Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2017, 6

Истина поэта - сотворенная и уничтоженная

Перевод с английского Николая Мельникова

Писатель в зеркале критики

 

Vladimir Nabokov The Gift / Transl. by M. Scammell with the collaboration of the author. - N.Y.: G.P. Putnam’s Sons, 1963

 

Перевод с английского Николая Мельникова

 

Этот крепко сшитый роман, безусловно, заслуживающий того, чтобы его прочли самым внимательным образом, относится к периоду, когда Владимир Набоков жил в Берлине и писал по-русски. Сочинявшийся с 1935-го по 1937 год, ныне “Дар” переведен на английский: первую главу перевел Дмитрий Набоков, сын писателя, остальные - Майкл Скэммел. Английскую версию романа, созданную под присмотром Набокова, отличает та свежесть, та оригинальность детального изображения действительности, благодаря которой лучшие произведения русских авторов на английском кажутся не переводами, а особой ветвью английской словесности, обладающей неповторимым ароматом.

Чрезвычайно сложно описать “Дар” - настолько неадекватной кажется идея охарактеризовать книгу, просто назвав ее романом. Я трижды перечел “Дар” в попытке постичь, что же представляет собой это произведение. Несколько уровней повествования сочетаются в нем с тремя уровнями истины (истина истории, художественной прозы и поэзии). Здесь мы находим небрежно закамуфлированную автобиографию (что, разумеется, отрицается в авторском предисловии), биографию известного русского мыслителя и революционера, самым причудливым образом совмещающую правду и вымысел, очерк, описывающий Берлин двадцатых годов, литературную критику и то, что, на мой взгляд, лучше всего назвать поэзией.

На первом уровне прочтения “Дар” - это история русского эмигранта, который живет в Берлине среди других изгнанников, “белых русских”, воскрешает в памяти Россию своего детства и преодолевает безрадостность существования с помощью deus ex machinа своего дара - сочиняя стихи.

История эта исполнена комизма, грусти и ностальгии. Федор Годунов-Чердынцев - поэт, кое-как поддерживающий свое существование в пред-ишервудском Берлине уроками, переводами и писанием ностальгических стихов, которые сочиняет “запоем” и затем публикует в эмигрантской “Газете”. Он ухаживает за Зиной Мерц, представленной Набоковым столь же достоверной, как и наша жизнь, и в то же время наделенной теми качествами, из-за которых мы влюбляемся в тургеневских девушек.

Медленно развивающиеся любовные отношения, берлинские меблирашки, литературные вечера с поэтико-философскими чтениями абсурдно-претенциозных писателей - все это лишь внешняя оболочка, которая окружает сознание Федора, - наблюдающее, критикующее, сочиняющее, предающееся грезам и воспоминаниям. В самом деле, все здесь субъективно и фантастично: повествователь дает понять, что не несет никакой ответственности перед читателем и даже не пытается убедить его в правдоподобии своего вымысла. Вымысел, воспоминания, биография - эти элементы повествования перетекают одно в другое, опровергая истинность друг друга.

Так, в романе есть эпизод, в котором Федор ведет долгую беседу с Кончеевым, поэтом-соперником, которому он завидует и которым восхищается; в конце концов повествователь говорит нам, что вся беседа (и без того принадлежащая воображаемому миру художественного произведения) никогда не имела места даже в пределах романного вымысла. Таким образом, Набоков стремится уничтожить иллюзорную истинность художественного произведения для того, чтобы утвердить иную истину: способность творца художественной прозы творить и разрушать его вымышленные миры. В то же время он хочет продемонстрировать эту свою способность (благодаря которой первична не воображаемая действительность, а воображающее сознание), обратившись к биографии реального исторического лица. Именно поэтому он посвящает четвертую главу описанию “жизни” известного писателя и революционера Чернышевского (которым восхищался Ленин), чью биографию венчает двумя альтернативными финалами: первый - исторически достоверный (суд в 1864 году и отправка на 24 года в Сибирь); второй - вымышленный (его казнь).

Как нам указывает заглавие, истинный герой романа - творческий дар Федора (относящийся не только к поэзии, но и, судя по намекам, к тем романам, которые распускаются из бутонов стихотворений). Истина для поэта, словно хочет сказать Федор, - то, что он воображает с наивысшей силой; имеет ли он дело с реальностью или фантазиями, в его произведениях живет лишь то, что он вообразил с величайшей точностью. Не соответствующий действительности финал биографии может быть столь же правдоподобным, как и ее истинное окончание, а иллюзию, созданную в высшей степени солидной литературой, можно разрушить и заменить куда более значимой поэтической истиной. Плотная текстура событий, созданная мощным воображением, может казаться более реальной, чем обшарпанная ткань действительности.

Итак, “Дар” - роман о правде воображения: правде художественного вымысла и, кроме того, правде поэзии. Больше всего он напоминает мне произведение, которое, подозреваю, не слишком нравится Набокову: “Записки Мальте Лауридса Бригге” Рильке - еще один роман, сотканный из воспоминаний, истории, иллюзий и интроспекций. “Дар” выдерживает сравнение и с джойсовским “Портретом художника в юности”, также посвященным осознанию молодым человеком своего дара. В набоковском романе гораздо больше иронии, юмора, силы наслаждения жизнью, плотью, чем у Рильке. Но, смешивая реальное и воображаемое, Набоков задается фундаментальным вопросом эстетики: что реально, а что ирреально, в то время как Джойс с его иезуитской философской казуистикой избегает того, чтобы отождествлять различные виды истины. В “Даре” Набоков явно противоречит сосредоточенному на своей призрачной духовности Рильке, но при этом вовсе не чурается разного рода причуд.

Набоков - гениальный писатель, и в то же время переменчивый, своенравный, не лишенный изъянов художник. Его произведения, хотя и выписанные с предельной тщательностью, все же не производят впечатление, что они спланированы так, как архитектурные сооружения. Что можно высоко оценить в “Даре”, так это огромной силы многостраничные пассажи - разговор двух поэтов, портрет путешественника, отца главного героя, воспоминание о детских годах в России, а также изображение берлинской жизни, сопоставимое с тем, какое дал Ишервуд в своих “Берлинских историях”[1].

 

New York Times Book Review, 1963, May 26, p. 4-5

 



[1] Изданный в 1939 г. сборник Кристофера Ишервуда, куда вошли романы “Прощай, Берлин” и “Труды и дни мистера Норриса”.

 

Версия для печати