Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2017, 5

“Из разных авторов и языков”

Стихи. Перевод и вступление Алексея Цветкова

Трибуна переводчика#

 

Переводчиком стихов я не могу себя назвать хотя бы потому, что никогда особенно не верил в возможность такого перевода и даже не раз настаивал на его невозможности. Контраст, допустим, с прозой тут очевиден: на крошечном плацдарме (если речь не идет о Гомере или Данте) необходимо развернуть технику, которая не только обеспечит прямое понимание текста с его формальными особенностями, но при этом и текст, и эти особенности должны сохранить встроенность в структуру языка и культуру оригинала, даже если читатель имеет о них лишь туманное понятие. Если мы, по правилам математики, перемножим вероятности достижения каждой из этих целей, результат выйдет исчезающе малый. Переводчик, как правило, обманывает либо себя, либо читателя - если только не обоих сразу.

И однако на протяжении многих лет я время от времени все же переводил то одно то другое - как правило, без просьбы или заказа, просто по внутреннему побуждению. Я вспоминаю, что в юношеские годы остро хотелось быть автором того или иного чужого стихотворения, потому что казалось, что самому-то такого никогда не придумать. В стимуле к переводу есть нечто похожее: написать заново уже написанное для тех, кто, в силу невладения языком, не может разделить с тобой радости чтения. Мне не кажется, что этот стимул категорически противоречит постулированной выше невозможности: вершина может быть неприступной, но попыток альпинисту не запретишь. Перевести нельзя, но пытаться надо.

Во всех этих переводах не было никакого плана - одни мне удалось опубликовать впоследствии в периодических изданиях, другие, кажется, безвозвратно утеряны. Вот некоторый набор из разных авторов и языков, пока не утеряны и эти.

 

 

 

Секст Проперций

 

Перевод с латыни

 

Элегия VI, книга I

 

По Адриатике, Тулл, я не страшусь путешествий,

И над эгейской водой парус не прочь распустить,

Вместе с тобой я могу взойти на Рипейские пики

Или пуститься на юг Мемноновых дальше дворцов.

Только удержат меня слова прильнувшей подружки,

Только мольбы и лица то резкая бледность, то жар.

 

Ночь напролет она о своей повествует мне страсти,

Плачась, что, если уйду, боги исчезнут с небес.

Больше не хочет моей оставаться и мечет угрозы,

Те, для которых всегда ленивый любовник -

мишень.

Эти стенания я и час сносить не осилю,

Горе и гибель тому, кто осторожен в любви.

 

Стоит ли, право, спешить ума набираться в Афинах

И в азиатских краях древние клады смотреть,

Чтобы с причала мне вслед посылала с плачем

проклятья

Цинтия и в бреду раздирала ногтями лицо,

Жалуясь, что поцелуи - лишь долг противному ветру

И что нет никого коварней неверных мужчин.

 

Долг для тебя - превзойти могущество славного

дяди,

В сонме союзников вновь древний закон утвердить.

Юность твоя никогда для любви не имела досуга,

Вечно заботы твои о родине в ратных делах.

Пусть же тебе Купидон вовек моих мук на дарует

И никогда не пошлет слезной печали моей.

 

Мне же, кого судьба ничком навеки простерла,

Этой безделице жизнь отдать без остатка позволь.

Многие в долгой любви без нареканий погибли,

Там под покровом земли пусть лягу и я в их числе.

Я не для славы рожден, оружие мне не по чину,

Лишь на сраженья любви судьба меня обрекла.

 

 

Ты же, будь ты пришелец в прекрасной Ионии или

Там, где Пактола вода лидийские пашни поит,

Мчишься ли ты по земле или плещешь веслами в

море,

Смело ступай и столпом империи будешь всегда.

Если же в славе своей вспомнишь меня на мгновенье,

Не усомнись, что я живу под недоброй звездой.

 

 

 

 

Мэтью Арнольд

 

Перевод с английского

 

Дуврский берег

 

Ночное море спит.

Прилив высок, луной во всей красе

Рябит пролив. С французской стороны

Свет вспыхнул и пропал. Английских скал

В спокойной бухте необъятен блеск.

Встань у окна: как нежен воздух ночи!

Но с отдаленной полосы, где море

Бьет в берег, выбеленный под луной, -

Ты слышишь? - мерный рокот волн и дробь

Тяжелой гальки, поднятой прибоем

И выброшенной на уступы скал,

Ее откат, чуть пауза, и вновь

Дрожащими аккордами, вплетая

Мотив извечной грусти.

 

Софокл в былые дни

Внимал ему с эгейских круч, гадая

О горестных приливах и отливах

Людской судьбы, и мы,

Как прежде, в шуме различаем мысль

На северном далеком берегу.

 

Встарь Море Веры

В приливе омывало берега

Земные, словно яркий пояс в блестках.

А нынче слышен мне

Один тоскливый и протяжный рев

Отлива, средь дыханья

Ночного ветра, в мрачном горизонте

И голых отмелях земли.

 

Любовь моя, останемся верны

Друг другу! Ибо мир, который нам

Мерещится, подобно сладким снам,

Таким прекрасным, праздничным и новым,

Лишен любви и света, и стыда,

Надежды, мира, помощи извне,

И мы с тобой как в смеркшейся стране,

Огнем и лязгом сметены туда,

Где бьется насмерть темная орда.

 

 

 

Уильям Батлер Йейтс

 

Перевод с английского

 

Второе Пришествие

 

Очерчивая небеса спиралью,

Сокольничего не расслышит сокол;

Все вдребезги, а сердцевина прах,

На мир спустили примитивный хаос,

Прилив набрякший кровью, и везде

Идут ко дну невинности обряды;

Все лучшие отчаялись, а в худших

Вдруг страстной убежденности черта.

 

Мы, кажется, на грани откровенья,

На подступах к Пришествию Второму.

Пришествие! Чуть слово отзвучит,

Тотчас огромный вид Spiritus Mundi

Тревожит взор; песок нагой пустыни,

И львиный образ с ликом человечьим,

С пустым, безжалостным, как солнце, взглядом,

Лениво движет бедрами; над ним

Кругами тени возмущенных птиц.

 

Вновь ниспадает тьма, но я-то знаю,

Столетья каменного сна исторгла

В кошмар колеблемая колыбель,

И что за зверь, чей час урочный пробил,

Рождаться ковыляет в Вифлеем?

 

 

 

 

Уоллес Стивенс

 

Перевод с английского

 

Женщина на солнце

 

Просто это тепло и движение,

Как тепло и движение женщины.

 

Не то чтобы в воздухе был образ,

Или начало, или окончание формы:

 

Он пуст. Но женщина в нетканом золоте

Опаляет нас касаниями своего платья

 

И невещественным изобилием бытия,

Еще ощутимее в таком обличье -

 

Потому что она бестелесна,

Окутана запахом летних полей,

 

Признаваясь в молчаливом, но безразличном,

Невидимо ясном, единственной любви.

 

 

Авроры осени

 

Здесь и живет он, этот змей, без тела,

Чей череп - воздух. Ночью с высоты

На нас глядят глаза со всех небес.

 

Неужто новый вьется из яйца,

Повторный образ в глубине пещеры,

Вновь бестелесность в полой чешуе?

 

Здесь и живет он, змей. Его гнездо,

Поля, холмы, темнеющие дали

И сосны сверху, вдоль и возле моря.

 

Здесь формы за бесформием погоня,

Мельканье кожи вслед исчезновеньям,

Мелькнувшее вслед коже тело змея.

 

 

 

 

Пауль Целан

 

Перевод с немецкого

 

Фуга смерти

 

Мы раннее черное пьем молоко вечерами

мы пьем его в полдень и утром мы пьем его ночью

мы пьем и мы пьем

мы в воздухе роем могилу чтоб не было тесно

вот в доме живет человек своих змей развлекает он

пишет

и пишет когда на Германию темень твоя золотая коса

Маргарита

он пишет об этом выходит из дома и звезды сверкают

он свистом зовет своих псов

он свистом зовет и строит евреев в ряды чтобы рыли

могилу в земле

он командует нам заводите свой танец

 

мы раннее черное пьем молоко мы пьем тебя ночью

мы пьем тебя утром и в полдень мы пьем вечерами

мы пьем и мы пьем

вот в доме живет человек своих змей развлекает он

пишет

и пишет когда на Германию темень твоя золотая коса

Маргарита

как пепел твоя Суламифь мы в воздухе роем могилу

чтоб не было тесно

он крикнет эй вы приналечь на лопаты а вы

остальные играйте и пойте

он жезл из-за пояса хвать у него голубые глаза

эй вы приналечь на лопаты а вы остальные играйте

танцорам

 

мы раннее черное пьем молоко мы пьем тебя ночью

мы пьем тебя утром и в полдень мы пьем вечерами

мы пьем и мы пьем

вот в доме живет человек твоя золотая коса

Маргарита

как пепел твоя Суламифь своих змей развлекает

он крикнет играйте о смерти нежней властелин из

Германии смерть

он крикнет темнее скребите струну затем вы дымом

подниметесь в воздух

и будет могила у вас в облаках чтоб не было тесно

 

мы раннее черное пьем молоко мы пьем тебя ночью

мы пьем тебя в полдень мы пьем властелин из

Германии смерть

мы пьем вечерами мы пьем тебя утром мы пьем и мы

пьем

властелин из Германии смерть его глаз голубой

он бьет в тебя пулей свинцовой он бьет в тебя метко

вот в доме живет человек твоя золотая коса

Маргарита

на нас он спускает собак и в воздухе дарит могилу

он змей развлекает он видит во сне властелин из

Германии смерть

твоя золотая коса Маргарита

как пепел твоя Суламифь

 

 

* * *

Тому, чей слух истекает

из уха

и затопляет ночи:

ему

расскажи, что ты подслушал

у собственных рук.

У рук твоих странниц.

Разве они не хватали

снег,

которому горы росли навстречу?

Разве они не сошли

в исколоченное сердцем

безмолвие бездны?

Руки твои, эти странницы.

Руки странствий.

 

 

 

 

Джон Апдайк

 

Перевод с английского

 

Религиозное утешение

 

Один размер на всех. Цвет или форма

Небес и божества не так важны,

Как факт существованья, как вниманье

К простой молитве, к мелкой вдовьей лепте

На алтаре. Дитя наедине

С жестокой истиной дрожит в мольбе

Хотя бы о пределе, теплой стенке,

Чей камень даст пусть слабый, но ответ.

 

Но странно все-таки: кому нужны

Все эти истуканы Кали, кости

Безвкусные, стигматы всех святых,

Куренья, Будды, гурии и книги

Морония с их скукой? Нам нужны.

Нам нужен мир иной. Наш обречен.

 

Версия для печати