Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2017, 6

Вечное прошлое

Перевод с английского Алексея Круглова

Писатель в зеркале критики#

 

Mary by Vladimir Nabokov. - L.: Weidenfeld & Nicolson, 1970

 

Перевод с английского Алексея Круглова[1]

 

Литература вообще в большой степени состоит из фактов памяти, но Владимир Набоков очень часто описывает сам процесс воспоминания, и это неотъемлемая черта его авторского самоощущения. Он редко подолгу пользуется прошедшим временем: знание настоящего, в которое превратилось будущее, постоянно сопровождает изложение прошлых событий во многих его романах, как и в откровенно автобиографической книге “Память, говори”. Такое дополнительное измерение в пространстве мыслей и чувств придает особое качество произведениям Набокова. Без ожидания неминуемой трагедии “Лолита” была бы не более чем забавной сексуальной историей, а без ощущения подстерегающего будущего “Истинная жизнь Себастьяна Найта” потеряла бы форму и остроту. В последние десять лет память приобрела для писателя еще большее значение в качестве самостоятельной, осознанной темы, которая достигает апофеоза в “Бледном огне”, блистательно орнаментированном повествовании о попытке одного человека завладеть воображением другого с помощью рассказа о собственном прошлом, и, наконец, выходит за пределы самой себя в нарочитом декадентстве “Ады”. Тем не менее именно в этой невыносимо эгоцентричной, на первый взгляд, книге мне попалась фраза, которая могла бы служить лейтмотивом многих произведений Набокова: “Кто не съеживался и не закрывал руками лицо, столкнувшись со злобным взглядом своего живописного прошлого?”[2].

Злобным? Зловещей ухмылкой? Она постоянно ощущается в “Аде”, и это неприятно, однако в предшествующих сочинениях автора вечно присутствующее прошлое ослепляет, но не ухмыляется, разве что в подходящие моменты. В “Машеньке”, первом его романе, написанном сорок пять лет, одну мировую войну, два языка и три страны назад, нет никаких ухмылок. Он вышел в Берлине на русском языке и до сих пор не был переведен на английский. Набоков - то есть нынешний Набоков, их несколько, и они разные - признается в предисловии к изданию прошлого года, что очень любит эту книгу, и я нисколько не удивляюсь. Этот маленький шедевр на заведомо узкую тему ностальгии прекрасно читался бы сейчас, даже если бы автор сгинул под нацистскими дубинками в конце тридцатых и не стал тем популярным писателем и специалистом по бабочкам, которого мы все знаем. Хотя, конечно, сгинь он в самом деле молодым и никому не известным, кто бы помнил теперь о “Машеньке”? Остается только гадать. Так или иначе в наши дни, по-прежнему наслаждаясь книгой как таковой, неизбежно оцениваешь ее и в качестве чернового наброска будущих творений Набокова - он будто бы неуверенно насвистывает, подбирая мелодию для мощной оркестровой темы. К такому ретроспективному взгляду из нового измерения на повествование в набоковском стиле побуждает нас в своем предисловии и сам всеведущий автор.

Он отмечает, что читатель, уже знакомый с книгой “Память, говори”, должен узнать в Машеньке, которую вспоминает молодой эмигрант Ганин на протяжении большей части романа, ту самую Тамару из собственной набоковской юности. Даже усадьба под Петербургом та же самая, и беседка в парке, где они встретились, и зимний город, где протекает “снеговая эпоха их любви”, и письма - уже обращенные в прошлое, - которые они шлют друг другу сквозь хаос революционной России. Сегодняшний Набоков пишет: “Замечательно, что, несмотря ни на какие ухищрения... романтизация дает куда более крепкий экстракт личной реальности, чем самое прилежное автобиографическое описание”. Несколькими строками ниже автор приходит к выводу, что “на самом деле объяснение проще некуда: Ганин втрое ближе к своему прошлому по годам, чем был я к своему, когда писал ‘Память, говори’”.

Вряд ли это единственная причина. Даже опубликованное и забытое сочинение приобретает с незаметным течением времени все больший смысл. Для нас “Машенька” - это послание не только из 1918 года, но и из 1925-го. Заключенная в рамку, которая сама уже стала редкостью, картина находится внутри другой картины, словно в драгоценном окладе. Время и пространство изящно переплетаются. Память не знает границ, но действие романа ограничено русским пансионом в Берлине, если не считать отдельных эпизодов в комнате любовницы и полицейском управлении. Все происходит в течение недели, и в качестве тонкого связующего штриха двери комнат в пансионе пронумерованы листочками из старого календаря - шесть первых чисел месяца. Таковы заданные автором рамки. Ганин, младший из обитающих в пансионе эмигрантов, узнает, что его невзрачный новый сосед ожидает приезда из России своей жены, той самой Машеньки. Воспоминания о первой любви на несколько дней захватывают Ганина, Машенька олицетворяет для него и ушедшую юность, и потерянную родину. Впрочем, книга эта не о неутолимой ностальгии, а скорее о вездесущем прошлом, которое вечно возвращается, стоит лишь отыскать нужный ключ. Берлинское настоящее кажется преходящим мечтательному изгнаннику, его реальная жизнь не здесь. Даже сам пансион представляется чем-то эфемерным, временной остановкой для беженцев: “день-деньской и добрую часть ночи слышны были поезда городской железной дороги, и оттого казалось, что весь дом медленно едет куда-то”. Через несколько страниц он становится и вовсе призрачным: “Ганин никогда не мог отделаться от чувства, что каждый поезд проходит незримо сквозь толщу самого дома”. Дым за окнами мешается с тем дымом, что окутывал российский поезд, на котором Ганин-Набоков в последний раз уезжал от своей Тамары-Машеньки. Настает день ее приезда, и прошлое, и настоящее вот-вот сольются воедино, однако грёзы Ганина уже иссякли. Он вновь пережил свой роман, который кончился навсегда. Дождавшись поезда, он уезжает, движимый так хорошо знакомой изгнаннику “ностальгией наоборот” - “тоской по новой чужбине”.

 

New Statesman, 1971, Vol. 81, № 2083 (February 19), р. 244



# Шаржи Дэвида Левина (на Владимира Набокова, Томаса Мёртона, Джона Апдайка, Уильяма Гасса), Ричарда Уилсона (на Стивена Спендера), Уильяма Раштона (на Малькольма Брэдбери)

 

Примечания в данном разделе, кроме оговоренных случаев, - Н. Мельникова.

 

[1] © Алексей Круглов. Перевод, 2017

ДЖИЛЛИАН ТИНДЭЛ (р. 1938) – английская писательница, историк и журналист. Лауреат премии Сомерсета Моэма (1972)

[2] Перевод С. Ильина. Цит. по: Набоков В. В. Собр. соч. американского периода в 5 тт. – Т. 4. – С. 250.

Версия для печати