Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2017, 6

Ранний Набоков. В слепоту на помочах

Перевод с немецкого Дарьи Андреевой

Писатель в зеркале критики

 

Vladimir Nabokov Gelächter im Dunkel, aus dem Amerikanischen von Renate / Gerhardt und Hans-Heinrich Wellmann. - Rowohlt Verlag, Reinbek, 1962

 

Перевод с немецкого Дарьи Андреевой

 

Широко распространено мнение, будто некоторые из восьми ранних романов Набокова, написанных до переселения в англоговорящую среду - штучки легковесные: так, разминка, проба пера. Один из них, сперва публиковавшийся в Германии по частям (и доказавший, что набоковские романы нельзя выписывать маленькими дозами), теперь вышел в карманном формате.

Конечно, история стара как мир: добропорядочный человек оставляет свое добропорядочное, но унылейшее семейство ради никчемной молоденькой девицы и, поскольку он слишком доверчив, и серьезен, и нерешителен, и застенчив для распутной жизни, постепенно гибнет. Сюжет тоже выстроен не слишком оригинально, и, когда в судьбе героя наступает поворотный момент и должна разразиться катастрофа, весьма кстати происходит авария - как в фильмах, где фантазии сценариста хватило только на несчастный случай (тут можно сравнить, как изощренно Набоков действует впоследствии, когда отправляет мать Лолиты под колеса автомобиля). Кто ждет от писателя - как бы это выразиться? - жизнеподобной истории или сложных повествовательных экспериментов, тому роман вряд ли придется по вкусу.

Но тот, кто получает удовольствие от набоковского языка (“они [женщины] проходили мимо, оставив на день, на два ощущение невыносимой утраты, которое и превращает красоту в то, что она есть: одинокое дерево вдали на фоне золотого неба, завиток света на изнанке моста, неуловимое, непостижимое видение”); кто разделяет свирепую радость, которую Набоков испытывает, выставляя напоказ банальность и пошлость (“лестница была для нее главным божком - но не как символ славного восхождения, а как элемент интерьера, который всегда должен быть натерт до блеска); кто желает познакомиться с далекими предками более известных набоковских персонажей; кто зачарованно наблюдает за фокусником Набоковым, когда тот жонглирует бесчисленными сопоставлениями и противопоставлениями; и кто в конце концов поймет романиста, который приговаривает своего героя к “одиночному заключению внутри собственного ‘я’” и неумолимо, неотвратимо посылает его на тривиальную, отнюдь не геройскую гибель, которую мог бы предсказать любой случайный прохожий (и которая, тем не менее, неизбежна), - тот получит от этой небольшой книжки удовольствие.

Кроме того, “Смех во тьме” (пусть и слабее, чем более поздние книги) внушает ощущение, которое всегда возникает при чтении набоковских творений: словно имеешь дело с хитро придуманной загадкой, и отгадка вот-вот отыщется, но увы - это слово из какого-то непостижимого языка.

И наконец автор преподносит пугающее изображение ослепшего человека, который, спотыкаясь, тащит свою камеру-обскуру по миру, и бесится, и ревет, но бросить ее не может и вынужден бессильно мириться с первостатейными гадостями, которые творят его мнимые друзья, - изображение, от которого порой перехватывает дыхание, кошмар человека, для которого зрение - первооснова всей жизни. Хотя бы ради этого книгу уже стоит прочесть.

 

Die Zeit, 1962, März 2

 

Версия для печати