Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2017, 6

Защита Лужина

Перевод с немецкого Дарьи Андреевой

Писатель в зеркале критики

 

Vladimir Nabokov Lushins Verteidigung / Aus dem Russischen übertragen von Dietmar Schulte. - Hamburg: Rowohlt, 1961

 

Перевод с немецкого Дарьи Андреевой

 

Недавнюю (тридцать лет назад написанную!) книгу Набокова можно рассматривать с самых разных ракурсов. Можно, к примеру, сказать: взгляните, какой серьезный и сильный автор, кто бы мог подумать - после его фривольного, может, только на поверхностный взгляд, но все же фривольного романа “Лолита”; впрочем, так бывает: серьезный автор всю жизнь трудится на совесть и тщетно ждет награды за свои усилия, но терпение в конце концов иссякает, и он, отбросив соображения приличия, бесцеремонно распахивает дверь в мир большой литературы, и только тогда скандальная слава выталкивает на поверхность и все его серьезные творения...

Или можно сказать так: начало довольно скучное, обрывки воспоминаний, описанные отрывистым языком, но затем дело идет живее, стиль плавно меняется, из резюмирующего превращаясь в анекдотический, сюрреалистический, звучит зловещий удар гонга, а под конец - мастерски аранжированный взрыв, как гром среди ясного неба...

Или так: автор - прирожденный юморист, причем его юмор - юмор в высшем, эстетическом, понимании; только дозирует его Набоков очень скупо. Но разве не знаменательно, что этот грузный, мечтательный шахматист, словно ключевая для Набокова фигура, много позже возникнет вновь в “Лолите”, пусть на мгновение, зато приправленный изысканными, пряными юмористическими специями? За этим стоит нечто гораздо более глубокое, но что - еще предстоит выяснить.

Или: сумасбродный русский, который ни в чем не знает меры, эмигрантское общество, где каждый - оригинал, безумный народ, психологическое исследование расы, рожденной для страданий, ведь дитя большевистских дипломатов растет таким же упрямым и черствым, как некогда в старой России рос сам Лужин...

Все это, впрочем, - пустые слова, создающие иллюзию понимания, хотя подобные слова можно сказать о любой добротной развлекательной книжке. Все это - пути, ведущие в никуда, пути ложные. Роман - лишь тогда произведение искусства, когда он являет собой таинственный символ человеческого бытия. “Защита Лужина” - тот самый случай.

Застенчивый, замкнутый в своем внутреннем мирке ребенок растет, почти ни с кем не общаясь и почти ничем не увлекаясь, не испытывая никакого вкуса к “жизни”, и вдруг вскидывается, как от удара током, соприкоснувшись с шахматами. Так начинается жизнь, всецело посвященная мономании, триумфальное шествие по шахматному миру: он побеждает в Париже, так и не увидев Парижа, побеждает в Риме, так и не увидев Рима, нигде он не видит ничего, кроме шахматных фигур, комбинаций, атак, защит - только победы и грязные рубашки, победы и унылая еда, минеральная вода и победы, ожирение, одышка, нежелание ни с кем разговаривать, душевное рассеяние, зато шахматы и победы...

И вот однажды является молодая дама, неохотно-очарованные взоры, и тут же - отказывает дар к комбинациям, зато приходит охота жениться, сверхчеловеческие усилия при подготовке к крупному турниру, помолвка, провал на турнире, клиника нервных болезней, выздоровление, женитьба, шахматы под запретом.

Мнимый покой, душевное рассеяние, опять шахматный соблазн, противостояние, терзания сумрачного духа - и вдруг озарение: я проиграл, нормальное мне не под силу, шах, я выбит, сброшен с доски, гром, взрыв.

И снова есть разные пути интерпретации, но теперь все эти пути исходят из центра символа, это верные пути, а все они ведут в Рим. Итак: однобокая одаренность, к обычной жизни не приноровленная. Ее мало даже для мономанного существования, не то что для человеческого. Попытка играть сначала одну, а потом другую партию неожиданно обнажает абсолютную пустоту...

Или - шахматы? На их место смело можно ставить искусство. Мономания, которая рано или поздно приводит к краху, - тому примером может служить любой художник, который хоть и одерживает победы, но всегда понарошку, предпринимает тщетные попытки ухватиться за обывательскую альтернативу, но мономанный родничок продолжает подспудно подтачивать его и внезапно вновь вырывается наружу, бурлит, захлестывает, подминает под себя. Искусство пожирает человека.

Или - шахматы, искусство, ладно-ладно, пускай, но может, тут сама жизнь? Человек начинает жить сумбурно, затем выбирает свой путь (или путь выбирает его), бредет, спотыкаясь, пока не уткнется в непреодолимое препятствие, перед которым всякий отступит, затем какие-то окольные тропки, лазейки и вверх тормашками в пропасть, опоры больше нет, держаться не за что, в конце тьма - для Лужина, для тебя, для всех. Защиты не существует, в конце всех постигнет грандиозный мат.

Символы многогранны и в то же время наивны, края их размыты, но ядро цельно, они напоминают слизистые ракушки, в сердцевине которых - твердая жемчужина. Они постепенно раскрываются и все же ускользают, тревожат и дарят чувство освобождения, тешат высшие чувства и отдаются в душе тех, кто с ними сталкивается. Все это можно сказать о произведении Набокова, которое начинается тяжеловесно, а потом все ускоряется, под конец превращаясь в неудержимый вихрь.

 

Frankfurter Allgemeine Zeitung, 1961, Dezember 5, S. 29

 

Версия для печати