Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2017, 6

“Причудливый гибрид” Владимира Набокова

Вглубь стихотворения#

 

Вряд ли я открою тайну, если скажу, что Набоков-стихотворец существенно уступает Набокову-прозаику в популярности. Если сравнить тиражи книг, количество критических и литературоведческих работ, а также упоминания в блогах и социальных сетях, то можно прийти к непреложному выводу: читатели и почитатели русско-американского классика, обожающие его романы и рассказы, в большинстве своем вежливо-равнодушны к его стихотворному наследию. Набоковедческая промышленность ежегодно выдает на-гора тонны монографий, статей и диссертаций, но среди них считаные единицы посвящены набоковской поэзии.

Несмотря на то что Владимир Набоков начинал как поэт, издал несколько стихотворных сборников на русском и английском, и на протяжении всего творческого пути отдавал дань своей поэтической музе, его стихи, в лучшем случае, рассматриваются “как не совсем законная забава человека, обреченного писать прозой” (применим к Набокову отдающие горечью строки из его хвалебной рецензии на “Избранные стихи” Ивана Бунина)[1]. И русскими, и англоязычными критиками стихи Набокова воспринимались преимущественно как необязательное приложение к его прозе, как своего рода «сувенир для многочисленных читателей этого автора, свидетельство его разнообразных побочных увлечений»[2]. С легкой руки Глеба Струве, автора фундаментальной монографии “Русская литература в изгнании”, к ним прилепился обидный ярлык: “стихи прозаика”[3]. По мнению Струве, “они могут захватить, загипнотизировать, но в конечном счете им чего-то не хватает, какой-то последней музыки”[4].

В том же духе высказывались о набоковской (сиринской) поэзии и немногие эмигрантские критики, обратившие на нее внимание. Наиболее емко и выразительно - Герман Хохлов в своем в общем-то доброжелательном отзыве на сборник “Возвращение Чорба”: “Стихи Сирина отличаются такой же точностью, тщательностью заостренностью языка, как и проза. Но то, что делает ткань прозаических произведений крепкой и прочной, вносит в условный материал поэзии излишнюю прямолинейность и сухость. Стихи Сирина, при всей своей образности и технической отделанности, производят впечатление подкованной рифмами ритмической прозы. В них много рассудочности, добросовестности, отчетливости и очень мало настоящей поэтической полнозвучности”[5].

Вспомним, наконец, безапелляционные заявления нашего англизированного нобелиата: “Он [Набоков] вообще, по-моему, несостоявшийся поэт. Но именно потому, что Набоков несостоявшийся поэт, - он замечательный прозаик”[6].

Как выразился сам “несостоявшийся поэт” в уже упомянутой рецензии на бунинский сборник, “оспаривать такой взгляд нет нужды”. Хотя бы потому, что очень сложно отделить Набокова-прозаика от Набокова-стихотворца. И не только из-за общности тем, мотивов и настроений; и не только потому, что он, по примеру Бунина, печатал в одном сборнике стихи и рассказы (причем некоторые из них представляют собой лирические этюды, своего рода “стихотворения в прозе”) или украшал стихотворными вставками ткань своих романов. Своеобразие набоковской поэтики заключается в гармоничном совмещении принципов эпики и лирики, когда сюжетная проза обогащается приемами музыкальной, суггестивной поэзии, с ее повторами, продуманной звуковой оркестровкой фразы и мотивными перекличками.

Сам Набоков, как известно, “никогда не видел никакой качественной разницы между поэзией и художественной прозой”[7].

К тому же в своем поэтическом развитии Набоков пусть медленно, но эволюционировал, впитывая самые разнородные влияния - от русских классиков ХIХ века (в первую очередь, Пушкина, Тютчева и Фета), поэтов Серебряного века (Блока, Бунина, Гумилева, Ходасевича) и английских георгианцев (Руперта Брука, Уолтера Де Ла Мара) до Бориса Пастернака (при всей нелюбви к “Доктору Живаго” и нелестных отзывах в статьях берлинского периода о его “выпуклом, зобастом, таращащем глаза” стихе, наш переимчивый Протей усвоил некоторые пастернаковские приемы и интонации, хотя, конечно, влияние Пастернака на набоковскую лирику не стоит преувеличивать).

В 1970 году, говоря с одним из интервьюеров о своей поэтической эволюции, Набоков выделял в ней несколько важных этапов. Один из них, безусловно, подпадает под вышеприведенные суждения критиков о “стихах прозаика”: “...период, длившийся десятилетие или около того, во время которого я придерживался определенного принципа: в коротком стихотворении должен быть сюжет, и оно должно рассказать какую-то историю (этим в некотором смысле объясняется мое неприятие анемичных стихов “Парижской школы” эмигрантской поэзии, напоминающих мне монотонное жужжание)”[8].

Точно такие же требования Набоков предъявлял к эмигрантским поэтам в своих задиристых рецензиях, оживлявших критический отдел берлинской газеты “Руль”: “...стихотворение не может быть просто ‘настроением’, ‘лирическим нечто’, подбором случайных образов, туманом и тупиком. Стихотворение должно быть прежде всего интересным. В нем должна быть своя завязка, своя развязка. Читатель должен с любопытством начать и с волненьем окончить. О лирическом переживанье, о пустяке необходимо рассказать так же увлекательно, как о путешествии в Африку. Стихотворенье - занимательно, - вот ему лучшая похвала” (из рецензии 1927 года на лирические сборники Д. Кобякова и Е. Шаха)[9]; “фабула так же необходима стихотворению, как и роману. Самые прекрасные лирические стихи в русской литературе обязаны своей силой и нежностью именно тому, что все в них согласно движется к неизбежной гармонической развязке. Стихи, в которых нет единства образа, своеобразной лирической фабулы, а есть только настроение, - случайны и недолговечны, как само это настроение” (из обзорной статьи “Новые поэты”)[10].

Такого рода “занимательные стихотворения” - с сюжетом, в котором пунктирно прочерчен жизненный путь персонажа, или воссоздано знаменательное событие в судьбе лирического героя, или описан примечательный “случай из жизни”, - такие произведения характерны для набоковской лирики середины двадцатых - начала тридцатых годов. Вспомним хотя бы “Подругу боксера” (1924), “Шахматного короля” (1927), “Лилит” (1930), “Из Калмбрудовой поэмы ‘Ночное путешествие’” (1931).

К этой группе с полным основанием можно отнести и стихотворение “The Ballad of Longwood Glen”, написанное летом 1953 года во время университетских каникул, сперва отвергнутое журналом “Нью-Йоркер” и в переработанном виде появившееся на его страницах четыре года спустя.

В письме редактору “Нью-Йоркера” Кэтрин Уайт (от 16 марта 1957 г.) Набоков называл эту вещь лучшим своим англоязычным стихотворением. В том же письме он дал и подсказку: как следует воспринимать эту, на первый взгляд, шутливую балладу: “...’Баллада’ может Вам показаться причудливым гибридом Шагала и Бабушки Мозес. Но, прошу Вас, вглядитесь в нее попристальней, и перед Вашим пытливым взором выступят некоторые любопытные оттенки и скрытые узоры”[11].

Не имея практически ничего общего с мрачными романтическими “страшилками” (а именно с ними ассоциируется у нас жанр баллады), стихотворение Набокова своей стилистикой действительно напоминает празднично-яркие по колориту картины американской художницы-примитивистки: буколические пейзажи, густо заселенные плоскими, немного аляповатыми фигурками людей и животных. Однако, при всей своей юмористичной тональности и почти комиксовой образности, англоязычная “Баллада...” Набокова не менее серьезна, чем лучшие образцы его русскоязычной лирики второй половины тридцатых - начала сороковых годов. В гротескной истории об исчезновении кроткого подкаблучника-цветовода причудливо преломляются главные темы набоковского творчества: романтическое двоемирие, бегство от удушающей пошлости повседневности в прекрасное “далеко”, в чудесный, потусторонний мир мечты и творческого воображения. Едва ли случайно, что имя главного героя баллады - Art (в буквальном переводе - искусство, творчество).

 

* * *

Насколько мне известно, в отличие от других англоязычных стихотворений Набокова, не по одному разу переводившихся на русский язык[12], “Баллада Лонгвудской долины” до сих пор не подвергалась русификации. Во всяком случае, мне не удалось обнаружить ни одной публикации.

Подкованная парными рифмами, набоковская баллада - норовистый конек, укротить которого не так-то просто. Перед укротителями-переводчиками открываются две возможности: либо идти рабской стезей “предельно точного, подстрочного, дословного” перевода à la набоковский “Онегин” (такой выбор, безусловно, был бы по душе автору), либо выбрать свой путь, “опасный как военная тропа”, и, вступив в поединок с капризным мэтром, практиком и теоретиком буквалистского перевода, попытаться передать дух оригинала.

Кому из участников поэтического состязания удалось справиться с задачей и дойти до финиша с наименьшими потерями, выдержав ритмический рисунок, сохранив “любопытные оттенки и скрытые узоры” лиро-эпического набоковского гибрида, - об этом судить вам, уважаемые читатели. Благо вам предоставляется возможность сверяться с английским оригиналом.

 

(Переводы баллады см. в бумажной версии.)



[1] - Цит. по: Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве И. А. Бунина: критические отзывы, эссе, пародии (1890-1950-е годы): Антология / Под общ. ред. Н. Г. Мельникова. - М.: Книжница: Русский путь, 201. - С. 340.

[2] Nemerov H. “Poems and Problems” by Vladimir Nabokov // The New York Times Book Review, 1971, July 25, p. 5.

[3] Струве Г. Русская литература в изгнании. - Paris: YMCA-PRESS, 1984. - С. 170.

[4] Там же, с. 171.

[5] Цит. по: Классик без ретуши. - С. 48.

[6] Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. - М.: Издательство Независимая Газета, 2000. - С. 170.

[7] В интервью 1963 года Олвину Тоффлеру Набоков высказался на сей счет вполне определенно: “...хорошее стихотворение любой длины я склонен определять как концентрат хорошей прозы, независимо от наличия ритма или рифмы. Магия просодии может, выявляя всю гамму значений, усовершенствовать то, что мы называем прозой, но и в обычной прозе есть особый ритмический рисунок, музыка точной фразировки, пульсация мысли, передаваемая идиомами и интонациями. Как и в современных научных классификациях, в наших сегодняшних концепциях поэзии и прозы много пересечений. Бамбуковый мост между ними - это метафора”. Цит. по: Набоков о Набокове. - С. 156.

[8] Набоков о Набокове. - С. 294.

[9] Цит. по: Набоков В. В. Собр. соч. русского периода в 5 тт. - СПб.: Симпозиум, 1999. - Т. 2. - С. 638.

[10] Там же, с. 640.

[11] Nabokov V. Selected Letters 1940-1977 / Ed. by D. Nabokov and M. J. Bruccoli. - N. Y.: Harcourt Brace Jovanovich / Bruccoli Clark Layman, 1989, p. 208-209.

[12] Особенно повезло стихотворениям “The Room” и “On Translating ‘Eugene Onegin’”: помимо переводов, опубликованных на страницах “ИЛ” (2001, № 10), мне известны как минимум две печатные публикации их русскоязычных версий.

Версия для печати