой: когда она вчера прилетела в Лондон, ее атаковали сотни журналистов. “Я не сожалею ни об одной минуте пребывания в Москве и в Грузии, я познакомилась с богатой культурой страны и много узнала о своих корнях…” - вот что прочитала я в “Нью-Йорк таймс”. Оля меня порадовала.

Я хочу поделиться с тобой некоторыми своими мыслями. Я много думала о том, зачем я вообще поехала в эту окаянную Россию. Кажется, теперь я поняла. Я поехала туда, потому что поступила как свободный человек: села в самолет в Лондоне и отправилась в Москву, чтобы повидаться с детьми. А вот если бы я туда не поехала, то повела бы себя как трусиха, как человек, лишенный внутренней свободы, и потом очень упрекала бы себя за это. Марина, с тех пор как восемнадцать лет тому назад я, оставив детей в Москве, улетела через Индию в США, меня мучили угрызения совести: в глубине души я чувствовала вину по отношению к своим детям. И не только к ним, но и к своей стране, к своему отцу, о котором мне столько раз пришлось говорить в интервью - меня вынуждали к этому, и я пыталась быть непредвзятой, отстраненной, не проявлять эмоций. Однако я не кривила душой: да, Сталин - кровожадный диктатор, но для меня он был отцом, папочкой, называвшим меня в детстве воробушком. И это противоречие мучило меня все эти годы. А теперь я поняла, что не могу и не хочу жить в России. Путешествие в Москву стало для меня очищением. Я избавилась от чувства вины по отношению к детям и заплатила долг Осе и Кате. Если бы ты знала, как мне сейчас легко!..

Мы уже вот-вот сядем в Цюрихе. Закончу письмо позже.

Ну вот, Марина, я опять с тобой, теперь мы летим из Цюриха в Чикаго. Даже Мака уже успокоилась и заснула.

Я хочу поселиться в Висконсине. Мой знакомый ландшафтный архитектор Роберт Грейвс подыскал для меня маленький фермерский домик неподалеку от Спринг-Грин. Мне нужна целебная сила природы, я хочу смотреть на фиалки в траве, на деревья, одевающиеся цветами, на почки и листья. Я не в состоянии сейчас жить в городе, где меня преследовали бы журналисты. Я не хочу больше говорить об отце и о коммунизме. Мечтаю о покое посреди леса. Проснуться рано утром, сделать зарядку перед домом, позавтракать, любуясь деревьями. Потом до полудня писать, а после обеда долго гулять. Вечерами же - читать, причем читать столько, сколько захочется. Я намерена погрузиться в Библию; некий отец Джованни Гарболино шлет мне из Рима очень убедительные письма о католической церкви. Ну а после - сладкий сон. Пойми меня правильно, Мариночка, я совсем не намерена отказываться от друзей, конечно же, нет! Я хочу встречаться с ними, вместе ужинать, ездить на пикники, ходить на концерты и в театры… но только тогда, когда сама этого захочу. Я планирую ездить в Нью-Йорк и в Принстон, и еще в Калифорнию, но изредка, чтобы общество друзей не стало для меня обыденностью. Ты навестишь меня в моем домике, Марина? Я никого туда не пущу, только тебя и, конечно, мою Олю.

Мы уже над Америкой, скоро сядем в Чикаго.

 

Твоя Света.

 

IV. Чикаго (2006)

 

1

 

Светлана ведет машину. Какое-то время она блуждает по городским улочкам - такое в Америке случается нередко. Все улицы кажутся одинаковыми. Наконец, миновав несколько перекрестков и светофоров, она покидает город. И с облегчением вздыхает. Она одна, и она в движении. Автомобиль везет ее вперед и доставит туда, куда она захочет.

Она оставляет за спиной город Урбану, окраины которого застроены деревянными домами с верандами в окружении садиков без заборов; кроны деревьев уже окрашены желтым. Светлана приняла приглашение приехать на семинар о России в Иллинойсском университете в Урбане-Шампейне. Участники семинара опять спрашивали ее об отце, но не были слишком настойчивы. Его время прошло. Приехала же она сюда, в основном, потому, что захотела спустя много лет повидать своих добрых друзей - русских, поляков, американцев. А еще - чтобы оглядеться вокруг и решить, как жить дальше. Домик в висконсинских лесах она продала, хотя там ее окружал покой. Покой - одна из разновидностей счастья, повторяла она про себя. В один чемодан Светлана уложила самые любимые книги, во второй - немного вещей; продала дом, отдала ключи новым владельцам и уехала из висконсинских лесов искать счастья в других местах. Она колесила по стране, с которой давно уже примирилась и которая стала для нее второй родиной. В Европу она больше не хотела, эта глава закончена. В Портленд, штат Орегон, где живет ее Оля (теперь Крис), ей нельзя: дочь навещает ее, но жить предпочитает одна, чтобы ни от кого не зависеть. И Светлана отлично ее понимает, допуская, впрочем, что дочь уехала так далеко как раз из-за навязчивой материнской опеки: ведь прежде Светлана не соглашалась отпускать ее от себя ни на шаг.

 

2

 

На шоссе, в поезде, в самолете ей хорошо. Там никто не может ее достать, никто не расспрашивает об отце, об эмиграции, о побеге и изгнании. Она неторопливо едет по равнине; нигде ни холмика, вокруг сплошные кукурузные поля, трава, на горизонте - редкие домики, фермы, тракторы, деревья.

Всю жизнь она бежала от отца… нет, не столько от него, сколько от расспросов о нем. Ей не хочется больше об этом думать. Журналисты, репортеры, телевидение, радио: вот от чего она бежит. Вот почему поселилась в лесу, подальше от цивилизации. Там она была просто женщиной, американкой Ланой Питерс, доживающей век в покое и одиночестве, без назойливых вопросов и просьб об интервью.

- Чудовище, - сказала она вчера в университете, когда ее спросили про отца. - Духовное и нравственное чудовище, - повторила она.

Светлана говорила это в своей жизни в самых разных вариациях сотни, тысячи раз. Теперь она шепчет себе: “Воробушек”. И еще: “Моя маленькая принцесса”. Он подхватывал ее одной рукой, а другой ерошил ей волосы, гладил по лицу. При виде роз она всегда вспоминает, как отец носил ее на руках… Надо опять отыскать уединенное место, где никто бы не знал, кто такая Лана Питерс. Ей становится плохо от того, как она о нем отзывалась, хотя она и знает, что сказать это было необходимо, потому что это правда. Она никогда не простит ему три вещи: Каплера, запрет изучать в университете литературу и арест близких. В Урбане ее спрашивали и о матери. Она всегда ощущала к ней жалость, сочувствие. А вчера сказала - и удивилась собственной мысли, - что сердита на мать, совершившую самоубийство и бросившую детей одних. Но теперь Светлана спрашивает себя, а не сделала ли она то же самое, когда не вернулась в Москву к детям и эмигрировала в США?

“Спокойно!” - приказывает она себе по-английски. Машина едет через городок Рантул. Невысокие кирпичные дома, разноцветные оконные рамы. Рантул, Иллинойс. Кто станет искать ее в таком месте? Она припарковалась на площади, возле кафе “Tea Cup Café” и заказала кофе и булочку. Взглянула в окно: вон почта, люди заходят туда с посылками, вон цветочный магазин, вон парикмахерская… Городок точно застрял в двадцатых годах. Именно это Светлане и нужно, городок или деревня в самой глуши.

Она расплачивается по счету.

- Хорошего дня, Лана! - говорит ей официантка.

- Откуда вы меня знаете? - удивленно и испуганно спрашивает Светлана.

- Вы Лана Питерс! - выпаливает официантка и, радуясь, что к ним заехала такая знаменитость, показывает ей газетный разворот. Там большая фотография Светланы и маленькая - ее отца. Светлана печально смотрит на фото, прощается с сияющей официанткой и садится в машину. Ну нет, ни за что! Ведь отсюда рукой подать до университета в Урбане-Шампейне, значит, желающие легко нападут на ее след. Итак, едем дальше!

Она небрежно ведет машину, поглядывая на окрестные кукурузные поля; небо высокое, горизонт на равнине всегда кажется очень далеким, и мир представляется Светлане бесконечным. Она не может больше одна жить в лесу, в ее возрасте это уже небезопасно. Хотя в лесу ей хорошо. Перед ней надпись: “Государственный парк Кикапу” - и стрелка направо. Она быстро сворачивает. Бродит под высокими кленами, которые уже оделись в пурпур, огибает озера. Вот оно, то самое место! Природа, но - укрощенная: в Висконсине Светлана устала, оттого что эта самая природа лезет к ней прямо в окно. В долгие зимние ночи в тамошних лесах выли волки, и еноты несколько раз воровали у нее еду из холодильника, и корни деревьев приподнимали пол в домике, и всюду ползали муравьи, норовившие устроить муравейник у нее под кроватью.

Светлана гладит кору гигантских стволов и думает о том, что к ней приближается на цыпочках настоящая старость, такая, когда человек уже не может полагаться только на себя; Светлана слышит ее дыхание, ждет ее стука в дверь.

Ободренная прогулкой, она выезжает из парка обратно на шоссе.

“Чикаго - 98 миль” - сообщает указатель. А что, если укрыться среди многолюдья большого города, где она смогла бы ходить на концерты, в оперу, в театр, в кафе? Эта мысль так ее увлекает, что она едва не превышает скорость. На горизонте по-прежнему деревья и фермы, как же красиво!

“Добро пожаловать в Университет Чикаго!” Она въезжает в кампус: новоготические здания, церковь, повсюду зелень, трава, деревья… А вот и университетская гостиница, дом в английском стиле: там можно было бы поселиться, пока не отыщется подходящее жилье. Светлана остановила машину перед гостиницей. И тут же сообразила, что по этому идиллическому университету немедленно разнесется весть о том, кто такая Лана Питерс, и ее начнут атаковать чикагские репортеры…

Она купила в киоске сосиску в рогалике с горчицей и баночку брусничного сока и уселась на лавочку, к студентам. Она это любила - ей казалось, что молодые люди подпитывают ее своей энергией. И в ту же минуту Светлане страстно захотелось в Принстон, туда, где она написала свои вторую и третью книги, где готовилась к лекциям и страшно боялась публичных выступлений… а студенты все равно несколько раз аплодировали ей стоя и никак не отпускали. Среди принстонских профессоров у нее появились друзья, которые снисходительно отнеслись к ее аризонским приключениям и согласились принять беглянку обратно. Правда, со временем многое изменилось. Даже приятели постепенно стали относиться к ней как к лунатику из-за ее вечной охоты переезжать с места на место. К тому же она, гоняясь за химерой великой любви, была готова разрушить не один брак. “Может, эти люди правы? - шептал внутренний голос. - Помнишь Джорджа Кеннана? Разве ты просто им восхищалась? А письма, в которых ты оскорбляла его жену, милую Аннелизу? Ведь ты же хотела увести Кеннана из семьи, освободить его для себя”.

Светлана слизывает с губ горчицу и думает о том, как трудно ей было привыкать к висконсинской природе. Ее тянуло в Европу, и она опять надолго уехала в Англию. Тогда-то она и стала убежденной католичкой и даже хотела постричься в монахини в монастыре небольшого города Рагби, что к северу от Лондона в графстве Уорикшир; оттуда она написала отцу Джованни Гарболино, который целых десять лет был ее духовником: “Я всегда нуждалась в дисциплине; в периоды личной свободы мне очень ее не хватало, и я плохо себя чувствовала. В монастыре заведены строгие порядки: молитва, молчание и медитация, работы по хозяйству в огороде, саду и на кухне; все это мне подходит, потому что я, когда жила свободной жизнью, всегда заболевала”.

Однако страшило то, что, стань она монахиней, встречаться с Ольгой ей бы разрешили всего один раз в год: “Меня преследует мысль, что я бросаю свою дочь”, - писала она в то время отцу Гарболино. Еще одного ухода и предательства Светлана допустить не могла. Жить вдали от мира среди женщин - эта перспектива постепенно становилась ей противна. “Я не вынесу подобного женского промискуитета. Они ни на минуту не остаются в одиночестве. И хотя все сестры очень добры ко мне, мне нужно больше времени для размышлений и медитации”, - делилась она сомнениями со своим духовником.

Светлана, откусив от рогалика, улыбается при мысли об очередном своем бегстве: в один прекрасный день она собрала вещи и уехала из монастыря в Лондон. “А как же утешение, даваемое верой?” - спросил священник. “Терпеть не могу религию, - написала она в ответ. - Бог со мной, когда Он мне нужен, но церковь и священники мне не требуются”. Отец Гарболино почувствовал себя обманутым и решил отомстить Светлане на свой лад: нарушив тайну исповеди, он продал Светланины письма римскому бульварному журналу “Chi”, который начал их публиковать 9 февраля 1996 года.

После этого Светлана разочаровалась в католической вере и снова погрузилась в индийскую современную философию. И успокоение она нашла только после окончательного возвращения в США, среди живописных висконсинских лесов, в домике, где укрылась от опостылевшего ей мира. Там она жила вместе с Ольгой, посвятившей себя рисованию и ваянию. И угнетала дочь своей неусыпной заботой и контролем: по-другому она не могла. Кончилось тем, что однажды Ольга исчезла и спустя какое-то время позвонила матери из далекого Орегона, где вышла замуж и нашла себе хорошую работу.

Светлана вытирает губы бумажной салфеткой, любуясь двумя индусками в сари, проплывающими по кампусу чикагского университета, словно два лебедя с ярким оперением. И почему только тридцать лет назад Индира Ганди не позволила ей остаться в Индии? Светлана до сих пор уверена, что Индия подошла бы ей идеально. Она смотрит на окружающую университетскую пестроту, и ей страшно хочется снова погрузиться в атмосферу академической американской жизни, где слиты воедино все культуры, национальные костюмы и языки. Но она понимает, что цена этому была бы слишком высока, и, вздохнув, снова садится в машину.

 

3

 

Она едет мимо Мичиганского озера, так похожего на море. Парки и пляжи, кварталы вилл и сады сияют всеми оттенками оранжевого. Перекресток. Светлана может выбрать одну из трех дорог: Милуоки, Висконсин–Мэдисон, Висконсин–Миннеаполис, Миннесота.

Машина сама поворачивает в сторону Миннесоты. Окрестности меняются, одеваются лесами, кустарником; появляются озерца и речки. Светлана едет по шоссе в направлении Мэдисона, но минует его, не останавливаясь. Ее интересует Спринг-Грин, тамошние места ей знакомы, там она прожила несколько лет в “Талиесине” и несколько счастливых минут с Уэсом… который уже умер и похоронен как раз в Спринг-Грин. Остается всего сорок миль. Но на нее нападает усталость, так что приходится повернуть обратно в Мэдисон. Там, на краю города, Светлана снимает номер в гостинице с видом на озеро.

На следующее утро она отправляется на прогулку вдоль озера. Десяток разноцветных парусников готовится к регате. Прямо на озерном берегу стоит несколько домов, где сидят на балконах люди - некоторые ее возраста, некоторые - много старше. Она зашла внутрь, чтобы спросить, можно ли снять здесь комнату с балконом. Через полчаса она остановила машину перед домом и достала из багажника оба своих чемодана.

 

V. Дама с ореховой скорлупкой

 

Мэдисон (2009–2010)

 

1

 

В конце лета после заката смеркается быстро. Скоро осень. Старая дама идет по траве к озеру. Садится на лавочку и вытаскивает что-то из кармана. Зажигает маленькую свечку и каплями воска прикрепляет ее к донышку ореховой скорлупки. Разувается, оставляет туфли на лавочке. Бережно держа скорлупку с горящей свечкой, ступая босыми ногами по песчаному дну озера, заходит по колено в воду. Край юбки намок, но дама этого не замечает. Она пускает скорлупку по воде, и светящийся орешек танцует на волнах.

 

2

 

Светлана вынесла завтрак на балкон; сегодня пригревает солнце и озеро сияет, хотя на дворе только март. Поэтому она не пошла в общую столовую: предпочла наблюдать начало весны. Она заметила, что магнолия перед домом зацвела розовым. Светлана сидит на балконе, озеро нынче серо-зеленое, а небо - ярко-синее; ветки деревьев еще голые… Как давно она живет в этом доме престарелых? Уже несколько лет, не вспомнить точно сколько. Она может часами глядеть на воду, одновременно думая и не думая, во сне и бодрствуя, вспоминая и нет…

После завтрака, допив кофе со сливками, она смела со стола крошки и бросила их птицам в траву. Взяла палку и вышла наружу. Как же любит она эти улицы, окаймленные деревьями! Она медленно переходит на противоположный тротуар и замечает, что справа, перед кирпичным зданием, расцвели нарциссы, а чуть подальше - желтые и красные тюльпаны. Она тоже сажала у дома цветы, когда жила возле леса.

Иногда навестить ее приезжает Ольга. Она сменила имя и стала Крис Эванс. Окончив бухгалтерские курсы, поработав массажисткой и манекенщицей, скульптором и художницей, Ольга, наконец, нашла себя: она управляет модным магазином, торгующим товарами из Индии и Тибета, и сама ездит в Азию закупать их; ей это очень нравится, и бизнес процветает. Да, ее дочь пошла иным путем. Светлана всегда предпочитала духовные занятия, когда хотела упорядочить свою жизнь.

 

3

 

- Доброе утро, Лана, вы тоже вышли прогуляться? - здоровается с ней Билл, один из ее друзей, высокий старик с гривой прямых седых волос. Билл живет на втором этаже, она - на третьем. Он замечает ее палку: - Вижу, вы вступили в наш клуб, клуб тех, кто опирается на трость!

- Я еще зимой начала пользоваться ею, чтобы не поскользнуться на обледеневших улицах.

- Но прошлым летом вы еще купались в озере и отправляли послания в скорлупе грецкого ореха, ведь так?

- Так. Нет, не так. Летом я, кажется, ходила к озеру уже с палкой. А по воде я пускала зажженную свечку. Это индуистский религиозный ритуал. На закате такие свечки плывут по Гангу. Они напоминают живым о мертвых.

- Да, верно, это красивый индуистский ритуал. Огоньки на воде. Намаскар, аап кэйсе хэ?

- Намасте! Аап кэйсе хэ? Я многое позабыла, не знаю, как продолжить…

- Я поздоровался с вами и спросил, как вы поживаете. А вы теперь должны сказать: тхик хэ. Это значит, что поживаете хорошо.

- Теперь вспомнила. Спасибо, дханьявад, тхик хэ. Билл, вы знаете хинди? Вы меня поражаете!

- Значит, не думали в Мэдисоне, штат Висконсин, где делают сыры для всей Америки, встретить американца, который станет болтать с вами на хинди?

И Билл рассказывает ей о своих торговых делах в Индии, куда он регулярно ездил больше двадцати лет. Светлана говорит в ответ, что самое спокойное время в ее жизни - это месяцы, проведенные с семьей на берегу Ганга.

- Так зачем вам сейчас трость? - спрашивает вдруг Билл.

- В прошлом месяце мне исполнилось восемьдесят четыре, и я решила, что имею на нее право. И я уже так к ней привыкла, что, пожалуй, и шагу без опоры не пройду. В смысле - по улице. Завтракать и ужинать я хожу без палки, мне хватает перил. Я люблю носить юбки, а они плохо сочетаются с палкой, вам так не кажется?

- Ваша белая юбка очень красивая, ну, та, в складку. А когда вы еще и волосы кверху зачесываете, так что видны белые серьги, то вы просто неотразимы.

Светлана, опершись на трость, слушает Билла и думает, что он все время хочет ее рассмешить. И сам смеется над своими словами. Так смеется, что начинает кашлять. И она улыбается. Боже, как же приятно! Как замечательно быть среди людей, которые любят смеяться и принадлежат к одному с тобой поколению! И при этом быть свободной, неузнанной, быть Ланой Питерс! Поначалу обитатели этого дома казались ей противными стариками, так что она, в основном, сидела в своей комнате. Но теперь она привыкла, и ее соседи больше не выглядят в ее глазах старыми, в особенности женщины: они живые, любопытные, всем интересуются, поют в хоре, читают друг другу лекции по искусству… Мужчины в массе своей более тихие, они сидят по углам и шепчут имена покойных жен. Билл - исключение.

- Вас ведь не было вчера на ужине, да?

- Ко мне приезжала моя Крис, дочка, времени у нее было мало, так что мы поужинали в городе.

- Это та черноглазая брюнетка, которая регулярно вас навещает?

- Верно. Она моя дочь и лучшая подруга.

- А подруг-ровесниц у вас нет?

- Была. Ее звали Марина. Но она уже умерла.

- А помните, как вы однажды попросили меня сделать несколько фотокопий газеты, в которой было интервью с вашей дочерью? Я тогда принес вам целых пятьдесят копий, и вы не знали, куда их девать!

Светлана помнит. Не количество копий и не то, что попросила об услуге этого мужчину со второго этажа. Она помнит иное: когда Ольга закончила учебу в Англии и вернулась в Америку, большинство главных американских газет обратилось к ней за интервью. Она, Светлана, придумала вот что: Ольга даст одно-единственное интервью, которое потом перепечатают все газеты. Они выбрали газету из Индианы, ту самую, что основал Ольгин американский дедушка Фредерик Питерс, отец Уэса: Ольга таким образом продемонстрирует свои американские корни, свое родство с известными людьми Америки - и это отвлечет внимание от ее советских предков. Маленькая газета согласилась, польщенная; интервью Ольга дала. Но, по закону подлости, буквально в те же дни газета перешла в руки другого владельца, так что, когда Светлана и Ольга развернули выпуск с интервью, вместо фотографии славного американского дедушки они увидели портрет ее усатого советского деда. Мать и дочь переглянулись и в унисон огорченно выдохнули: “О Боже!”

- Да-да, моя Ольга - брюнетка, - невпопад ответила Светлана.

- Ольга? Вы же говорили, что вашу дочь зовут Крис, Крисси…

- Пардон, конечно, Крис.

Старик испытующе смотрит на собеседницу: у этой женщины начинается Альцгеймер или она хочет его одурачить? Наконец он произносит тоном, свидетельствующим, что он все же готов ее простить:

- И где же вы ужинали? В итальянском “Олив Гарден”? Или во французском “Бистро 22”? Оба места сейчас в моде. В нашем возрасте надо правильно питаться. Может, сходим куда-нибудь вместе? Приглашаю вас в субботу на ужин. - Билл громко сморкается и продолжает: - Однако вы, Лана, вчера кое-что пропустили, и вам крупно повезло, что пропустили. Это был настоящий кошмар! Вы же дружите с Марго, правда? Так вот, у нее есть сын, который то ли алкоголик, то ли наркоман, и Марго страшно из-за него переживает. Она дает ему деньги, хотя ей самой их не хватает. Ну а вчера во время ужина, когда в столовой было полно народу, сын ворвался в здание и помчался к матери с криком: “Давай деньги - или я тебе устр