Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2017, 3

Лавры срезаны

Роман. Перевод с французского Даниила Лебедева

Эдуар Дюжарден

 

 

В знак уважения к высшему художнику душ, Расину.

 

I

 

В сумраке солнце садится, далекий воздух, глубокое небо ; и безумные толпы ; шум, тени, людские потоки ; бесконечная ширь пространств ; мутный сумрак...

И в сумбуре фигур, среди местностей и протяженностей, в иллюзиях вещей, которые плодятся и рождаются, один среди других, один как другие, другой среди других, похожий на других, один и тот же, еще один, из бесконечно возможных жизней я возникаю ; и вот появляются время и место ; это сегодня ; это здесь ; бьют часы ; и повсюду жизнь ; час, место, апрельский вечер, Париж, в светлом сумраке солнце садится, монотонные звуки, белые дома, листва теней ; нежнейший сумрак и радость быть кем-то, идти ; улицы и людские потоки, и в шири далекого воздуха — небо ; Париж вокруг поет и в дымке неясных форм тайком обрамляет мысли.

...Бьют часы ; шесть часов, долгожданный час. Вот и дом, куда я войду, где встречу кого-то ; дом ; вестибюль ; вхожу. Падает сумрак ; приятный воздух ; радостный воздух. Лестница ; первые ступени. Что, если он вышел раньше? с ним бывает ; хочется рассказать ему мой сегодняшний день. Первый этаж ; широкая светлая лестница ; окна. Я доверил этому молодцу тайну моей любви. Что за вечер ждет меня сегодня! Наконец-то он перестанет надо мной смеяться. Какой славный будет вечер! Почему завернут уголок у лестничного коврика? Получается серое пятно на красном подъеме, на красном, которое поднимается по ступенькам. Второй этаж ; дверь налево ; “ Контора ”. Лишь бы он не ушел ; где его тогда искать? ладно, вернусь на улицу, если что. Быстро вхожу. Контора. Где Люсьен Шавен? Просторная комната, полукруг из стульев. А вот и он, склонился к столу ; он в пальто и шляпе ; торопливо раскладывает бумаги вместе с другим секретарем. На полках за его спиной — стопки синих тетрадей, перевязанные бечевкой. Я стою на пороге. Как приятно будет рассказать эту историю! Люсьен Шавен поднимает голову ; видит меня ; привет.

— А, это вы? Вы вовремя ; значит, помните, что мы заканчиваем в шесть. Если подождете меня, спустимся вместе.

— Отлично.

Окно открыто ; за ним серый двор, залитый светом ; высокие серые стены, светлые от хорошей погоды ; приятный день. Как мила была Лея, когда сказала мне : до вечера... Она улыбалась своей хитрой улыбкой, той же, что и два месяца тому назад. За ней, у окна, столик ; она бросает взгляд ; краснеет ; почему? Уходит.

— А вот и я.

Это Люсьен Шавен ; со своей тростью ; открывает дверь ; мы выходим ; спускаемся по лестнице. Он :

— На вас эта круглая шляпа...

— Да.

Он, кажется, упрекает меня. Почему бы мне не надеть круглую шляпу? Этот парень думает, что вся элегантность состоит из таких пустяков. Комнатка консьержа ; вечно пустая ; странный дом. Проводит ли он меня хоть немного? никогда не хочет пройти лишних два шага ; как с ним скучно. Мы выходим на улицу ; экипаж у двери ; фасады пылают на солнце ; перед нами башня Сен-Жака ; мы идем к площади Шатле.

— Ну так что ваша страсть? — спрашивает он ; сейчас я ему скажу.

— Да все так же.

Мы шагаем бок о бок.

— Вы от нее?

— Да, я был у нее. Два часа болтали, пели, играли на пианино. Назначила мне встречу сегодня вечером, после своего театра.

— Ага!

И как изящно!

— А вы, что у вас хорошего?

— У меня? Ничего.

Молчание. Очаровательная девушка! она рассердилась, что не сумела закончить песню ; я сбился с такта, но не признался в этом ; сегодня буду внимательней.

— Вы знаете, что она теперь появляется только под занавес? Я буду ждать ее около девяти, у Нувоте ; покатаемся в экипаже ; в Лес, наверное ; хорошо сегодня на улице. Потом отвезу ее домой.

— И вы намереваетесь остаться?

— Нет.

Упаси Бог! Да поймет он когда-нибудь мои чувства или нет?

— Вы поразительны, — говорит он мне, — с вашим платонизмом.

Поразительны... с платонизмом...

— Да, мой дорогой, так я смотрю на вещи ; мне приятней поступать иначе, чем другие.

— Но, друг мой, вы не понимаете, с какой женщиной вы имеете дело.

— Девица из небольшого театра ; верно ; и именно поэтому мне приятно делать то, что я делаю.

— Вы надеетесь ее растрогать?

Он ухмыляется ; невыносимый тип. А вот и нет, она вовсе не из тех девушек, как можно было бы заподозрить. И все же... Улица Риволи ; переходим ; экипажи на станции ; сколько народу сегодня! шесть часов, время сутолоки, особенно в этом квартале ; гудок трамвая ; посторонимся.

— Справа народу поменьше, — говорю я.

Мы идем по тротуару, плечом к плечу. Шавен :

— И все-таки это ваше удовольствие не стоит таких усилий. Три месяца уже вы знакомы с этой девушкой...

— Три месяца я к ней захаживаю ; но вы прекрасно знаете, что я знаком с ней больше четырех месяцев.

— Пусть так. Четыре месяца вы впустую мотаете себе нервы.

— Вы смеетесь надо мной, дорогой Люсьен.

— Прежде чем сказать ей хоть слово, вы передали ей через горничную пятьсот франков.

Пятьсот франков? нет, триста. Хотя Шавену я, кажется, сказал, что пятьсот.

— Если вы полагаете, — продолжает он, — что подобное великодушие побуждает актрисок к ответным щедротам... Меняйте вашу стратегию, дружище, или вы не получите ничего.

Поразительные рассуждения. Не думает же он, что если я ничего не получаю, то это не потому, что я не хочу ничего получить? Не стоило мне говорить с ним об этом. Довольно.

— Я, дорогой мой, предпочитаю эти глупости ночным кутежам с несуразными девками.

И хватит с тебя. Молчит. Люсьен Шавен, конечно, отличный друг, но такой упрямый в вопросах чувств. Любить ; и почитать свою любовь, уважать свою любовь, любить свою любовь. Хорошая погода для прогулки ; тепло ; я расстегиваю пальто ; надо снять жакет, прежде чем идти к Лее ; редингот подойдет лучше ; можно взять шелковую шляпу. Шавен отчасти прав ; впрочем, и я не простак! с рединготом нельзя надеть шляпу с круглыми полями. Лея почти не говорит о моем туалете ; хотя наверняка замечает. Шавен :

— Вечером я иду во Франсэ.

— Что дают?

— “ Рюи Блаза ”.

— И вы пойдете это смотреть?

— Почему бы и нет?

Даже не стану отвечать. Кто же ходит на “ Рюи Блаза ” в 1887 году? Он :

— Я не видел этой пьесы, и мне, по правде говоря, любопытно.

— Да вы закоренелый романтик!

— Это вы меня называете романтиком?

— А что?

— Да большего романтика, чем вы, еще нужно поискать. С этой вашей историей... Это же надо, податься в Нувоте смотреть что бы там ни было...

Как она была хороша!

— Друг мой, вы провели всю зиму, пудря себе мозги ; и сейчас вы совершаете тысячи глупостей. Серьезно вам говорю... И вспомните, что это я на выходе из театра отыскал на афише ее имя... Тут-то вы и загорелись ; и вот вам пожалуйста, платоническая любовь.

Проходит элегантный мужчина с розой в бутоньерке ; надо бы тоже достать какой-нибудь цветок к вечеру ; еще можно принести ей чего-нибудь. Шавен замолк ; глупый парень. Ну да, моя любовь необычна ; тем лучше. Улица ; улица Маренго ; площадь Лувра ; плотная цепь экипажей. Шавен :

— У Пале-Руаяль я должен буду вас покинуть.

Ну что ж! до чего он неприятен! вечно бросать людей на полпути. Вот мы уже под аркадами ; у магазинов ; в толпе. Что если перейти на дорогу? Слишком много экипажей. А здесь толкотня ; ну и ладно. Перед нами женщина ; высокая, стройная ; ах, эта выгнутая талия, едкий парфюм и блестящие рыжие волосы! вот бы увидеть ее лицо ; наверняка красивое.

— Идемте со мной в театр вечером... — это Шавен говорит. — ...Потом послоняемся где-нибудь часок.

— Я же сказал, у меня свидание.

Рыжеволосая женщина останавливается у витрины ; сильный профиль, да ; очень живое лицо ; подведенные черным глаза ; большой белый бант на шее ; она смотрит в нашу сторону ; смотрит на меня ; какой вызов в глазах! Мы возле нее. Шикарная девушка.

— Идемте помедленней.

— Ваше свидание совсем не помешает ; раз вы решили не оставаться у мадемуазель Арсе, придете к последнему акту, или к выходу, или еще куда, и мы устроим ночную прогулку.

Он что, смеется надо мной?

— Расскажете мне, о чем вы говорили с мадемуазель Арсе.

В принципе, почему бы и нет, вечером, после встречи с ней?

— Это вам не подходит? Что же вы будете делать, когда покинете свою подружку?

— Вы и вправду идиот, дружище.

Мы замолчали ; кажется, он улыбается ; ну и вздор! Площадь Пале-Руаяль. А рыженькая, где она? исчезла ; черт! нет, не вижу. Шавен :

— Что вы ищете?

— Ничего.

Исчезла. Все из-за этого господина. Он :

— Я пошел к Театру ; хочу посмотреть время спектакля.

Вечно его спектакль. Ладно. Все же надо, прежде чем он уйдет, рассказать ему про мой день  ; небольшая гостиная, чуть затененная желтыми занавесками ; Лея так любезна ; на ней был пеньюар из светлого атласа ; ее тонкая талия, стянутая под широкими шелковыми складками ; и высокий белый воротничок, из-под которого виднелся розоватый краешек ее шеи ; она улыбалась, приближаясь ко мне ; и с ее бледноватой, светлой головы свободно спадали на плечи золотистые пряди ; моя дорогая, она еще молода, и так мила ; девятнадцать лет, может быть, двадцать ; она говорит, что восемнадцать ; очаровательная девушка. Вдоль неподвижного Пале-Руаяль, мы идем вдоль Пале. Она протянула мне руку ; я поцеловал ее в лоб ; совершенно невинно ; она оперлась на мое плечо, и на миг мы остались так, неподвижно ; уютное тепло проступало сквозь атлас на мои руки. Как я люблю ее, бедняжку! И все эти люди, которые идут, здесь, там, идут, ах, не знающие об этих радостях, все эти безразличные люди, неизвестные, проходящие мимо!

— Вот афиша... — это снова Шавен. — ...Начало в восемь. Точно не пойдете?

— Точно, точно.

— Ну тогда до встречи ; мне нужно домой.

— До встречи. Доброго вечера.

Отличный друг... Приятного аппетита, господа... Нравиться этой женщине и любить ее... Боже, я был с ангелом... Он :

— И вам хорошего вечера, только без глупостей.

— Не беспокойтесь.

— Расскажете потом, чем занимались.

— Хорошо. До встречи.

Рукопожатие. Он разворачивается. До встречи! Я поднимусь по авеню Оперы ; поужинаю в кафе на углу Пети-Шамп ; будет время вернуться домой до девяти. Почта. Надо бы написать своим ; опаздываю ; напишу завтра ; завтра у меня лекция в Школе права ; лучше не пропускать те три курса, на которые я записан. Люсьен Шавен идет вечером во Франсэ. Да, бравый парень ; не прост, но с ним можно иметь дело, поговорить ; он понимает ; у него хороший вкус, он элегантен ; и настоящий друг ; приятно с ним встречаться ; в следующий раз объясню ему причины моего поведения ; жаль, не удалось рассказать ему побольше ; тогда бы он, может, понял, в чем очарование моей любви ; но он так зациклен на своем! Любовь, которая довольствуется дружбой ; женщина, которую так любишь и почитаешь! Два месяца прошло уже с наших первых и единственных объятий ; нет, это был конец, а нет, середина февраля. На авеню зажигают фонари ; вечер наступил. Какой она будет по возвращении? В длинном синем кашемире, конечно, с длинной косой, спадающей на плечи ; это делает ее наивной, совсем девочкой ; бывают вечера, когда она так смешлива, радостна ; однажды она была вся в черном, так забавно величественна ; в другой раз — свежая, с прямыми волосами, порозовевшая, выходила из ванной. Надо ей больше помогать ; мать должна послать мне денег на Пасху ; все наладится. Угол улицы Пети-Шамп ; кафе, уже горит свет ; повсюду уже горит свет ; как быстро наступает вечер! “ Восточное Кафе, ресторан ”. С другой стороны закусочная Дюваля ; пойти туда, сэкономить? Хорошо бы сэкономить ; кафе намного лучше, и разница в цене не так уж велика ; в закусочной тоже неплохо, не так удобно, но тоже неплохо ; ладно, раскошелюсь на кафе. Внутри свет, красные и золотистые отблески ; на улице темнее ; запотевшие стекла. “ Ужин : три франка... пиво : тридцать сантимов ”. Лея ни за что не стала бы тут ужинать. Вперед, вперед. Немного приподнять кончики усов, вот так.

 

II

 

Свет, пурпур, золото кафе ; сверкающие стекла ; белый передник гарсона ; вешалки, загроможденные шляпами и пальто. Кто-нибудь из знакомых? Люди смотрят, как я вхожу ; тощий господин с длинными бакенбардами, какая важность! Столы ломятся ; где бы сесть? Вон там свободно ; как раз мое привычное место ; иногда заводишь привычные места ; Лея не нашла бы к чему придраться.

— Если месье...

Гарсон. Стол. Шляпа на вешалке. Снять перчатки ; нужно небрежно бросить их на стол, возле тарелки ; нет, лучше в карман пальто ; нет, на стол ; эти мелочи очень важны. Пальто на вешалке ; сажусь ; уф! устал. Положу перчатки в карман. Свет, золото, пурпур, стекла, блеск ; что? кафе ; я в кафе. Как я устал! Гарсон :

— Раковый суп, сен-жермен, бульон...

— Бульон...

— Далее месье возьмет...

— Покажите карту...

— Белое вино, красное вино...

— Красное...

Карта. Рыба, морской язык... Пусть будет язык. Первое блюдо, бараньи ребрышки... нет. Курица... ладно.

— Морской язык ; курица ; с кресс-салатом.

— Морской язык ; курица-кресс.

Ну вот, поужинаю ; ничего, неплохо. Довольно красивая женщина ; ни блондинка, ни брюнетка ; честное слово, что-то особенное ; вроде высокая : жена этого лысого, который сидит ко мне спиной ; скорее любовница ; не очень походит на законную супругу ; да, очень даже ничего. Если бы она посмотрела сюда ; мы почти лицом к лицу ; как бы это устроить? И зачем? Увидела меня. Красивая ; а этот господин выглядит тупицей ; жаль, видно только спину ; хотел бы поглядеть на его физиономию ; адвокат, стряпчий из провинции ; ну я и дурак! А бульон? Стекло впереди отражает золоченую раму ; золоченая рама, которая, получается, за моей спиной ; все эти разукрашенные убранства, пунцовые оттенки света ; светло-желтый свет ламп на стенах ; желтоватые отблески на белых скатертях, на окнах, на посуде. Удобно ; уютно. Вот и бульон, дымящийся бульон ; лишь бы гарсон ничего мне не забрызгал. Ну вот ; попробуем. Бульон слишком горячий ; попробуем еще. Неплохо. Я обедал поздно, почти не голоден ; надо все-таки поесть. С бульоном покончено. Эта женщина снова смотрит сюда ; у нее выразительные глаза, а этот господин кажется тусклым ; вот бы с ней познакомиться ; почему бы и нет? При таких странных обстоятельствах ; погляжу на нее, а потом можно и предпринять что-нибудь ; они едят жаркое ; ха! Я мог бы, при желании, доесть с ними одновременно ; где гарсон, только бы он не мешкал ; вечно ждешь в этих ресторанах ; если бы я мог ужинать дома ; консьерж, может, стряпал бы мне каждый день чего-нибудь подешевле. Это было бы скверно. Смех один ; и к тому же ужасно скучно ; и что насчет тех дней, когда я не возвращаюсь домой? в ресторане, по крайней мере, не соскучишься. Где этот гарсон? Идет ; несет морской язык. Какие странные рыбы! Этого языка хватит на четыре укуса. А бывают такие, которых подают на десятерых. Хотя, конечно, тут дело еще и в соусе. Приступим. Соус из мидий и креветок подошел бы куда лучше. Ах, как мы ловили креветок дома! жалкий улов, а сколько хлопот, и мокрые ноги! Хотя у меня были эти огромные желтые башмаки с площади Бурс. Никак не дочистишь эту рыбу ; так, я застрял на одном месте. Я должен сапожнику сто франков, даже больше. Нужно бы научиться понимать толк во всех этих делах на Бирже ; это бы пригодилось ; никогда не понимал, что значит играть на понижение ; как можно заработать на падающей валюте? допустим, у меня есть сто тысяч франков Панамы, и они падают ; значит, я продаю ; да ; ну и что, значит, я снова куплю на ближайшем подъеме ; нет, продам. Этот жирный адвокат за столом мог бы мне растолковать. Может, он вообще ни адвокат, ни нотариус. Ах, эти кости! В этой рыбе нечего есть ; и все-таки она неплоха ; оставлю эти ошметки. Откидываюсь на спинку скамьи ; люди заходят ; все мужчины ; один вроде как не в своей тарелке ; удивительное светлое пальто ; такие уже несколько сезонов не носят. Я оставил аппетитный кусочек языка ; подобрать его и выставить себя дураком, еще чего! Отличный белый кусочек, с тонкими следами от костей. Ну и ладно ; не буду его есть ; вытираю руки салфеткой ; немного жесткая, эта салфетка ; может, новая. Жена адвоката только что повернулась ; как будто подала мне знак ; роскошные глаза ; как бы с ней заговорить? Больше не смотрит. Написать записку ; значит, рискнуть провалом ; и все же... покажу ей записку ; если захочет взять, что-нибудь придумает ; в любом случае — написать записку. А потом? надо вернуться, переодеться, быть в театре до девяти ; это невыносимо, вся эта чертовщина.

— Месье закончили...

— Да. Принесите курицу.

— Месье...

Немного вина. Спереди пустая скамья ; между ней и стеклом — галантерея. Надо все-таки попробовать аферу с запиской. Бумажник ; визитка с адресом, так лучше ; карандаш ; отлично. Что написать? Свидание на завтра. Надо обозначить несколько свиданий. Если бы только адвокат знал, чем я тут занимаюсь, честная душа! Пишу : “ Завтра, в два, в читальном зале у Лувра... ” Лувр, Лувр, не очень-то великосветское место, но все-таки самое удобное ; и потом, куда еще? Ладно, Лувр так Лувр! В два часа. Нужен достаточный промежуток ; хотя бы с двух до трех ; хорошо ; меняю “ в ” на “ с ” и добавляю “ до трех ”. Далее, “ я... я буду ждать вас... ”, нет, “ я буду ждать ” ; точка ; так, посмотрим. “ Завтра, с двух, в читальном зале у Лувра, до трех я буд... ” Никуда не годится ; как сказать? Не знаю. Так ; “ в два, в читальном... ” и т. д... “ до трех я буду... ” Пусть будет до четырех ; да ; прихвачу книгу ; легкий роман, публицистику ; не знаю, зачем я его купил тем вечером ; но раз уж купил, надо взглянуть ; устроюсь и спокойно подожду ; там как будто бы немного сквозит ; изредка ; нет, ничего там не сквозит. И эта записка, которую я не пишу ; продолжим. “ Я буду ждать до... ”, но нужно вернуть “ в ” на место “ с ” ; так ; “ завтра, в два... ”. Эта записка будет вся в помарках, омерзительная, неразборчивая ; черт знает что ; простужусь еще под сквозняками в этом гнусном читальном зале ; и потом, эта женщина вообще не возьмет мою записку. Я рву ее ; пополам, визитку ; еще раз ; получилось четыре клочка, еще раз, получилось восемь ; еще раз ; вот и еще ; дальше некуда. Ну вот, не могу же я кинуть эти бумажки на пол ; их обнаружат ; нужно их немного пожевать. Тьфу! Гадость какая. На землю ; так их уж точно не прочтут. Женщина смеется ; и все же с тех пор ни разу ни взглянула ; вот теперь смотрит ; смеется ; говорит с мужчиной ; милая, милая, какая милая! Эта жеваная бумага ужасна ; выпью немного ; уже не так мерзко во рту. Посмотрим меню ; зеленый горошек, спаржа ; нет ; мороженое, кофе с мороженым ; пойдет! Я почти не голоден. Десерты, сыры, безе, яблоки. Гарсон несет курицу ; симпатичная курица.

— Гарсон, принесите мне потом кофе с мороженым ; и еще, есть у вас сыр, камамбер?

— Да, месье.

— Тогда камамбер.

Примемся за курицу ; это крылышко ; сегодня не такое жесткое ; хлеб ; вполне съедобная курица ; здесь можно ужинать ; в следующий раз, когда мы с Леей будем ужинать у нее, я закажу еду на улице Фавар ; дешевле, чем в хороших ресторанах, и лучше. Только вино здесь не ахти ; за вином нужно идти в большие рестораны. Вино, игра, — вино, игра, красотки, — тадам, тадам... Какая связь между вином и игрой, между игрой и красотками? Я понимаю, что людям нужно подвыпить, чтобы заниматься любовью ; но игра? Замечательная курица, салат тоже ничего. Вот, спокойствие почти оконченного ужина. Но игра... вино, игра, — вино, игра, красотки... Любимые красотки Скриба. Это не из Шале, а из “ Роберта-Дьявола ”. Да, это тоже Скриб. И вечно эта тройная страсть... Да здравствуют вино, любовь и табак... Еще есть табак ; согласен... тарам, тарам, и припев про бивуак... Произносится табак и бивуак, или таба и бивуа? Мендес с бульвара Капуцинов говорил укрощ-чать ; а нужно говорить укро-щать. Любовь и таба-к... и припев про бивуа-к... Адвокат с женщиной уходят. Это безумие, вздор, бред! дать им уйти!..

— Гарсон!

Тут же расплачусь и догоню их. Они выходят.

— Гарсон!

Гарсона нигде нет ; это возмутительно ; я идиот ; какой был шанс ; таких больше не будет ; волшебная женщина. Она не взглянула в мою сторону, вставая ; конечно, черт возьми. Уходят. Как было бы чудесно ; я бы проследил за ней ; узнал бы, куда она идет ; что-нибудь придумал бы. По какой улице она могла пойти? они повернули направо ; она поднялась по авеню Оперы. Сегодня дают оперу? Конечно, сегодня понедельник. Надо будет сводить туда мою милую Лею ; ей понравится.

— Месье звали?

Гарсон ; что ему надо? я звал? А, точно.

— Я немного тороплюсь... нельзя ли...

— Конечно, месье.

Похоже, этот гарсон смеется надо мной. Я и вправду кретин. И к чему вообще забивать голову другими женщинами? разве мне мало? зачем мне другая? искать, напрягаться? Люди опять выходят. Останусь ужинать на весь вечер. Мороженое ; браво ; а ну-ка ; медленно ; тут нужно смаковать ; прохлада ; привкус кофе ; ароматная прохлада на языке и нёбе ; дома такого не попробуешь. До чего ему, должно быть, все обрыдло, этому господину, который водил сына смотреть, как у Тортони едят мороженое. Тортони ; никогда там не был ; ни разу не побывать у Тортони ; да, надо бы... под звуки “ Белой Дамы ” ; надо бы, надо бы. С мороженым покончено ; ну и ладно. Не заметил, как гарсон принес сыр. Сперва немного воды. Через двенадцать-пятнадцать дней поеду в пригород ; если с погодой повезет, вся семья поселится в Кевийи ; в апреле слишком холодно, чтобы ехать в деревню. Оставлю сыр ; не хочется. Как это надоедает, все время ужинать в ресторанах! не с кем поговорить ; не на кого посмотреть ; ни одной женщины, чтобы понаблюдать ; восемь дней уже ни одной женщины ; куча порастратившихся мужчин ; приходят сюда с пустыми карманами ; проигрались ; и еще провинциальные адвокаты, которые воображают, что попали к Биньону. Три франка десять су чаевых ; и до свидания. Встаю ; надеваю пальто ; гарсон делает вид, что помогает ; спасибо ; шляпа ; перчатки, в кармане ; ухожу. Вон за тем столом было бы удобней, справа, у вешалки ; люди пьют пиво ; высокие массивные стеклянные двери ; гарсон открывает дверь ; до свидания ; холодно ; застегиваю пальто ; это потому что внутри было так жарко ; гарсон закрывает дверь ; “ пиво : тридцать сантимов... ужин : три франка ”.

 

III

 

На улице темно ; а всего-то полвосьмого ; пойду домой ; к девяти легко доберусь до Нувоте. На авеню не так темно, как казалось ; ясное небо ; влажные тротуары, свет фонарей, тройных фонарей ; почти никого ; а там Опера, сияющее здание Оперы ; я иду по правой стороне, к Опере. Забыл надеть перчатки ; ладно, скоро уже буду дома ; а здесь вообще никого. Скоро буду дома ; через... отсюда до Оперы пять минут ; улица Обер, пять минут ; столько же по бульвару Осман ; еще пять, будет десять, пятнадцать, двадцать минут ; переоденусь ; можно выйти в тридцать-тридцать пять девятого. Сухая погода ; хорошо идти, поужинав ; в это время никогда не бывает много народа. Лея выходит из театра в девять, в девять — четверть десятого. Что будем делать? проедемся в экипаже ; да, покатаемся по Елисейским Полям, до Рон-Пуанта ; или лучше до Триумфальной арки, чтобы вернуться окольными бульварами ; мягкая погода ; она подаст мне руку ; на ней наверняка будет черный наряд из кашемира ; я позабочусь, чтобы мы не вернулись слишком поздно ; конечно, она предложит мне ненадолго зайти ; увижу ее улыбку мелкого чертенка ; она медленно переоденется в вечернее платье. — Присаживайтесь в кресло и ведите себя примерно! — скажет она церемонно ; а я так же церемонно отвечу : — Да, мадемуазель! и сяду в кресло ; низкое кресло синего бархата, обшитое широкой лентой ; я был в этом кресле, когда она села ко мне на колени две недели назад ; и я сяду в это низкое кресло, рядом с ней, лицом к зеркальному шкафу ; она встанет и положит шляпу на стол, обитый плюшем ; поправив волосы короткими движениями, справа, слева, останавливаясь, оценивая себя, спереди, сзади, короткими движениями, поглядывая на меня, смеясь, гримасничая, проказница ; какое счастье! в черном платье и в черном кашемировом корсаже ; невысокая ; но и не маленького роста, хотя кажется таковой ; нет, не маленькой, а молодой, совсем молодой ; и такая пухлая ; широкие выпуклые бедра, плавные и покатые, под тонкой талией ; ее надменная грудь, которая порой так славно вздымается от волнения ; и ее милое детское личико ; ее светлые-светлые волосы и большие глаза ; великолепная Лея. Ах, моя бедняжка, как я хочу ее любить, преданно любить, как и следует любить, не так, как другие. Когда мы вернемся, будет, по меньшей мере, десять. Семь тридцать пять на фонарных часах. Опера. Терраса кафе де ла Пэ забита ; никого из знакомых ; Опера ; улица Обер ; дом месье Водьера ; вот уже два месяца не ужинал у него ; может, он в отъезде ; он так богат! Да, иметь такое состояние ; сколько у него может быть? говорят, одной ренты на миллион ; это дает, как минимум, капитал в двадцать миллионов ; почти сто тысяч франков в месяц ; нет ; миллион делить на двенадцать, значит сто на двенадцать... ноль, остаток... допустим, девяносто шесть, девятьсот шестьдесят тысяч франков ; девяносто шесть на двенадцать — это восемь, восемьдесят ; восемьдесят тысяч франков в месяц. Я бы хотел, чтобы Лея жила в роскошном отеле ; моя нежная девочка ; если бы у меня были такие деньги ; сегодня вечером ; допустим ; вдруг получил бы по наследству ; забавная фантазия ; нотариус передал бы мне бумаги ; я бы получил деньги, золотом и наличными, тут же, сотню тысяч франков ; как обычно я пошел бы к Лее ; как ни в чем не бывало ; и вдруг сказал бы : — Хотите уехать, Лея? уедем вдвоем ; я увезу вас ; я тебя украду, ты меня украдешь... Нет, серьезно ; скажу что-нибудь вроде : — Хотите поехать?... Она, конечно, удивится ; скажет, что не может. — Почему?.. Даст понять, что не может вот так все бросить ; я отвечу просто, естественно : — Пожалуйста, не беспокойтесь, мне повезло ; я могу вам помочь ; если у вас есть долги, обязательства, разрешите мне облегчить вам отъезд?.. Да, неплохо... Разрешите мне облегчить вам отъезд. Выложу на стол десять тысяч франков ; и : — Если вам необходимо больше, только скажите... Десять тысяч ; или только пять ; нет, для начала лучше десять ; и к тому же мне это ничего не будет стоить. Двадцать тысяч? это уже абсурд ; десять, сойдет. Как она была бы ошеломлена и рада! — Хотите уехать? — спросил бы я. — Как? уехать? — Да, оставьте, бросьте все это ; и найдете в сто раз больше ; бежим вдвоем, уедем, тотчас! И я взял бы ее в объятья, я целовал бы ее волосы ; я бы завлек ее ; мало-помалу она бы согласилась ; было бы в точности как в “ Фортунио ” Готье ; но Фортунио поджигает занавески и из пламени похищает свою нагую возлюбленную ; с миллионом ренты я тоже мог бы позволить себе подурачиться. Театр “ Эдем ” ; фонари ; электрические лампы ; продавцы программок ; мальчишка открывает дверцу фиакра ; зачем вам нужно, чтобы какой-то мальчишка открывал дверцу фиакра? магазины Прентан ; на тротуаре ни души ; обычно тут стоят девки, у которых не на что смотреть ; сегодня ни одной ; грустная улица. Вернемся к вопросу ; забавно было бы представить, как бы я устроился, если бы стал богат ; да, займемся этим на ходу. Так, я стал бы богат ; но как? да какая разница? просто так, стал бы — и все. Я, значит, стал бы богат ; сегодня же имел бы состояние, карманы, набитые деньгами. Мне не нужно роскошного дома ; я бы купил обычное холостяцкое жилье и устроил бы Лею в каком-нибудь отеле ; свой четвертый этаж на улице Женераль-Фуа я бы, пожалуй, оставил : что-нибудь подобное, только получше ; иметь свой холостяцкий уголок в тысяч эдак тридцать франков ренты и тратить у любовницы миллион в год ; это был бы первый этаж ; обязательно в квартале Монсо ; пять или шесть комнат ; вход через ворота ; два лестничных пролета ; дверь ; вестибюль ; спереди небольшая гостиная, столовая, курительная ; дальше кухня, кабинет, большая уборная и спальня ; спальня с выходом в сад. Вестибюль не должен быть маленьким ; я сделал бы из него что-то вроде оранжереи ; во всю длину квартиры? не очень удобно ; лучше бы он заканчивался на уровне столовой ; тогда между гостиной и спальней был бы второй, отделенный от первого дверью или скорее дверцей ; и дамочки тайком проскальзывали бы в дверцу!.. Как все это обставить? никакой пошлой роскоши ; в моем стиле ; всегда мечтал о белой спальне без мебели ; в центре — квадратная кровать ; скорее медная, чем обитая тканью, медь хорошо подходит к белому ; стены, обтянутые тканью, атласом, кашемиром, белыми шелками ; и потолок тоже ; на полу белые шкуры ; белого медведя, черт побери ; и, конечно, никакой мебели ; шкафы в уборной ; здесь только диваны... Ну вот, я уже больше не знаю ни где я, ни что я делаю ; ага! почти на бульваре Османа. Налево дверь в гостиную ; направо окно ; спереди дверь в уборную ; напротив — кровать ; камин? спереди, вместо двери в уборную ; а эта дверь? ближе к углу, или без камина ; или камин в углу ; и там, в углу или по центру потолка, алебастровый ночник, почти как в комнате Леи. Кабинет, разумеется, из мрамора. Вестибюль тоже из мрамора? Кустики вдоль стены. Как его осветить? форточка не подойдет. И, кроме того, я хочу, чтобы дом стоял на тихой улице. Лучше всего — садик в два-три метра между домом и улицей ; небольшая стена с гладкой решеткой ; садик ; всего несколько кустов сирени ; немного листвы ; какой ширины? метр-полтора ; глупости ; два или три метра. Зависит от того, будет ли дверь выходить в сад ; не очень удобно ; но если это будет дверь из столовой — то ничего ; иногда приятно ; так, три или четыре метра сада. Посмотрим ; три метра, три больших шага ; раз, два, три, да, годится. Если захочу поужинать в доме, прислуга вместе с каким-нибудь Шеветом это устроят ; жить просто и со вкусом ; впрочем, большую часть времени я бы проводил у Леи ; иногда привозил бы ее к себе ; небольшая шалость ; мы бы нежно любили друг друга в нашей белой спальне среди белых медвежьих шкур. Этим же вечером мы бы сбежали вместе ; я бы пришел к ней через два часа ; в кармане у меня были бы двадцать пять тысяч ; я бы пришел как обычно. Но я иду не к ней, я иду в этот ее театр ; ничего, ничего...

— Добрый вечер, месье.

Что? Девочка. Если сделаю вид, что заметил ее, она меня остановит...

— Месье...

Волны пачулей ; Господи! скорее, скорее мимо. Ах, Лея, Лея, моя любимая, хорошая, любимая маленькая Лея ; как бы ты была счастлива, как бы все это кончилось, эти плохие дни, и как бы мы любили друг друга, и я сказал бы тебе, что я разбогател ради тебя, и мы бы бежали вместе, сегодня же вечером. Куда? сперва ко мне, а на другой день — в путешествие ; день на сборы ; так что отъезд все-таки через день ; и все время вместе, у меня ; именно так, сегодня вечером, около девяти, как обычно, я подошел бы к театру ; я жду ; она появляется ; мы здороваемся ; она подходит ; я говорю ей : добрый вечер, мадемуазель... Кто этот молодой человек, слева, на соседней улице, высокий, худой, в коротком черном плаще и высокой шляпе? Это Поль Энар. Идет сюда. А, Поль Энар! Само приличие ; и всегда с этой тонкой тростниковой тростью ; заметил меня, делает знак...

— Здравствуйте.

— Здравствуйте. Вы идете к себе?

— Да. Как ваши дела?.. Вы оттуда?

— Да ; я пройдусь с вами до Сант-Огюстена.

— Прекрасно. Что нового?

— Ничего, пока ничего.

Я рад его видеть ; очень давний, очень честный, очень душевный друг ; очень порядочный ; джентльмен ; ему можно довериться ; очень честный ; очень душевный. Идем по бульвару. Он недурен собой, без лишнего позерства. Куда это он шел? Спрошу.

— Вам разве не по этой дороге?

— Нет ; я иду на Курсель.

Все еще эта древняя история с браком ; так это еще продолжается?

— Курсель? Вы идете к этой даме, у которой та девушка...

— Именно...

— Вы что-то упоминали об этом ; некоторое время назад ; и как у вас там?

— Скоро женюсь.

— Правда?

— Правда. Это вас удивляет?

— Нет.

Жениться ; жениться на любимой женщине ; иметь возможность жениться на женщине, которую любишь ; обладать ею. Бывает же такое, жениться, быть вместе, иметь жену.

— Нет, — говорю я, — меня это не удивляет... Но как это вышло так быстро?

Он женится. Что за парень, и эта его любовь, брак, только с ним такие истории и случаются!

— Что вы хотите от меня услышать? — отвечает он. — Я люблю девушку, которая меня любит, и я на ней женюсь.

— И вы счастливы.

— Счастлив.

— Повезло вам.

— Я нашел достойную и способную любить женщину.

Он, кажется, считает, что он единственный любим и любит. А все-таки я помню...

— Дорогой Энар, если я верно припоминаю те два-три слова, которые вы обронили по этому поводу, то вы встретили ее по совершенной случайности, эту девушку.

— Совершенно случайно, да ; в первый раз я увидел ее в городском парке с двумя другими девушками, я как раз прогуливался мимо ; она была там, такая свежая, простая ; больше шести месяцев тому назад ; я узнал, где она живет, затем ее имя, кто она... и вот пожалуйста.

И вот пожалуйста ; сам признает ; в городском парке, три девушки ; я сел перед ними ; достал свой лорнет ; проследил за ними ; и вот пожалуйста.

— Стоит математику влюбиться, и все пропало. Вы с ней заговорили.

— Не сразу. Она меня заметила ; это она мне позже сказала. Я знал, что она живет с матерью. Об остальном сами догадываетесь.

— Вы передали ей записку.

— Нет. Друг моего друга свел меня с этими дамами.

Сводничество ; прекрасно.

— А дальше?

— Я открыл в ней девушку широкой души ; девушку серьезную, верную, немногословную, с твердыми взглядами, настоящую женщину. Я направился к ее матери ; ах, какая хорошая мать! Она поняла, доверилась, милая, смелая, чудесная мать. История госпожи Де Сегур, не правда ли? Ее мать проводит вечера за вязаньем, под стать своему возрасту ; иногда играет на фортепьяно ; мы с Элизой болтаем...

Какая невинность.

— И сколько это длится?

— Пять-шесть месяцев. Однажды вечером мы договорились о свадьбе ; она была вся в белом, в своем кресле ; я рядом с ней, на маленьком стульчике ; мы были в углу гостиной ; ее мать частенько пытается разобраться в сложных пассажах ; из Янсена, например ; Элиза, совершенно неподвижная, говорила тихо, чуть шевеля губами, и, как если бы в ней заговорил кто-то другой, она промолвила : — В первый же вечер, когда вы пришли сюда, я бы сказала “ да ”, если бы осмелилась... — И затем сказала : — Друг мой, я буду вашей женой... — Она сказала эти слова... Представьте себе... И тут мать обернулась, посмотрела на нас и воскликнула : — Ну вот, дети мои, теперь мы вас поженим ; да не смущайтесь... Ха! Ха! Ха!.. И она начала смеяться, таким веселым смехом, таким искренним ; и... и так далее, и так далее.

Вот и мораль всей истории.

— Прекрасно, моей дорогой Энар, прекрасно. Очень мило с вашей стороны рассказать мне все эти вещи. Значит, вы женитесь?

— Надеюсь, этим летом.

— У нее есть какие-нибудь средства?

— Матери хватает на достойную жизнь ; сам я зарабатываю кое-что в Компании.

— Прекрасно, прекрасно. Ей двадцать лет, так ведь, а вам двадцать семь?

— В ней честь и смысл моей жизни ; я буду ей хорошим мужем, мне больше никто не нужен.

Никто не нужен, хорошим мужем, никто не нужен. Мы шагаем по улицам, Поль и я. Перед нами бульвар Малерб, деревья, огни, пустынные улицы, вялый ветерок. Хотел бы я очутиться там, в деревне, у отца, в ночных полях, одному, одному, ах, бродить одному! Так хорошо ночью в деревне, бродить с палкой в руке, выпрямив спину, мечтать о всяких вещах, в тишине, в больших одиноких деревнях, на глубоких дорогах, как хорошо, как хорошо!.. Мы шагаем вместе, Поль и я, плечом к плечу.

— Счастливчик вы, мой дорогой Энар.

— И вам желаю чего-нибудь подобного ; скоро я увижу мою невесту ; она ждет меня ; не подавая виду ; ее мать, наверное, подтрунивает над ней. А вот и Сант-Огюстен. Вы поднимаетесь по Портали?

— Да ; мне надо домой.

— А у вас никого нет на примете? Напротив, держу пари...

— А, пустяки! До свидания, Поль.

— До свидания.

— Заглянете как-нибудь?

— Как-нибудь утром разбужу вас, если позволите.

— Конечно, мой друг.

— До встречи.

— До встречи.

Мы расходимся. Ему вон туда. Ах, разве он не счастлив? он узнал любовь целиком, взаимную любовь. Он думает, что я гоняюсь за девчонками. Взаимная любовь! Он верит себе, а значит, счастлив ; счастлив как никто ; разве он единственный познал, что такое любовь? Он, конечно, такого мнения. И все-таки! поразительно верить в подобные вещи ; и с какой стати? Улица Курсель ; Элиза ; мамаша ; и кто, Боже мой? дамочка, с которой он в один прекрасный день встретился по чистой случайности ; которая посещает городской парк с двумя подружками ; за которой он проследил ; которая приняла его записку ; у которой он шесть месяцев строил из себя праведника ; и которая тут же бы ему и сказала “ да ”, если бы он осмелился. И мамаша ; мелкая рантье ; вдова, конечно ; вдова офицера ; которая делает вид, что копошится в Янсене ; романс вечной любви ; я буду вашей женой ; а почему бы и не тут же, вот в этой самой спальне? что бы он тогда сказал, наш инженер? Ха, они поступили с ним осмотрительно. И он будет воображать, уже воображает, может вообразить, что любит ; не понимает, что сам себя одурачил ; не может себе представить, что через два месяца этот каприз пройдет ; женится. Настоящая любовь не бывает такой, так не устраивается, так не рождается, и если сердце прихватывает, то не в один прекрасный день, когда мы слоняемся в парке Монсо, высматривая модисточек и вдовьих дочурок, чтобы разыграть Париса перед тремя красотками... Моя дверь ; вот и пришел... Любовь? в самом деле? я, я, я, черт подери.

 

IV

 

— Месье.

Это мне ; консьерж ; держит письмо.

— Горничная, которая приходила уже несколько раз, пятнадцать минут назад принесла это письмо для месье. Сказала, что это срочно.

Точно от Леи.

— Давайте... Спасибо.

Да, письмо от Леи ; скорее.

“ Мой дорогой друг, не встречайте меня сегодня у театра. Приходите прямо домой к десяти часам. Буду ждать. Лея ”.

Невыносимо ; все время изменения ; никогда не знаешь, чего ждать ; договариваемся об одном, а выходит другое ; одна и та же вечная комедия ; почему она не хочет, чтобы я подошел к театру? чтобы ее не видели со мной? очередной ухажер? Хотя, может быть, она опоздала ; может, на то есть причина. Третий этаж или четвертый? лампа ; третий этаж. Эта девушка приводит меня в отчаяние ; хорошо еще, что предупредили ; послать горничную в семь часов ; я мог бы и не вернуться ; абсурд ; если бы я не получил записку и встретился с ней у театра, она закатила бы жуткий скандал ; нет, она будет опасаться моего присутствия и выйдет через другую дверь ; в этих театрах по двадцать пять дверей ; и как бы я там выглядел? она знала, конечно, что я зайду домой перед уходом ; ладно... Дверь ; открываю ; мрак ; спички на месте ; чиркаю... осторожно... дверь в гостиную ; вхожу ; камин ; подсвечник ; зажигаю свечку ; спичку в пепельницу ; все на месте ; стол ; писем нет ; а нет, есть ; визитка ; в рамке ; кто приходил?.. Жюль де Ривар... Как жалко! этот старый друг ; всегда сидели вместе на философии ; умный парень! Приходил сегодня ; консьерж ничего мне не говорит ; значит, дорогой де Ривар в Париже ; со своими черными усами и видом кавалерийского офицера ; этот тоже умеет держать себя ; он вернется ; он что, спьяну забыл оставить свой адрес? А, на другой стороне, я и не подумал, вот написано... “ Жду тебя завтра к обеду ; встретимся в 11 часов, отель Байрон, ул. Лаффит ”. Приду, приду... А лекция по праву в два часа? не останется времени — не пойду. Он, должно быть, богат, старина де Ривар ; из провинциальных дворян ; гм, кто знает? Завтра, в одиннадцать на улице Лаффит. Теперь нужно переодеться, чтобы идти к Лее ; у меня больше полутора часов для приготовлений. Пальто и шляпа на стуле. Вхожу в спальню ; два тонкошеих подсвечника по две свечи ; зажгу ; так. Спальня ; белизна простыней в бамбуке, слева, вон там ; старый вышитый гобелен над кроватью, красные, смутные, неясные рисунки, сине-фиолетовые, приглушенные тона, темноватые оттенки черно-красного и темно-синего, выцветшие краски ; в уборную нужна новая циновка ; выберу что-нибудь в “ Бон Марше ” ; на авеню Оперы было бы лучше. Надо переодеться. Что толку? я не должен оставаться у Леи, нужно вернуться домой ; и все-таки, кто знает, как все пойдет? кто знает, как все может обернуться? разве это невозможно? Ах, когда же настанет день нашей любви? Оставим это ; займусь одеждой ; время у меня есть, больше, чем надо ; до нее идти двадцать минут ; незачем торопиться ; хороший сегодня вечер, теплый, мягкий ; намечается много приятного ; поболтаем в экипаже ; внутри, вдвоем, поплывем тенистыми улицами, под ясным небом, радостно, в теплом, мягком воздухе ; хороший вечер. Что, если открыть окно? да ; настежь. На улице смеркается ; ночь бледнеет от первых звезд ; смутные полутени ; ясная ночь ; за моей спиной спальня, блики свечей, густой комнатный воздух, влажный воздух тяжелых помещений ; я наклоняюсь вперед, опершись о балкон ; глубоко вдыхаю вечер ; рассеянно смотрю на красоту снаружи ; на красивую, тенистую, меланхоличную, грациозную, воздушную даль ; красота ночи ; серое, черное небо и смутная синева ; и точки звезд дрожат, как капли, водянистые звезды ; белизна вокруг, высокое небо ; дальше массы деревьев, а еще дальше дома, темные, со светом в окнах ; крыши, закопченные крыши ; внизу — пестрый сад и пестрые стены, вещи ; и темнота в окнах, и свет в окнах темных домов, и необъятное небо в штрихах синевы, и белизна первых звезд ; теплый воздух ; затишье ; жаркий воздух ; вздохи младенца-мая ; уют, тепло в нежном воздухе ночи ; тучные массы деревьев, вон там, и сине-серая сфера неба, проколотая дрожащими огоньками ; смутная тень сада в ночи ; ласковый воздух ; о, славное весеннее дуновение, славное летнее дуновение в ночи! Лея, моя нежная Лея, милая Лея, моя любовь, моя Лея! все вещи сливаются в сумерках ночи ; о, мой друг с легкой улыбкой, смехом, смеющимися глазами, большими глазами, с маленьким смеющимся ротиком, да, с губами в улыбке! смутные сады неподвижны в тени, под чистым небом, и ее милая белая головка, насмешливая и по-детски маленькая, изящный нос, милое личико, тонкие светлые волосы, тонкая белая кожа, ребенок, который смеется, улыбается мне и шутит надо мной, и мы любим друг друга ; этой ночью, на уплывающем балконе, в неясности отдаленных стен, в теплом ночном воздухе, среди стирающихся горизонтов, ты красива и грациозна ; божественно грациозна, ты идешь, твои бедра покачиваются, ты мягко идешь, по коврам, к столу, на котором цветы, в изысканной желтой гостиной ; вдоль цветов по ковру из муара ты мягко идешь, чуть качнув головой направо, затем чуть налево, с белой улыбкой, с белым лицом под непослушными волосами, улыбаешься, тихо, качаешься, проходишь, проходишь, идешь ; и плывет твое тонкое платье, кремовый креп, колыхание крепа, и спадает лента из шелка, складки крепа обвили твой бюст и бедра, и детское тело, и медленно ты шевелишь губами, моя дорогая ; я люблю тебя, тень высокой листвы возносится к небу, все выше и выше ; моя, ты возникаешь в тени, светлая, улыбчивая, наивная, хорошая, чарующая ; я люблю тебя чисто ; я хочу лишь любви ; и ее поцелуя, поцелуя любви... Ах, я получил ее, ту, которая не любила меня!.. Ночь ; темнота деревьев ; сияние растущих звезд ; поднимается ночь ; за спиной моя спальня ; я не вижу ее, но я знаю, она там ; сзади — тяжелый воздух спальни ; здесь — свежий и теплый вечерний воздух ; отойти от окна, черт! вернуться, заняться делами, делать дела ; хорошо бы мечтать в вечернем безделье, у окна, размышлять о любви, о любимой, и смотреть на спокойный вечер, и мечтать ; блаженным вечером мечтать о любви, что могла бы быть чистой, о любимой, что могла бы быть невинной ; хорошо бы мечтать в мягком спокойствии вечера... Здесь — свежая, черная ночь ; ночь свежее, чернее ; сзади — спальня, жарче, влажнее, с прозрачными свечами ; снаружи свежо, внутри теплее, нежнее ; снаружи свежо, почти холодно ; как все же грустны эти черноты ; тревожно копаться в неподвижностях ; в этом бледном небе, в этих грудах деревьев, в леденящих отблесках ; в этой, чуть ли не траурной, тишине ; я боюсь этой огромной безмолвной ночи ; внутри нежно, тепло, влажно, жарко, с коврами, тканями, замкнутыми стенами, удобство мягких вещей ; обратно... Я встаю, поворачиваюсь... Зажженные свечи на камине ; белая, уютная кровать, ковры ; я прислоняюсь к открытому окну ; снаружи, сзади, я чувствую ночь ; черную, холодную, грустную, траурную ночь ; тень, в которой движутся формы ; тишина, в которой шумят пески ; в темноте теснятся высокие деревья ; голые стены ; и темные окна незнакомцев, и светлые окна, незнакомцы ; мерцанье заплаканных звездных глаз на бледном небе ; тайна смутных теней, сумрачных, замешанных в чем-то восхитительном ; да, там, что-то неизвестное, восхитительное... Дрожь по телу ; я резко оборачиваюсь, хватаюсь за рамы, толкаю, резко закрываю... Ничего... Окно закрыто... Занавески? задергиваю, вот так... Ночь уничтожена. Дружелюбный свет озаряет комнату ; как уютно дома! Теплая комната ; вдали от страхов ночных пустынь ; удобство ; свет. Я прислоняюсь к стене. Чувство сохранности, спокойствия, бодрости ; белое сияние свечей, позолоченных белизной ; мягкость ковров и драпировок ; достаток, счастье, шарм ; здесь я приготовлюсь с удовольствием, здесь, в успокоении тесной комнаты. Ярко сияющая, сверкающая белизной ванная комната цвета текущей воды и мрамора ; пора одеваться ; на мне серые брюки и черный жакет ; я мог бы пойти к Лее и так ; она, конечно, уже видела меня в этом костюме ; но она видела меня во всех моих костюмах ; сносный наряд ; редингот? незачем ; я буду видеть одну только Лею ; туфли надену те же ; все пуговицы на месте? все ; чистые ; только пройтись щеткой ; но надо сменить рубашку ; вот эта, вчерашняя, еще чистая ; манжеты и воротник белые ; так скучно переодеваться ; ладно, надо так надо ; если вдруг вечером, у Леи, кто знает?.. ах дорогая красавица! если вдруг... Черт, черт, я что, совсем спятил? так, одеться и взять другую рубашку. Жакет, так, на кровати ; жилет, тоже здесь ; теперь в ванную ; какой здесь порядок ; прислуга в самом деле старается ; в большом зеркале над туалетом отражаются свечи ; стены цвета соломы ; большая белая раковина, полная воды ; прозрачная, жемчужная вода ; всего несколько капель мускуса ; рубашка на вешалке ; хорошо, что у меня нет фланелевых рубашек ; смех один ; губка ; холодная вода на ладони ; ах! голову в воду ; дрожь! это прелесть, голова в прозрачной, журчащей, шумящей воде, которая катится и скользит, и стекает, и струится ; гул в мокрых ушах ; закрытые, затем открытые глаза в водной зелени, дрожащая, потревоженная кожа, ласка, нега ; хорошо бы этим летом отправиться на море ; непременно поедем в Ипор ; мать любит эти места ; лес, скалы ; ах, окунуться в раковину ; колючая губка на шее, свежесть от хорошей, чуть ароматной воды на груди ; полотенце ; уф! я брился в полдень ; достаточно на сегодня ; а может, побриться? никогда не бреешься как следует ; борода мне бы не пошла. Ну вот, я в приличном виде ; всегда нужно быть начеку ; сегодня вечером еду к Лее ; эхе! а что, если она меня приютит? Было бы забавно... Вперед, вперед... Где моя щетка для волос? Поразительно, как порочные девицы терпят стольких людей ; ба! да и мы им не особенно отказываем. Я теперь — опрятней некуда ; браво! быстро, надо одеться ; пожалуй, будет холодно ; белая рубашка ; поторопимся ; пуговицы на манжетах, на воротнике ; ах! свежее белье ; ну и дубина! скорее ; в спальню ; галстук ; скверные лямки, как я их только выбирал ; жилет ; часы, в карман ; жакет ; забыл почистить ботинки ; ну и ладно! нет, один взмах щетки ; щетка для одежды ; немного пыли да и только ; раз, два ; теперь жакет ; галстук на месте ; отлично ; я готов ; могу идти ; платок ; кошелек ; прекрасно ; который час? полдевятого ; незачем выходить так рано ; что ж, сядем, вот сюда, в кресло ; целый час еще ждать ; как здесь спокойно! совершенно спокойно и чудесно ; ничего нет лучше, мой друг, хорошей сиесты в хорошем кресле после пятнадцати минут приготовлений и плесканья в прохладной воде.

 

V

 

Раз уж мне нечем заняться, обдумаем, вкратце, но серьезно, как мне следует вести себя вечером у Леи ; разумеется, остаться с нею до полуночи или до часа ночи, а затем уйти ; важно, чтобы она поняла причину моего поведения ; ах, как это сложно объяснить! Мне не по себе в этой комнате ; пойду в гостиную ; вперед ; свечи на письменном столе ; остается только прохаживаться туда-обратно по гостиной, перед камином, перед двумя окнами ; задерну шторы ; в гостиной, непринужденно, туда-обратно. О чем это я? Странное дело : стоит мне захотеть подумать о чем-нибудь, как мысли тут же начинают путаться. И все же нужно знать, как поступить сегодня вечером ; нельзя все бросать на волю случая ; я должен показать Лее, что... Во-первых, нужна возможность внезапно уйти ; уже много раз, когда она не просила меня остаться, по дороге к двери я выглядел так, будто меня вежливо спровадили. Сегодня она, может быть, согласится, чтобы я остался ; допустим, она согласилась ; тогда я, конечно, скажу ей, что лучше бы мне уйти ; зачем оставаться, если она не любит меня достаточно, чтобы удержать меня по своей воле? Так я ей и отвечу. Это трудно ; не знаю, удастся ли ; она будет поражена ; она взглянет на меня своими большими глазами с преувеличенным удивлением и полушутливо ; как в тот день, когда я вздумал ее отчитать ; со свойственной ей бодрой манерой приходить, уходить, с ее мелкими жестами, то поспешными, то ленивыми ; и еще в тот день, когда она бросила свою шляпку на жардиньерку ; свою жемчужно-серую шляпку ; она принялась смеяться, смеяться ; сумасшедшая!.. Какой я рассеянный! я так никогда не остановлюсь на чем-нибудь одном ; просто невыносимо. Записывать, что ли? Хорошая идея ; набросаю небольшой письменный план того, что я должен ей сказать ; по крайней мере, поможет привести в порядок мысли. Сажусь ; бювар, бумага, чернильница, перо ; пера, кажется, хватит ; отлично. Драпировка из китайского шелка напротив ; смутные белые цветы, китайский шелк, медлительный аист стоит в воде с приподнятым клювом ; черный, очень гладкий шелк с белыми узорами ; бумага в бюваре ; вот так ; напишем... Что она писала мне в последнем письме? надо бы сперва его перечитать ; вот они, ее письма ; поглядим. Стопка писем в выдвижном ящике ; вся переписка, ее послания и черновики моих. Вот первое письмо, четыре месяца назад.

“ Месье,

Для меня совершенно невозможно принять Ваше любезное приглашение на сегодняшний вечер. Была бы рада, если бы Вы могли перенести его на завтра.

Всего вам доброго ”.

Это с того вечера, когда я думал отвести ее на ужин ; накануне мы с ней впервые увиделись ; в полночь я попросил консьержа позвать ее, и мне вручили это письмо. А на следующий день? на следующий день у этого же консьержа она спровадила меня. Вот ее второе письмо, две недели спустя.

“ Месье,

я глубоко благодарна Вам за услугу, которую Вы столь учтиво... ”

Я вернулся на улицу Стивенс. Если уж что-то предпринимаешь, то негоже неожиданно отказываться ; я делал некоторые шаги, оставлял чаевые, писал письма ; но я не мог на этом остановиться, все бросить, перестать думать. Тогда ее горничной была Луиза ; сколько луидоров я был вынужден дать этой толстухе! За две недели отсутствия Леи я не видел на улице Стивенс никого, кроме великолепной Луизы. А потом эта история ; мадемуазель д’Арсе провалилась где-то в Шампани, не знаю даже где, без денег ; утром я получил шестьсот франков от отца ; сработал инстинкт ; желание удивить, ослепить, быть чудесным ; короче, безумие ; отдать таким образом триста франков ; женщине, которую видел дважды, и то мельком, той, которая выставила тебя за дверь ; жест красивый, ничего не скажешь, но он связал меня по рукам и ногам. Тогда-то она и написала второе письмо.

“ ...Я глубоко благодарна Вам за услугу, которую Вы столь учтиво мне оказали. Если бы я узнала раньше, что именно Вы являетесь моим благодетелем, я бы сразу же отблагодарила Вас ”.

Она сперва написала “ раньше ”, а потом переправила на “ сразу же ”.

“ ...Но мне сообщили о Вашей доброте только недавно. Спешу вам сказать, что я возвращаюсь в Париж в среду вечером и что, если Вы будете так добры нанести мне визит в четверг во второй половине дня, ближе к четырем часам, я буду Вам очень рада. В предвкушении скорой встречи, крепко жму Вашу руку.

Лея д’Арсе ”.

Мне тогда пришла в голову мысль записать в блокнот, день за днем, в виде резюме, продолжение моих отношений с этой женщиной ; зря я бросил эту затею ; это было бы интересно ; но и оставшаяся летопись трех недель любопытна ; тех самых недель после возвращения Леи в Париж, трех первых недель нашей связи ; началось это на следующий день после ее приезда.

Четверг, 27 января : — Четыре часа ; я еду на улицу Стивенс ; Лея принимает меня ; белое платье ; она рассказывает мне о своих заботах, квартира до сих пор не оплачена ; я предлагаю привезти ей в полночь двести франков ; договорились.

Полночь ; она возвращается из театра со своей матерью ; принимает меня в своей комнате ; сперва не очень любезна ; даю ей двести франков ; она не хочет, чтобы я остался ; плохое самочувствие ; становится любезней... ”

В самом деле, раз уж начал, надо было продолжать ; я к тому же имел повод думать, что этот новый, этот последний дар разрешит все трудности, я не мог ни действовать иначе, ни отказать, тем самым сведя на нет эффект от моих первых пожертвований.

Пятница, 28 января : — Отправляю белую сирень.

Суббота, 29 января : — Кажется, видел ее в экипаже на улице Мартир ; приезжаю на улицу Стивенс ; Луиза говорит мне, что она уехала ужинать ; обещаю прийти на следующий день в час дня.

Воскресенье, 30 января : — Час дня, улица Стивенс ; Луиза говорит мне, что она на несколько дней уехала в деревню ; по настоянию матери ; ее держат в большой строгости ; я выказываю недовольство ; говорю, что уезжаю из Парижа на неделю ; справляюсь о ренте, которую раньше платил консул ; пятьсот франков в месяц плюс туалеты и подарки.

С 31 января по 12 февраля : — Путешествие в Бельгию.

5 февраля : — Пишу.

9 : — Ответ.

10 : — Пишу второе письмо... ”

Обрывки двух моих писем и ее ответ. Вот мое первое письмо :

“ Я надеялся, что в понедельник мне не придется уйти, так и не пожав вашу руку... ”

И так далее ; ничего интересного. А! ее ответ.

“ Я была очень тронута Вашими нежными словами. Я верю, что они искренни!.. Я показалась Вам грустной в Ваш последний визит ; так оно и есть. Возможно, Вы отметили во мне некоторое смятение. Я не решилась Вам сказать, что в данный момент я переживаю самые тяжелые обстоятельства, которые не оставляют меня в покое ни днем, ни ночью. У меня есть серьезные обязательства, и мне необходимо почувствовать себя свободной от них, чтобы вновь обрести себя и быть в Вашем распоряжении. У меня, к сожалению, совершенно нет личной независимости, только тяжелое бремя, которое приходится нести ; в то самое время, когда мое сердце тянется к Вашему, я достаточно честна, чтобы далее не скрывать от Вас свое положение, не зная Вашего и не имея представления о тех жертвах, которые Вы могли бы совершить в дальнейшем для того, чтобы вызволить меня из тяжкой западни, в которой я нахожусь. Теперь судите сами, можете ли Вы быть тем другом, на которого я могу безоговорочно рассчитывать ; или считайте это признание не имевшим места и забудьте меня навсегда.

Лея д’Арсе ”.

Мое второе письмо :

10 февраля 1887.

Мой дорогой друг,

спешу заверить вас, что я признателен Вам за Вашу откровенность... ”

Я ответил ей, что я могу помочь, но что я слегка напуган масштабом ее затруднений... Эти два первых письма были достаточно приличны и хорошо написаны.

Продолжим.

Воскресение, 13 февраля : — Я еду на улицу Стивенс ; Луиза говорит мне, что Лея больна и лежит в постели ; отказалась лечиться и все такое ; до завтра.

Понедельник, 14 февраля : — Час тридцать, улица Стивенс ; Лея принимает меня ; голубое платье ; я остаюсь на час ; я расспрашиваю о ее проблемах ; предлагаю принести ей десять луидоров ; она соглашается на одиннадцать часов при условии, что я уйду в час ночи, из-за ее матери.

Вечер, одиннадцать часов ; она принимает меня в столовой ; ее мать пригласила подруг, не предупредив ее ; я не могу остаться ; она убеждает меня, что она здесь ни при чем, умоляет не сердиться на нее ; в другой раз, обещает она ; она как никогда учтива ; долгие объятья ; покидаю ее по истечении десяти минут ; оставляю ей обещанные десять луидоров ; свидание в среду.

Среда, 16 февраля : — Улица Стивенс, два часа ; она собиралась уходить ; держит меня полчаса в своей комнате ; надевает шляпу и пальто ; думаем поехать завтра или послезавтра ужинать вместе.

Четверг, 17 : — Час, улица Стивенса ; я остаюсь на полтора часа ; пью с ней кофе ; уличный певец ; мы танцуем ; ее юбки в беспорядке ; она выходит, чтобы их поправить ; звонок в дверь ; она возвращается ; говорит, что это угольщик требует денег ; небольшое объяснение ; я хочу ей помочь, но ставлю условие ; свидание завтра в девять часов вечера ; говорит, что если она не может быть уверена во мне, то ничего не поделаешь.

Пятница, 18 : — Девять часов вечера ; Луиза одна ; Лея, должно быть, ужинает в городе ; вернется очень поздно ; письмо для меня ”.

Вот это письмо.

18 февраля.

Я сожалею о том, что не могу быть дома сегодня вечером. Положение, в котором я нахожусь и которое Вам известно, не оставляет мне никакой независимости ; я бы осталась, если бы могла рассчитывать на то, что Вы мне обещали ; но мне непременно нужно выйти из этого неприятного положения сегодня же. Могу ли я рассчитывать на Вашу добрую волю, да или нет? Если, как мне кажется, Вы дали мне слово, передайте Луизе то, что Вы передали бы мне самой, и в воскресенье в час дня я отблагодарю Вас ”.

Эта непостижимая девушка избегает меня, потому что думает, что ей я ничего не дам, и хочет, чтобы я что-то дал ее горничной.

Наведем порядок в этих письмах.

Пятница, 18 : — Девять часов... Лея, должно быть, ужинает в городе... письмо для меня... ”

Вот оно.

“ ...Я отказываюсь от любых денег ; мольбы Луизы ; обещания ; Луиза просит меня подумать хотя бы о ней ; у нее есть дочь, которая работает няней в Отейе, и она ждет жалования, чтобы с опозданием оплатить ее пансион ; она мне рассказывает, что Лея несчастна. Я решительно заявляю, что Лея издевается надо мной, что я не дам больше ни су, пока она не сдержит свое слово. Я ухожу, оставляя Луизе двадцать франков ”.

Здесь мой дневник прерывается ; как жаль! ведь это только начало. На другой день, в субботу? В субботу Лея решила пожаловать мне свою благосклонность ; во второй половине дня, насколько я помню, славным солнечным днем ; я дал ей двести франков, в которых она нуждалась ; кругленькая получилась сумма ради одного поцелуя ; в том-то и трудность : однажды попавшись на цепь, разом оборвать ее ; и потом начать все то же самое с другой такой же женщиной, и так до бесконечности ; было необходимо, чтобы именно эта цепь завершилась успехом ; вот и стоишь на своем ; я верно поступил. Она позаботилась о том, чтобы запереть дверь в гостиную на ключ ; у меня было только двести пять франков ; вечером я послал ей розы ; я тогда впервые побывал у Хансена-Хардуана ; у них там симпатичная продавщица, с таким выражением лица, будто она смеется надо всем на свете ; я скоро вернусь туда купить цветов ; удивительная девушка, эта флористка.

“ Дорогой друг,

непременно нужно, чтобы Вы пришли... ”

Свидание.

“ Сожалею, что завтра не смогу быть дома... ”

“ я должна пройти пробы... ”

“ приходите в понедельник в четыре часа... ”

“ несколько мгновений вместе... ”

Другое :

“ Из-за положения, в котором я нахожусь, я в очередной раз не могу быть свободной, как бы мне того ни хотелось... ”

“ множество неприятностей.... ”

“ нужно выйти из этого тупика... ”

Черт побери ; мое письмо-ультиматум :

28 февраля... ”

Да, это оно ; ужасное письмо!.. Из-за него все пропало ; как я мог его написать? увы, все мое поведение в течение месяца к тому и вело ; зачем я написал это письмо?

“ Мой дорогой друг,

я объяснил Вам, что вы можете положиться на меня, но только в несколько ограниченной мере. Если бы я располагал большими ресурсами, я бы обеспечил Вас всем необходимым для ведения домашних расходов. Впрочем, простите, что Ваши ожидания меня удивляют — ожидания... довольно-таки приличного денежного пожертвования. То, что я совершил, — ничто в сравнении с тем, что хотел бы сделать ; но неужели Вы думаете, что это только шутка? Вы сами, в эти два месяца, что Вы сделали с Вашей стороны? Ваши обещания предвещали нечто большее, чем один-единственный час однажды вечером. Завтра я смогу быть у Вас только в пять часов ; будьте так любезны оставить мне записку, могу ли я вернуться вечером. В этом случае можете на меня рассчитывать. До встречи, и будьте уверены... ”

— “ Вторник, утро.

Тронута Вашими добрыми словами! Сожалею, что Вы не сможете прийти завтра в час ; буду ждать Вас до двух. Вы знаете, что мне необходимо соблюдать осторожность ; вдобавок, у меня на службе состоит персона, которую я не могу оставить. Мне нужно сто пятьдесят франков к завтрашнему вечеру, чтобы ее уволить ; как только я от нее избавлюсь, я буду более свободна в своих действиях. Сами видите, в каком я положении. Постарайтесь отправить мне эту скромную сумму завтра, и Вы увидите и оцените сами срочность этого поступка. Значит, до завтра, когда благодаря Вам так или иначе решится моя судьба ; по-прежнему Ваша ”.

— “ Вторник, два часа.

Мой дорогой друг,

получил Вашу записку по возвращении домой. Вы были недовольны тем, что я вчера написал? Когда я писал Вам, сердце мое смертельно сжималось. Но согласитесь, что Вы очень дурно поступили со мной ; не Вы ли вынудили меня играть в злодея? Уверяю Вас, что это доводит меня до отчаяния. Я полагал, что Вы меня хоть немного любите ; я понял, что эта мечта была безумием, и я сказал себе : ну что ж, поступим так же, как другие!.. Послушайте ; забудьте и простите меня. Я приду сегодня же вечером ; будьте добры, не спроваживайте меня ; я, в свою очередь, принесу то, что Вам нужно. Оставим в прошлом эти злые огорчения ; Вы видите, что я Вас обожаю... ”

Вечером, в девять часов, ее не было дома ; она получила мое письмо ; она не оставила ответа. Теперь она могла делать что угодно! Угрожать ей, сердиться, а потом просить прощения!.. Увы! и она могла бы любить меня, если бы я смог заставить меня любить!..

“ Вторник, первое марта, одиннадцать часов вечера ”.

Вот что я хотел ей сказать ; я зашел слишком далеко ; и теперь, наедине с самим собой, я хотел зафиксировать то, что сказал бы ей на другой день, если бы она меня приняла.

“ Вторник, первое марта, одиннадцать часов вечера.

Как только я окажусь в ее комнате, сжимая ее в объятьях, я скажу ей : — Вы не верите, что я люблю вас? — О, пусть все то, что я сделаю, благотворно падет на ее бедную душу!.. ”

Вечер, когда я написал это, был тем самым вечером, когда я встретил на бульваре эту девушку с большими смутными глазами, которая шагала в своем жалком рабочем костюме, обессиленная, под голыми деревьями в прохладе светлого мартовского вечера ; я прошел мимо нее ; она взглянула, усталая и слабая ; устало, ни жеста, мутным взглядом ; и я подумал о другой, такой прекрасной, такой любимой ; бедная, бедная душа, такая болезненная душа!.. Здесь жгли дрова ; снаружи — чистое небо, сухое и светлое ; ни ветерка ; глубокое, такое далекое небо ; ясный воздух, и все вещи стремятся ввысь ; здесь тихое тепло огня, одиночество и воспоминания.

“ ...Вы не верите, что я люблю Вас? — О, пусть все то, что я сделаю, благотворно падет на ее бедную душу! — Друг мой, я размышлял о том, что происходит между нами ; я безумно желал Вас ; пусть это безумие будет моим оправданием ; я принуждал Вас ; я умоляю Вас о прощении. Я мог бы остаться здесь сегодня ночью, моя дорогая... Прощайте! Вы любимы ; я возвращаю Вам ваше тело и покидаю Вас, потому что люблю. — И я возьму ее голову в свои ладони, посмотрю ей в глаза и поцелую в губы. — Прощайте ”.

Да, эти слова и никаких дурных побуждений. Так и не выдалось случая сказать их.

“ Мой дорогой друг, мне непременно нужно Вас видеть. Жду Вас сегодня вечером в десять часов. Остаюсь Вашей. Лея ”.

Что еще было тем вечером?.. Тем вечером, когда она заболела? конечно ; я провел ночь, ухаживая за ней. Как она была разбита, помята и обессилена, измучена! я долго ждал ее ; она появилась совершенно убитая ; она легла, и я остался у ее постели ; мы ставили ей на лоб компрессы ; она отпустила горничную ; я ухаживал за ней ; так я провел ночь, в кресле ; она, безмолвная и неподвижная, ослабевшая ; я, в сонной грусти и жалости. Утром она очнулась ; я раздвинул шторы ; было восемь часов ; она улыбнулась. Самый прекрасный период моей любви, да, самый дорогой. Во второй половине дня она встала на ноги ; четверть часа мы провели вместе ; а на следующий день? уже на следующий день она была так неприятно радостна, смеялась, пела, кричала.

“ Лея д’Арсе доставит себе удовольствие пойти завтра в Оперу с месье Даниэлем Принсом. Тысяча приветов ”.

Она была хороша тем вечером в Опере в своем розовом платье из сатина, в белых туфлях ; Шавен не мог не признать, что она была хороша ; Шавен, который никогда не разделяет чужое мнение. И на вечере в Одеоне ; играли трагедию ; “ Андромаху ” ; Лея хотела послушать дебютантку, не помню, кого именно ; странный каприз ; мы ужинали у Фуайо ; она заказала утку-мандаринку ; я сглупил и не оставил достаточно чаевых ; но Лея не заметила ; не важно, я был не прав ; через окно, выходящее на Люксембургский сад, мы видели, как мимо проходят студенты ; она была облачена в невозмутимое достоинство, никогда не покидающее ее на публике, и в платье из велюра, а на голове у нее красовалась шляпа, покрытая стеклярусом и украшенная красным пером. Каждый вечер я провожал ее до дома и, попрощавшись, уходил ; это было прекрасно ; раз или два она хотела оставить меня на выходе из экипажа ; но я всегда настаивал и поднимался минут на десять ; теперь это вошло в привычку ; так хорошо беседовать в ее комнате. Письмо с баронской короной от Луизы :

“ Месье,

месье Принс, вы просили сообщить, если мадемуазель окажется в затруднении. Спешу сказать вам, что мадмуазель сейчас в большой беде. Нам недостает ста сорока франков на мебель. Она все время плачет, потому что ей сказали, что, если до завтрашнего вечера сумма не будет выплачена, они заберут все, и она говорит, что если до этого дойдет, она не знает, что сделает. Я говорила с ней о Вас, но она сказала, что Вы больше ничего не можете для нее сделать. Я пообещала ей пойти сообщить Вам о ее положении, но поскольку я знаю, что Вас трудно застать на месте, я решила написать Вам, не сказав мадемуазель ; и, если нам посчастливится и Вы придете нам на помощь, умоляю Вас ничего не говорить ей об этом письме, потому что она мне это запретила после того, что вы сказали ей в воскресение. Простите меня, месье. Остаюсь преданной Вам. Луиза ”.

Записка от Леи :

“ Благодарит месье Принса за очаровательный букет и просит его прийти проведать ее завтра, в понедельник, в час пополудни ”.

Дальше ; письмо.

“ Дорогой Даниэль, я снова решилась прибегнуть к Вашей помощи и молю Вас одолжить мне незначительную сумму в сорок или пятьдесят франков, которая мне нужна непременно к завтрашнему дню. Было бы очень мило с Вашей стороны занести деньги лично. Благодарю Вас заранее и дружески жму Вашу руку ”.

Дальше ; записка.

“ Лея д’Арсе тысячекратно просит прощения у своего друга Даниэля Принса ; она слишком поздно получила его письмо, чтобы прийти по его приглашению, и она назначит день, когда будет счастлива видеть его в самое ближайшее время ”.

Еще.

“ Лея д’Арсе была бы счастлива ужинать этим вечером с месье Принсом и будет ждать его в семь часов ”.

А! целое письмо, восьмидневной давности, письмо о драгоценностях.

“ Дорогой друг,

мне непременно нужно от Вас двести франков, чтобы спасти мои драгоценности или, по крайней мере, ту сумму, на которую они заложены. Если Вы будете так добры и окажете мне эту услугу, Вы доставите большое удовольствие Вашему милому другу Лее, которая не могла бы без огорчения смотреть, как распродают ее бедные драгоценности. Продажа назначена на послезавтра, то есть на вторник, и во второй половине дня они непременно пропадут, если сумма не будет доставлена в контору ; мне только что прислали уведомление. Будьте добры ко мне, и я буду еще более мила с моим единственным истинным другом, который мне так дорог. Мари придет завтра в одиннадцать часов, чтобы узнать о Вашем решении ”.

Это было досадно, драгоценности были заложены только на сто двадцать франков, и оставалось еще пятнадцать дней отсрочки ; я заплатил эти сто двадцать франков ; с тех пор она ничего не просила ; уже восемь дней ; ах, она опять чего-нибудь попросит ; не следует, однако, позволять ей слишком многое ; это становится тяжело, все эти деньги.

“ Дорогой друг, вернувшись домой, я узнала... ”

Это ее последнее письмо, позавчерашнее.

“ ...я узнала, что Вы приходили меня проведать ; но, к несчастью, меня не оказалось на месте. Чтобы застать меня наверняка, приходите завтра, в воскресенье, в час или в час тридцать, я буду у себя. До завтра, остаюсь Вашей. Лея ”.

Мы действительно встретились вчера в час ; она была сама грациозность, такая улыбчивая, даже ласковая ; а я? что, черт возьми, на меня нашло? на мгновение я слишком сильно сжал ее в своих объятьях, слишком страстно ; она взглянула на меня ; я прошептал “ Лея “ с преувеличенной нежностью ; что мне мешает вести себя так, как мне хочется? Лея казалась удивленной, не обиженной, но удивленной ; немного насмешливой, возможно ; зачем тогда все эти ласки? сама виновата ; она так красива, так соблазнительна в широких светлых тканях ; из платьев ей, наоборот, больше всего идут черные ; ее черное сатиновое платье, одноцветное и облегающее, в котором округляется недоступная грудь... Но уже почти полдесятого ; пора идти. Так и не записал то, что собираюсь сказать ; ну и ладно! так вспомню ; к тому же у меня есть бумажка месячной давности. Встаю ; шляпа ; перчатки в кармане пальто. Все в порядке? письма в ящике. Перед уходом нужно перечитать эту бумажку.

“ Как только я окажусь в ее комнате... Вы не верите, что я люблю вас?.. Я безумно желал вас ; пусть это безумие будет моим оправданием... Вас о прощении... Я мог бы остаться здесь сегодня ночью... Я возвращаю вам ваше тело... Прощайте ”.

Прощайте, прощайте, вперед. Лестница будет освещена лампой ; открываю дверь ; гашу свечи ; так ; не будем торопиться ; дверь закрыта ; спускаюсь ; перчатки ; чистые, да, ничего. Черт побери, я смогу вспомнить, я обязательно вспомню то, что я должен сказать Лее ; ничего проще, ничего естественней ; она, наконец, поймет, почему я отказываюсь от своих прав на нее, и как я люблю ее, и почему не возьму ее... Мог бы остаться здесь сегодня... друг мой, я покидаю вас... Она поймет ; ничего естественней и ничего проще... Я вспомню... Вы не верите, что я люблю вас... Я безумно желал вас... All right... Я возвращаю вам ваше тело...

 

VI

 

Черная улица, двойная прозрачная струйка фонарей ; безлюдная улица ; шумная мостовая, белая под белизной луны и ясного неба ; вдали — луна на небе ; квартал под белой луной — белый ; и с обеих сторон бесконечные здания ; немые, высокие, с большими потухшими окнами, с закрытыми железными дверьми, дома ; и в этих домах — люди? нет, тишина ; я иду один, в молчании, вдоль домов ; я шагаю ; иду ; налево улица Напль ; садовые стены ; тени листвы на серых стенах ; а там, там вдали — яркий свет, бульвар Малерб, красные и желтые огни, экипажи, экипажи и гордые кони ; неподвижно по улицам, в неподвижном спокойствии, экипажи, меж тротуаров, где мчатся толпы ; здесь — корпус нового дома, тусклые гипсовые леса ; еле видны свежеуложенные ряды камней ; я хотел бы взобраться по этим столбам, на далекую крышу ; оттуда, пожалуй, так далеко стелется город с его шумами ; мужчина спускается по улице ; рабочий ; вот он ; как одиноко, как грустно-одиноко, вдали от суеты и от жизни! и улица кончается ; улица Монсо ; снова высокие, величественные здания, и желтый свет фонарей на стенах ; что за той дверью?.. а! мужчина ; консьерж ; курит трубку, наблюдает прохожих ; никто не проходит ; только я ; толстый старый консьерж ; что ему до моего одиночества? вот и другая улица ; вдруг уменьшается, становится совсем узкой ; старые дома, известь на стенах ; дети на тротуарах, парнишки, молча сидят на асфальте ; улица Роше, и еще бульвары ; там свет, шум ; там движение ; ряды фонарей, направо, налево ; и наискосок, слева, среди деревьев — экипаж ; группа рабочих ; гудок битком набитого трамвая, две собаки позади ; освещенные окна домов ; кафе впереди, яркий свет в занавесках ; возня омнибуса совсем рядом ; молодая девушка в синем платье, румяное лицо ; толпа ; бульвар ; прочь отсюда, пойду туда ; буду среди всех этих людей ; буду там, я буду там, тот же самый, пока тот же самый, не здесь, а там, все еще я ; спереди, выше — Бют ; свет фонарей под светлым небом ; направо, вдоль стены, вдоль резервуара ; никого здесь не знаю ; они видят меня? что обо мне думают? крики играющих детей ; тяжесть колес на брусчатке ; ленивые кони ; ступени ; в толще деревьев темное небо ; монотонные шаги по асфальту ; пенье шарманки ; что-то танцевальное, вроде вальса, ритм неспешного вальса... (ноты) ... где эта шарманка? где-то позади, я слышу ее голос, крикливый и мягкий... “ ты мне милей моих индюшек ”... снова и снова... (ноты) ... в нежном пейзаже рождается нежный голос нежно влюбленных, и затаенное желание в рождении этого голоса ; и другой голос отвечает, такой же, чуть выше, растущий, нежный и выдержанный, растущий вместе с желанием ; и голос снова растет ; желание растет ; и снова наивный пейзаж, и в этих наивных сердцах монотонно, попеременно, мягко растет тревога ; простая мягкая растущая песенка и простой ритм ; в прохладной листве, под сурдинку случайных звуков, тонкий голос, растущая, крикливая, мягкая песенка, монотонная молитва, твердый ритм медленных танцев ; и возникает любовь... В чистых полях, как они ни милы мне, поля, но ты мне милее, милая ; вот они, прекрасные бледные поля и свободно бредущее стадо ; ты мне милее ; стада хороши, в прохладной листве, они блеют, стада и стаи дорогих сердцу животных ; ты мне милее ; они дороги мне, волшебные поля ; но ты мне милее, мой друг, и твои светлые глаза ; тянутся лучи света, стволы деревьев ; ты мне милее, когда ты поешь ; реки текут с тенями, вечернее небо, далекий шум ; и еще дальше — плачущий голос, простой голос, исчезающий ритм ; церковная песенка затихает ; и все-таки песни, и все еще песни, и ты мне милее ; прохладные ночные пейзажи ; чинно выстроенные деревья, шаги прохожих ; движение вокруг ; слова, бесчисленные оттенки, теплый воздух, прохладней ; в покрытые лесами горы я уйду, к лугам, под ели ; то будет бесценный жар любовных ночей ; все мы там будем ; о, чудное время, вдали от Парижа, недели и недели! но когда же?... Шум становится громче ; площадь Клиши ; скорее ; бесконечно длинные грустные стены ; плотная тень на асфальте ; теперь девушки, три девушки судачат о чем-то ; не замечают меня ; одна совсем молодая, хрупкая, наглые глаза, а какие губы! в голой комнате, смутной, высокой, голой и серой, в дневном мареве свечей, в дремотном копошении бурлящих улиц ; да, высокая тесная комната, убогое ложе, стул, стол, серые стены, животное на коленях посреди кровати, роскошные губы, вверх, вниз, и существо стонет и прерывисто дышит... Вот она, эта девушка ; болтает ; все три, на тротуаре, не замечая прохожих ; а у меня завтра лекция, занудные курсы, а через три месяца экзамен ; меня примут ; и тогда прощай вольные деньки, здравствуй бремя работы ; ладно ; теперь повсюду девушки ; кафе ; входят молодые люди ; месье напоминает моего портного ; вдруг встречу знакомого ; одному быть, конечно, лучше, свободно бродить славным вечером, просто так, по улицам ; тень листвы волной расстилается по асфальту ; порыв свежего ветра ; блеск сухих, белых тротуаров ; компания девушек, вон там, стройных, высоких, тонких и соблазнительных ; а там — дети ; сверкают фасады ; луна испарилась ; шелест вокруг ; что? смутные звуки, рваные, дружные, шелест... браво, апрель! о, прекрасный, прекрасный вечер, такой свободный, без единой мысли, такой одинокий.

 

VII

 

Но вот я и на месте, улица Стивенс, дом Леи ; вестибюль, лестница ; винтовая лестница ; третий этаж ; здесь? да, здесь ; нужно позвонить ; ботинки чистые, галстук на месте, усы в порядке ; столько нужно ей сказать, столько всего ; она, конечно, только вернулась ; будет в своем черном платье из кашемира ; какого черта я не звоню ; еще увидит меня ; звоню ; шаги внутри ; дверь открывается ; Мари.

— Мадемуазель д’Арсе дома?

— Да, месье, проходите.

Я вхожу.

— Я сообщу мадмуазель, что вы здесь.

Она мила, эта Мари. Ах, эта гостиная, эта прелестная маленькая гостиная моей дорогой Леи ; сяду, пожалуй, в кресло, к окну ; как славно расставлены цветы! а вот и букет сирени, который я посылал ; зеркало ; выгляжу я вроде ничего ; презентабельно ; честное слово, неплохо ; Лея любит мужчин с короткими волосами, как у меня, и любит брюнетов... Лея...

— Добрый вечер, — звучит ее тонкий голос.

И ее искусно-женственная улыбка, ее насмешливый мягкий взгляд, улыбка феи ; добрый вечер, тонкий прелестный голос ; и ее волосы скользят по лбу ; это она, милая Лея ; нет, не стоит целовать ей руку ; неловко получится ; просто поздороваюсь.

— Как вы, друг мой?

— Замечательно.

На ней черное сатиновое платье. Мы садимся на диван, она слева ; она откидывается на подушки, смотрит на меня ; она великолепна сегодня.

— Ну так что же вы мне расскажете? — спрашивает она.

Мне нечего ей рассказать ; хотя нет ; почему она написала не приходить в театр?

— Жаль, что не удалось зайти за вами в театр.

— Не было возможности ; мне нужно было переговорить с директором после спектакля, а его иногда приходится ждать целый вечер ; он не стесняется приходить в девять, в десять.

Не имеет смысла настаивать ; и так ясно, что она выдумывает на ходу.

— И долго вам пришлось ждать сегодня?

— Прилично ; я вернулась только десять минут назад ; со сцены я пошла прямиком в дирекцию ; там была Фанни Бланш ; она хотела увидеться с директором, еще не переодевшись ; вы знаете, что она выходит только во втором акте ; мы чуть не умерли от скуки в этой дыре! места там ровно на два стула, но Бланш занимала все пространство ; она до ужаса жирная.

— Я не понимаю, почему ей все еще дают играть травести ; она уже немолода.

— Но и не стара ; сколько ей, по-вашему, лет?

— Ну...

— Не такая уж она и старая ; не знаю ; сколько ей? сорок?

Какая она забавная, Лея, в свои двадцать лет, эта детская серьезность маленькой кокетки!

— Пойдемте прогуляться? — спрашиваю я.

— О, я так устала! не могу больше ; хочу спать.

— Что с вами такое?

— Я устала.

— Вам надоело ждать в театре.

— О нет, дело не в этом.

— Вам пришлось сидеть на этом стуле, а вы так любите двигаться ; вы и секунды не можете усидеть спокойно.

— Ладно ; смейтесь надо мной ; хотя вот уже четверть часа как я не двигалась с места.

Я поддразниваю ее.

— Сидя или стоя, вы одинаково прекрасны.

— Как мило!..

Она совершенно не ценит моего остроумия ; шутить с женщинами невозможно, и что прикажете делать? Она встает ; медленно направляется к окну ; ее хрупкое пухленькое тело колышется ; светлые пряди волос на шее ; раздвигает занавески ; выглядывает наружу. Какой мягкий диван! И со всех сторон бледноватый блеск белых стен и зеркал.

— Хорошо сегодня на улице, — говорит она. — Может, прогулка и пошла бы мне на пользу...

— Что ж, согласны?

А теперь она согласится ; не стоит радоваться заранее ; она садится на край пианино ; мы молчим. Этим вечером, в ресторане, странный мужчина, вроде адвоката. Лея листает ноты, положив одну руку на пианино ; нужно что-нибудь сказать ; а то она заскучает, она так боится сидеть с закрытым ртом ; обязательно нужно что-нибудь сказать. Наши взгляды пересеклись ; так дальше нельзя ; смех один. Ах, эти истории с ее чудовищной мамашей...

— У вас хоть немного налади

лось с вашей матерью?

— Ни капли.

Кажется, она не хочет об этом говорить ; зря я начал ; о чем же тогда?

— Не может у нас с ней ничего наладиться ; она хочет, чтобы я потакала всем ее капризам ; сами понимаете, так жить невозможно.

— Почему же вы так живете?

— Потому что у меня нет выбора.

— Как так? Если ваша мать вас раздражает, скажите ей...

— Еще чего! Она такой шум поднимет.

— В конце концов, вы у себя дома.

— Вот и нет, я не у себя дома ; в этом вся беда ; комнаты наняты на ее имя ; мебель, все принадлежит ей... А плачу за все я.

Она опирается на пианино. Я догадывался, что комнаты принадлежат матери ; что же тут поделаешь? Ничего. Она небрежно шагает к дивану ; садится ; ее платье расстилается вокруг ; печальная головка опускается на подушки ; она закидывает руки за голову.

— Ах, что за жизнь, что за жизнь! Порой даже думаю все бросить.

— Что вы такое говорите, друг мой?

— Я бы с большим удовольствием кормила индюшек в Бретани. Знал бы мой отец, что я играю в театре!

— Вы хотите уехать в Бретань кормить индюшек?

— Не пришлось бы больше себя мучить ; снова прижилась бы в семье отца ; вы не представляете, как я живу.

Я подхожу к ней ; сажусь рядом ; беру ее за руку.

— Моя бедная девочка, не говорите так ; что за мысли ; вы же знаете, что я по-настоящему люблю вас ; почему вы не хотите, чтобы я вас увез, чтобы мы были вместе ; скажите.

— Ну, ну, — грустно и ласково отвечает она, — вы с ума сошли?

— Почему это, друг мой?

Я смотрю ей в глаза ; она оперлась на подушки ; свет свечей падает на наши лица ; она ласково, грустно лежит, бледная ; я смотрю на нее ; я держу ее руки. Улыбаясь, она говорит :

— Поразительно, какие у вас длинные ресницы.

Продолжая улыбаться, она смотрит на меня.

— Бедная вы моя девочка.

Она закрывает глаза.

— Ах, как бы я хотела избавиться от всего этого! если бы только был способ покончить со всем раз и навсегда, без страданий, что-нибудь такое мгновенное ; заснуть навечно, раз уж счастье возможно только во сне.

Что ей сказать? Ни смеяться нельзя, ни принять всерьез ; какое неловкое положение. Полулежа в неподвижности, она погружается в легкую дремоту.

— Ну что ж, мадемуазель, баю-бай.

Я сжимаю ее руки в своих ладонях ; ее глаза все еще закрыты ; я медленно приближаю к себе ее руки ; она не сопротивляется ; она откидывает голову ; ах, эта злая предательская головка, которая так бессовестно играет мною ; я медленно оседаю на подушки ; привлекаю ее за талию ; прижимаю ее к себе ; ее грудь прижата к моей груди ; ее голова на моем плече ; я обвиваю руками ее талию ; она рядом со мной ; в моих объятьях ; что-то на моей щеке, на шее, да, это скользят ее волосы ; она неподвижна ; ее тело вдоль моего тела ; я чувствую ее ; я мягко сжимаю ее мягкие, нежные бедра и талию.

— Баю-бай, мадемуазель.

И низким голосом, с закрытыми глазами, после легкого вздоха она отвечает :

— Да.

Бедная, милая, нежная, она отдается в мои объятья ; отдает в них свое драгоценное тело ; лежит в своем платье, откуда вздымается ее хрупкая головка ; и вот ее талия, грудь, руки, хрупкие ладони ; эта шея, и на белой шее тонкие, золотистые, разбросанные волосы ; тонкая талия, широкие бедра, затянутые в сатин ; милый кончик ее ступни ; медленно вздымается корсаж от долгих размеренных вздохов ; вздрагивают пуговицы корсажа ; черные кружева слегка волнуются на шее ; сверкающий отсвет свечей дрожит на левой груди ; и женская жизнь течет и течет в беспрерывном движении грудей ; неподвижное тело ходит едва различимыми волнами ; округлые руки, движение тела, и шея, тонкая талия, высокие бедра округляются в неясных контурах, высшая грация нежно расслабленной плоти, текучие, смутные формы ; но юное личико неподвижно, полуоткрытые губы испускают вздох... На камине горят свечи ; вздымается пламя, белое, бледнеющее, синеватое, еще светлее ; вокруг — смутная тень смуглой листвы, неясная волна разукрашенного фарфора, а сзади — светлая волна зеркал и мирных отражений. Чудесный бал, на котором я был этой зимой, зал, полный цветов и листьев, и приглушенный свет, когда проходили две девушки, белоснежные англичанки! здесь — теплая бесчисленность вещей и моя милая ; все жарче и жарче ее неподвижное тело ; по моему телу, которого она касается, разливается жар ; почему, если она так несчастна, она не хочет ничего изменить? как нежен и приятен этот жар, какой аромат поднимается от ее тела! что это за запах? Тонкая, острая смесь запахов ; она сама смешала духи ; и этот аромат исходит от ее тела, от одежды ; исходит от ее собранных волос ; от ее губ ; она спит, бедняжка, в моих дружеских объятьях ; опьяняет меня своими духами ; этот смешанный, тонкий, интимный запах, которым она умастила свое тело, он мешается с запахом ее тела, и этот телесный запах, я узнаю его в густоте смежных цветочных ароматов ; да, ее женственность ; глубокая загадка женского пола в любви ; роскошно, ах, демонически! когда под мужским господством телесные силы освобождаются в поцелуе и поднимается острый и ужасный, и тускнеющий восторг... Ах, отведать этой радости!.. Она шевелит головой, поворачивается ; может, я сжал ее слишком сильно?.. Говорит мне в полусне :

— Что такое? ах, как я устала... который час?

— Еще не поздно, спите.

И вот она снова неподвижна, так утонченно красива, так молодо кокетлива ; ах, как печально ее существование ; сколько нужно любви тому, кто ее любит, чтобы смягчить эту горечь ; бедняжка, которая в двадцать лет переживает такое... вместе же, напротив, спать вот так, в забытьи... вдвоем, вместе ; она убеждена в моей верности, я — в ее очаровании ; и сквозь все, что есть, сообща, вдвоем, радостно... так мы пойдем этим вечером, выйдем в тенистый сад, в отголоски далекой музыки... “ ты любишь меня ” ... “ и ты меня ”...да, не будем больше говорить “ я люблю ”, но лучше “ ты любишь ”, “ ты любишь ”, и будем целовать друг друга... она спит ; я тоже засыпаю ; закрываю глаза... вот ее тело ; грудь вздымается ; и нежный, смутный аромат... дивная апрельская ночь... скоро пойдем на прогулку... свежий воздух... мы уйдем... скоро... две свечи... вон они... по бульварам... “ ты мне милей моих овечек ”... ты мне милей... эта хрупкая девочка, бесстыдные глаза, красные губы... спальня, высокий камин... комната... отец... все трое за столом, отец, мать... я... почему мать бледна? смотрит на меня... мы будем ужинать, да, в роще... горничная... принесите стол... Лея... накрывает на стол... отец... консьерж... письмо... от нее?... спасибо... волна, гул, небесный восход... и вы, навсегда единственная, первая любовь, Антония... все сверкает... вы смеетесь?.. фонари, бесконечный ряд... ох... ночь... холодная, ледяная ночь... А-а!!! черт подери!!! что? меня толкают, срывают, убивают... Ничего... ничто... спальня... Лея... Сапристи... я заснул?

— Поздравляю, друг мой... — это Лея. — Ну что ж, как вам спалось?.. — это Лея, она стоит и смеется... — Теперь вам лучше?

— А вам, моя дорогая?

Она отворачивается, смеясь ; я тоже смеюсь ; она идет в прихожую... Она, очевидно, только что проснулась, увидела, что я сплю, и высвободилась из моих объятий... Ну разве не шут гороховый? что делать? что она теперь думает? Я встаю и сажусь на табурет у пианино ; она смотрится в зеркало напротив.

— Значит, вы вчера не ложились? — весело спрашивает она.

— Кажется, ложился, мадемуазель, и спал вроде бы достаточно. Это ваше очарование меня одурманило...

— Мы пойдем гулять, не так ли? на улице так хорошо ; покатаемся часик по Елисейским Полям ; хорошо?

— С радостью.

— И надеюсь, вы не уснете.

— Нет ; вы расскажете мне что-нибудь.

— Отлично ; буду вас развлекать ; только задайте программу.

— Не будьте злюкой.

Бог свидетель, иногда приходится умолять ее разговаривать.

— Пойду надену шляпу.

Она приближается ; улыбается, видны ее белые зубы ; ее глаза блестят, чуть влажные ; ее розовые губы приоткрыты ; розовые губы с белым треугольником зубов ; ох, этот ваш очаровательный меланхоличный вид, мадемуазель! Белые и розоватые ямочки ваших щек ; ваш грациозно склоненный, меланхоличный лоб ; и еще ваши большие глаза, которые смотрят на меня.

— Моя милая, как бы я хотел, чтобы вы были счастливы!

Я притягиваю ее за руки, кладу ее голову, ее волосы себе на плечо ; обвиваю руками ее талию ; незаметно целую ее волосы ; незаметно ; какое счастье! она мягка, моя любимая, она красива и она нежна ; она хороша, моя любовь, и так чудесно любить ее!.. Она понимает голову ; она разглядывает меня внимательно и с удивлением ; поднимает руку ; делает знак молчать ; что? она прислушивается ; тихо спрашивает :

— Что с вами такое?

— Что именно?

— Вам плохо?

— Да нет же...

— У вас сердцебиение?

Она кладет руку мне на грудь слева и слушает ; действительно мое сердце бьется сильнее обычного.

— Вы уверены? — спрашивает она снова.

— Нет ; это ничего ; уверяю вас ; это вы у меня там ; ну и...

— Вы дитя... — нежно говорит она.

Она говорит это так нежно, “ вы дитя ” ; она говорит это таким спокойным голосом, таким правдивым ; ее улыбчивые глаза становятся серьезными, пока она говорит мне “ вы дитя ” ; и это исходит из сердца такой глубины, такой женственности и глубины, она говорит мне, что я дитя, и отдаляется, отдаляется, красивая и чарующая.

— Подождите меня немного, мой друг.

Она подходит к двери ; я отвечаю “ хорошо ” ; она открывает дверь.

— Надену шляпу и вернусь.

Дверь остается полуоткрыта ; я сажусь ; я жду ; я занимаю себя ожиданием, ожиданием ее.

— Я скажу Мари найти нам экипаж... Мари!

— Если хотите, я могу это сделать сам.

— Не надо ; пусть Мари.

В комнате она разговаривает с Мари ; о чем они говорят? я не слышу ; я ничего не делаю ; мне нечего делать ; завтра встреча с Риваром, в одиннадцать ; в кафе на бульваре, конечно ; когда ложишься поздно, порой сложно быть на месте в одиннадцать или десять тридцать ; лучший способ встать вовремя — не ложиться спать у себя ; здесь, например ; поскольку, в конце концов, что я здесь делаю?

— А вот и я.

Лея, у двери, на ней красная шляпка из велюра ; ступает величественно, шутливо ; я подыгрываю, наклоняюсь ; она отвечает реверансом ; шум экипажа снаружи.

— Экипаж, — говорит она. — Идемте.

— Лея, вы ничего не забыли?

— Нет ; вот мое пальто.

— Давайте сюда... Спасибо.

— Идемте.

Мы выходим ; у меня в руке подбитое мехом пальто, мягкое, теплое.

— А перчатки? На вас только одна.

— А! забыла ; она на пианино ; возьмите, будьте добры.

Говорил же я ей, что она обязательно что-нибудь забудет.

— Ну вот.

Входит Мари.

— Экипаж внизу, мадемуазель.

— Я вернусь через час, разведите огонь в спальне.

— До свидания, Мари.

Нужно старательно прощаться с Мари ; Лея спускается ; черный сатин ее платья в складках ; она спускается ; я иду следом ; ее плечи чуть движутся назад при каждом шаге ; красное перо на шляпе ходит вверх, вниз, вверх, вниз ; спускаясь, она следит за осанкой ; она медленно застегивает пуговицы на длинной черной перчатке левой руки ; она спускается ровным шагом, стройная, ступень за ступенью ; улица, бледное и красноватое освещение ; и экипаж, который застит свет своей черной массой.

— Вы не боитесь, — спрашиваю я, — что в открытом экипаже будет холодно?

— Нет ; погода славная.

— После вас...

Она садится ; я сажусь.

— Осторожно, не сядьте на мое платье. Я долго вам этого не прощу.

— Поедем со стороны Триумфальной арки?

— Да.

— Кучер, по бульвару до Триумфальной арки.

Я сажусь ; экипаж двигается с места ; Лея принимает серьезный вид пансионерки “ Комеди Франсез ”.

 

VIII

 

Экипаж виляет по улицам...

...Один в бесчисленном множестве жизней, только так отныне я держу свой курс, окончательно один среди других ; такими во мне создаются сегодня, здесь, час, жизнь ; душа, летящая к мечтам об объятьях, вот что это такое ; это мечта о женщине, мое сегодня ; это прикосновение к женской плоти, мое здесь ; я приближаюсь к женщине, это мой час ; вот куда движется моя жизнь, эта девушка этим вечером... И гудят улицы, бульвар, сдавленный шум, экипаж виляет, тряска, колеса по мостовой, светлый вечер, мы сидим в экипаже, проносится шум и тряска, вещи пролетают мимо, чудесная ночь...

— Не правда ли, — говорит Лея, — эта ночь поистине поэтична и чудесна?

Выходя из дома, она сказала своей горничной, что вернется через час и хочет, чтобы был разожжен камин ; я покатаюсь с ней, и мы поднимемся вместе ; на бульваре все больше зелени ; я поднимусь с ней вместе, останусь на пятнадцать минут и уйду, потому что так надо ; как она хороша, когда сидит, чуть откинувшись на спинку сиденья! Ее лицо то освещается, то погружается в темноту, раз за разом в дрожащей тени и в свете огней, пока экипаж продолжает движение ; вокруг фонарей так много света, затем, чуть дальше, он пропадает ; и снова ; с правой стороны света больше ; о, ее милое белое лицо, матово-белое, цвета слоновой кости, белое как снег в тени, в темноте вокруг, и раз за разом белее, светлее на свету, и тускнеет в тени, и появляется снова ; экипаж тем временем мчит по деревянной мостовой ; в складках платья я нежно касаюсь ее пальцев ; она слегка их отдергивает ; я говорю :

— Ваше лицо так гармонично в этой игре тени и света...

— Неужели? Вам так кажется? — отвечает она насмешливым, грубым тоном, в котором сквозит усталость ; зачем она так?

— Да, Лея, — нежно отвечаю я. — Вам неприятно, когда я это говорю?

— Нет, почему же, я люблю комплименты.

Надо попрекнуть ее этим словом.

— Ах, Лея! Комплименты!

Мы замолкаем ; проходят люди ; кучер вяло машет кнутом, который зигзагом рассекает воздух ; я отпускаю пальцы Леи ; она любит вести себя некрасиво, когда мы выходим вместе ; очевидно, боится показаться вульгарной ; в такие моменты с ней невозможно разговаривать, кроме как посредством всяких учтивостей ; стена резервуара ; только что я проходил здесь один ; теперь я с Леей ; она становится угрюмой ; но что ей ни скажешь, она только сердится. Черной массой, пересеченной двумя огнями, приближается трамвай.

— Вы идете в субботу на праздник Прессы? — спрашивает Лея.

— Праздник в отеле Континенталь?

— Да.

— Не знаю ; может быть ; а вы?

— Меня туда пригласили быть продавщицей.

— Вот как!

— Люси Арель организует лавочку ; вроде магазина новинок ; будут продавать все подряд.

— Я слышал об этом ; было бы славно. И вы будете за прилавком?

— Да.

— Тогда я приду.

Меньше чем сотней франков тут не отделаешься. Надо найти предлог остаться дома. Лея мне этого не простит ; а что, если предлога все-таки будет достаточно? сказать, что болен, нельзя ; нужно сослаться на что-нибудь серьезное ; ужасная скука, эти вечера! разве что взять с собой Шавена.

— Вы будете в костюме?

— Да, в костюме субретки.

— Браво.

— Я отдам в переделку мой костюм из ревю ; заменю плиссе на корсаже, которое в любом случае никуда не годилось...

Да, ее костюм субретки, розовый сатин, кружевной фартук, короткая юбка...

— Я сделаю пояс из того же сатина и пришью ленты к рукавам ; будет совсем другой костюм ; еще попробую достать новый фартук, который очень подойдет, вот увидите.

— Другой фартук?

— Со старого я сняла кружева ; они никуда не годились ; вам не кажется, что будет хорошо смотреться валансьенское кружево?

— Я в этом уверен.

Она улыбается своим мыслям ; не думает ли она, случаем, попросить у меня...

— И кроме того, — улыбается она, — это не будет дорого стоить ; валансьенское кружево можно купить по пятнадцать франков за метр, трех метров хватит с лихвой.

Понятно ; придется платить за кружева ; но на праздник не поеду.

— Хорошая идея, Лея ; если вам нужно только немного кружев и если я могу быть вам полезен, то прошу вас...

— Благодарю ; я была бы рада.

Еще четыре или пять луидоров ; эти пятнадцать франков за метр превратятся как минимум в двадцать или тридцать ; но черт меня возьми, если я приду туда в субботу ; надо поговорить о чем-нибудь другом ; и не показывать, что мне досадно.

— Ваш костюм из ревю был очень мил ; он обязательно произведет впечатление.

— Не правда ли?

— Кроме того, на этих праздниках всегда полно народу.

— Да.

— Вы уже знаете, что будет много народу?

— Нет, понятия не имею.

— А!

— Откуда мне знать?

— Вам могли бы сказать... Кроме лавочки Люси Арель, других не будет?

— Это будет очень большая лавка.

— Забавная идея, установить магазин новинок ; у вас точно будет успех...

Ничего не отвечает ; снова этот ее равнодушный вид ; что ей сказать?

— Такого, по-моему, еще не бывало.

Она молчит ; даже глаза прикрыла.

— Вы будете очаровательны в этом костюме ; только цены заламывать особенно не стоит. Что вы вообще там будете продавать? Слишком любезной быть тоже не стоит, вы же знаете, что я буду ревновать.

Она насмешливо улыбается, еле заметно. Как пошлы эти мои шутки. Может быть, вернуться?

— Становится холодно, — говорит Лея.

Делает вид, что не слышала то, что я сказал.

— Вам холодно, Лея! Не хотите ли вернуться?

— Нет, пока нет.

Черные деревья, решетки, синие отсветы ; парк Монсо ; за решеткой, под деревьями — аллеи ; хорошо бы прогуляться ; предложить ей?

— Лея, не хотите ли пройтись пешком? если вам холодно...

— Нет ; мне не холодно ; останемся здесь.

Ну и ладно ; она явно не хочет ни говорить ничего, ни делать ; вечер прохладный ; еще простудится.

— Лея, пожалуйста, накиньте ваше пальто.

Она приподнимается ; протягивает руку ; накидываю ей пальто ; у нее покорный вид, будто я ее заставляю. Ну разве так не лучше? и до чего красива в мехах! Ее шея укутана в мех ; из мехов выглядывают руки в черных перчатках ; если бы она хотела быть милой, как она могла быть мила! она очаровательна, неподвижна, будто затеряна в тканях, ее белое лицо будто возникает из бархата, шелков и меха ; если бы Дерье видели ее! забавно было бы, если бы какой-нибудь приятель прошел мимо ; лучше не придумаешь, как если бы Дерье увидели меня с ней ; они настоящие модники, но что за наваждение — эти туфли с квадратными носами? и де Ривар, если бы он меня встретил, вот бы удивился! Завтра утром, наливая себе хорошего вина, он бы подтрунивал надо мной ; он бы завидовал, а значит, уважал ; надо как-нибудь позвать его на ужин ; поедем в Цирк ; нет, повезу его в Нувоте ; будет возможность к слову упомянуть мою историю с Леей. Надо все-таки поговорить с Леей ; когда она так молчит, я не знаю, что ей сказать ; одна и та же тема сегодня ей интересна, а завтра скучна ; она капризней некуда ; о чем с ней говорить? о ее театре? скука немыслимая ; но хоть что-то.

— Скоро ли начнутся ваши репетиции?

— Не думаю.

— Почему же?

— Спектакль все еще собирает достаточно денег.

— Вы уже знаете что-нибудь о новой пьесе?

— Нет.

— Вы, кажется, появляетесь только в третьем акте?

— Мне намного больше нравится выходить только в одном акте.

— Неужели?

— Я не понимаю тех, кто хочет появляться в каждом акте, не имея главной роли. В прошлом году Мануэле очень удались куплеты в последнем акте ; а Дарвийи, например, намного талантливей и симпатичней Мануэлы ; поскольку, в конечном счете, в ней нет ничего выдающегося, в Мануэле ; доказательством тому ее игра весь этот год ; правда, пьеса такая глупая! Так вот, хоть Дарвийи на сцене чуть не полпьесы, все равно она совершенно незаметна.

— Она сама виновата ; не сказать, чтобы она особо блистала.

— Она очень хорошо играет, у нее очень красивый голос, и она намного лучше всех этих мелких фигуранток ; они просто смешны, в конце концов, эти девицы ; вы все говорите об артистах, о пении, об искусстве, а когда перед вами играет настоящий актер, вы того даже не замечаете.

Нужно остановить ее каким-нибудь комплиментом.

— Но, друг мой, мне кажется, что ежевечерние аплодисменты в ваш адрес говорят об обратном.

Она замолкает ; она не обижена ; такие комплименты трогают чувствительную струну и всегда достигают цели.

— Смотрите, — указывает Лея, — вон та женщина в светлом платье, на другой стороне улицы ; как можно выходить в этом в такую погоду!

С другой стороны бульвара — изящно одетая женщина в светлом платье.

— И правда, забавно ; хотя платье очень даже ничего.

— Но в такую погоду!

Она удивленно смотрит на меня с полуулыбкой.

— Да, это действительно не очень принято.

— Вот именно.

Она не понимает, моя бедная Лея, что я смеюсь над ней и что она смешна ; порой на нее находит это необоснованное удивление и негодование ; она все еще не опомнилась от этой истории с Жаком.

— Сегодня на улицах почти никого, — говорит она.

— Хотя такой прекрасный вечер!

— Да, но немного прохладный.

— Уверен, что вам холодно ; п

очему вы не хотите вернуться?

— Да нет же, мне не холодно.

Она упрямится ; ей холодно ; не хочет этого признать ; до чего непонятны женщины! становится все холоднее ; в деревьях гуляет сильный ветер ; а вот и площадь Терн ; мы в жизни не доедем до Елисейских Полей ; на бульваре никого ; улицы до ужаса грустны ; если мы поедем до Елисейских Полей, то не вернемся раньше полуночи или часа.

— Холодно, — говорит Лея. — Вернемся, если хотите.

Ну наконец!

— Кучер, назад ; улица Стивенс ; четырнадцать.

Кучер останавливается ; экипаж делает поворот ; лошадь напрягается под натянутыми вожжами ; едем ; снова рысью ; лошадиная рысь и тряска экипажа ; и монотонное движение ; звонкий щелчок хлыста ; с нами равняется другой экипаж ; обгоняет нас ; почему мы едем так медленно? два глубоких старика на тротуаре ; шум колес ; легкое покачивание ; снова парк Монсо, ротонда ; приедем через четверть часа ; что скажет Лея? я поднимусь с ней ; нужно подняться с ней ; мы войдем в комнату ; пустит ли она меня? в прошлый раз она хотела, чтобы я немедленно ушел ; да, но обычно я жду до тех пор, пока она не начнет переодеваться ; когда мы подъедем к двери, нужно будет из вежливости спросить, могу ли я ее проводить ; она выйдет первой ; она справа, значит, она будет со стороны тротуара ; по крайней мере, она должна разрешить мне проводить ее в комнату ; а что она скажет потом? позволит, наконец, остаться? нет, не может такого быть ; да я и не хочу ; четверть часа в комнате, пока она снимет пальто и шляпу ; так лучше всего ; но вдруг захочет, чтобы я остался! она думает, наверное, что рано или поздно ей придется это сделать, хоть раз ; сегодня она вроде бы освободила себе вечер ; если бы сегодня! если бы не сегодня! надо в конце концов, чтобы она приняла решение ; не воображает же она, что я собираюсь вечно довольствоваться платоническими шалостями ; я не заявлял о таком намерении ; пусть не думает, что может заставить меня терпеть все, не получая ничего ; ох, сколько проблем! приближается длинная цепь фонарей ; другие экипажи ; бульвар Малерб ; мы все ближе ; с чего бы ей согласиться сегодня, если не согласилась вчера? уже столько времени ей удается мило спроваживать меня ; но я ничего и не просил ; я не делал вид, что чего-то прошу ; так что же, ей надо было просить самой? вот было бы прекрасно, если бы она, она сама однажды захотела! Вот она, рядом со мной, неподвижная ; увы! как далека эта надежда! неподвижна, равнодушна и обычна, вот она ; вяло смотрит перед собой ; прячет руки в пальто : эти ее открытые глаза без всякого выражения ; мы без устали едем сквозь тихую ночь ; высокие и полусумрачные дома с яркими красными окнами ; слева деревья ; размеренная рысь по мостовой ; бело-серая лошадь мерно перебирает ногами ; здесь — она, молчаливая и неподвижная, явно грезит, она, безразличная, обычная, неподвижная, неподвижная и не любящая ; о, когда же наступит тот день, когда же она отдастся, если вот он, белый женский силуэт, совершенно лишенный любви! но разве не родится в глубине этой кроткой, неведомой души хотя бы простой дружбы? Моя неизменная преданность не могла же не тронуть ее совершенно ; любовь проникает в любимое сердце ; желание зовет и влечет ; это магнит, любовь ; почему не родиться чувству в глубине ее существа, почему не вырасти, не стать любовью? Сегодня, если ее губы так же молчаливы, как глаза, то это потому, что дружба прорастает вдали от губ и глаз, в глубине ее сердца ; убаюкаем же себя моим желанием, моей химерой ; однажды она меня полюбит, дитя, сидящее здесь телом к телу со мной ; такое хрупкое, беззаботное дитя возле меня, прохладной ночью, отдается своей грезе о безмыслии, под небом, усеянным звездами. По туманным дорогам, по дорогам без горизонта, в покачивании сонной езды и под низким и гармоничным стуком колес, все дальше по улицам едет счастливый экипаж, где мы вдвоем... я с любовью говорю Лее, только чтобы прервать вечернюю тишь, я говорю :

— Друг мой, о чем вы задумались?

Она обращает ко мне блеклый взгляд, будто лишенный мысли ; она молчит ; экипаж подпрыгивает на мостовой ; Лея молча смотрит перед собой ; она не задумалась, она не думает ; о чем вы задумались? ни о чем ; о чем вы задумались? я не знаю ; о чем вы задумались? я не могу ; о чем вы задумались? ни о чем, я не могу, я не знаю, я не задумываюсь и не думаю ; увы! увы! я не стану предметом твоих дум, и вечно ты будешь без движения и без любви ; она вяло смотрит перед собой ; светлое небо, уже не такое светлое, все еще мерцает ; экипаж блуждает между рядами деревьев ; вздымается сутулый серый силуэт старого кучера ; раздается голос Леи :

— Лишь бы Мари не забыла про огонь!

— Вам холодно, Лея.

— Немножко.

— Прижмитесь ко мне.

Она легонько прижимается ко мне, улыбается, склонив голову.

— Ну вот, — говорю я, — так вы согреетесь.

— Да, с одного боку.

— Так прижмитесь сильнее.

— Да успокойтесь же вы!

Она слабо ворчит на меня ; мы на виду ; нужно держать себя ; да, на нас смотрят ; кто этот элегантный господин, который идет навстречу и разглядывает нас? что это он на нас уставился? прошел ; тоска какая ; проходит мимо экипажа ; посмотрим, не обернется ли ; нет, не обернулся ; чего он хотел? Лея его видела? вроде бы нет ; этот господин знает Лею ; наверняка ревнует ; этот малый завидует мне ; еще бы, не каждый ездит на полуночные прогулки с Леей д’Арсе ; далеко он отошел? нет, вон он ; а, оборачивается, оборачивается! еще чего, дружок, мечтать не вредно.

— Вот и площадь Бланш, Лея ; скоро будем у вас.

Щелчок хлыста ; экипаж едет по мостовой.

— Смотрите-ка, Лея ; этот дом, похоже, сносят.

— Что это за здание? Кафе?

Но мы все ближе... я сказал “ у вас ” ; у нее ; значит, решающий момент?.. глупо так волноваться, так внезапно и без причины ; со мной рядом самая красивая девушка ; я только что ездил с ней на прогулку ; я поднимусь к ней домой ; что мне еще надо? Этот господин, должно быть, рассердился до чертиков ; я самый везучий из мужчин... Ах, смертельная, смертельная тоска! я схожу с ума ; разве я не счастлив, не должен быть?.. Уже площадь Пигаль ; и этот кучер гонит во всю прыть ; пассаж Стивенс ; еще минута — и дверь ; Боже, Боже, что она скажет? что она сделает? что я сделаю! кучер тормозит, поворачивает ; она опять спровадит меня ; ах, ее дом, ее комната... экипаж останавливается ; Лея встает, выходит ; эта тревога невыносима ; мой бедный друг, захочет ли она наконец? Лея! Она спустилась... что?..

— Вы что же, не собираетесь платить кучеру?

В самом деле, я не плачу кучеру ; извиняюсь ; два франка пятьдесят ; вот... Лея звонит в дверь... я пропал ; о, умоляю вас!..

— Вы разрешите мне вас проводить?

— Если хотите.

Черт подери! наконец-то... экипаж уезжает... черт возьми, вперед... сколько времени? еще нет полуночи ; у нас есть время ; когда я возвращаюсь поздно, консьерж заставляет меня по полчаса ждать у дверей ; невыносимо.

 

IX

 

Лея идет впереди ; мы поднимаемся ; наши тени вдоль бледных стен ; сколько при мне денег? В бумажнике было пятьдесят франков, в кошельке четыре луидора ; сколько будет пятьдесят плюс восемьдесят, сто тридцать франков ; дома есть еще ; в любом случае в конце месяца придется несладко ; Лее нужно умерить свой аппетит ; ладно, поднимаемся ; пришли ; дверь открыта ; Мари.

— Добрый вечер, Мари.

— Добрый вечер, месье.

Лея :

— Вы не забыли про огонь, Мари?

— Нет, мадемуазель ; если вы войдете в спальню...

В глубине коридора дверь в туалетную комнату ; за ней спальня ; Лея беспечно идет вперед, со своей милой беспечностью ; идти за ней? ждать, когда она скажет? она вроде как забыла ; но что, если она меня отвадит? тем хуже, в коридоре оставаться еще глупее ; я вхожу ; пусть ворчит на меня, если захочет ; я пересекаю туалетную комнату, дверь в спальню ; в спальне мерцает огонь ; с потолка светит ночник ; и две свечи на маленьком столике ; Лея садится к огню ; белый алебастровый свет ночника, ярко-красный огонь в камине непрерывно вздымается и дрожит ; в кресле, совсем рядом, молодая девушка ; она греется, все еще в шляпе и перчатках, неподвижна, в тени ; и мерцает, вздымаясь, огонь двух свечей ; золотые, темные отблески пламени падают на ее платье ; хорошее, мягкое тепло.

— Вам холодно, не так ли, Лея?

А еще не хотела возвращаться, упрямица.

— Лучше снимите пальто и шляпу.

Она остается у огня, в тени, освещенной огнем, в кресле ; теперь она будет упрямо жариться у камина? Но она встает, быстро, быстро встает ; и говорит резким голосом :

— Да, здесь слишком жарко.

Она снимает шляпу, бросает ее на кровать ; поправляет волосы ; снимает перчатки, кидает и их на кровать ; я опираюсь спиной о камин ; она расстегивает пальто ; я порываюсь помочь ей.

— Спасибо, Мари мне поможет.

Мари помогает ей ; я возвращаюсь к камину ; Мари уносит пальто ; огонь греет мои голени ; Лея поворачивается, улыбается.

— Ну а вы, так и останетесь в застегнутом пальто, в шляпе?

Чего она хочет? чтобы я снял пальто? зачем? остаться? неужели?.. я ответил что-то... все улыбается...

— Если вы позволите... — говорю я.

Медленно, покачивая бедрами, она медленно поворачивается к зеркальному шкафу напротив камина ; я кладу шляпу и пальто на стул возле окна ; шляпу на пальто ; Лея поправляет перед зеркалом оборки корсажа на талии и черную ленту на шее ; я стою, опершись о стену, о задернутую штору ; в зеркале я вижу ее хорошенькое личико и милые гримасы, ее тело, местами скрытое, местами подчеркнутое одеждой ; в этом прелесть моды наших дней, которая умеет и прятать, и выставлять напоказ женские формы ; она приближается ко мне чарующей кошачьей походкой, и волосы скользят по ее матовому лбу ; это то, о чем я думаю? это будет сегодня? она сказала снять пальто ; так что же? я делаю шаг ей навстречу ; мы замираем ; о, сколько нежности в ее взгляде! значит, победа! значит, все-таки сегодня? она ласково шепчет :

— Будьте так добры, подождите меня в гостиной, всего пять минут.

— Да, конечно, как пожелаете.

Она берет подсвечник с камина, зажигает свечи. Значит, она согласилась ; она хочет, чтобы я ее подождал.

— Подождите здесь ; пять минут ; и не вздумайте играть на пианино.

И закрывает дверь :

— Я сейчас.

И вот я снова в гостиной ; как она изменилась за час! очевидно, Лея хочет, чтобы я остался ; иначе она бы не просила меня подождать, пока она закончит свой туалет ; она так мила сегодня! и думать нечего, она хочет, чтобы я остался ; но почему именно сегодня? а почему бы не сегодня? нечего сомневаться, она не прогонит меня ; как упоительна эта мысль! думать, что вот-вот она позовет меня, что я войду в ее комнату, обниму ее, сниму с нее шелковистые, длинные, надушенные ткани и окажусь в ее постели!.. Только не стоит сходить с ума ; поглядим ; нужно подумать, что я буду делать ; для начала нужно принять все предосторожности, пока я один ; от писсуара на бульваре Севастополя прошло уже шесть часов... туалет слева, в прихожей ; в ласковом разговоре нужно спокойствие ; но как выйти отсюда, не наделав шуму и чтоб никто не услышал ; прихожая, конечно, освещена ; впрочем у меня есть спички ; открою дверь ; осторожно! без шума ; на цыпочках... повезло! свет ; дверь приотворена ; так... как бы не запачкаться... уф! хорошо, что я подумал об этом ; оставляю дверь приотворенной, как и было ; дверь в гостиную ; тихонько ; так ; браво! никто меня не слышал ; теперь нужно сесть в кресло, так удобней. Лея раздевается ; она наденет домашний халат ; подумать только, раньше она и туфельки при мне не желала снять ; который час?.. без четверти полночь ; обычно Лея одевается недолго ; значит, скоро позовет. Я просто-напросто смешон ; два часа назад я решил, как поступлю, все, что я обдумывал целый месяц, а теперь начисто забыл ; хотя это так просто ; Лея хочет, чтобы этой ночью я остался с ней ; что поделаешь, я должен отказать и тем самым предоставить ей наилучшее доказательство моей любви, в уважении к моей любви ; в отказе принять ее тело как дар, в отношении которого она чувствует себя обязанной, в нежелании имитировать прочих, поглощенных только тщетной страстью, в глубокой любви к ней и в желании быть любимым ; вот так ; вместо того чтобы принять ее жертву, я принесу ей жертву сам ; а если она оскорбится? нет ; я все ей объясню, и она будет тронута. Какой же я все-таки трус и болван! и еще сомневаюсь ; так долго я ждал этого шанса, и опять сомневаюсь. Все, хватит сомнений ; не так уж это сложно, черт возьми ; нужно выбрать, банально заполучить эту девчонку на одну ночь или любить и, может быть, сделать своим другом ; ни громких слов не нужно, ни дьявольских усилий ; сейчас же возьму и попрощаюсь с ней... и она подумает, что я застенчивый идиот или, того хуже, решит, что у меня сифилис, подцепленный в платонической лихорадке. Господи, сколько можно прихорашиваться! время?.. без десяти ; это никогда не закончится ; сколько раз уже она удерживала меня, только чтобы спровадить, наигравшись в кошки-мышки ; ужасно так ждать и не знать, на каком ты свете ; в конце концов, Лея просто посмеется надо мной ; она что, думает, мне в радость дожидаться в этой гостиной в надежде, что она соизволит отворить дверь? и я еще буду играть в великодушие, благородство, сражаться за чистую любовь, вместо того чтобы просто воспользоваться выгодой одной дивной ночи ; кривляние и бредни ; Лея выпроводит меня, потому что я не умею настоять на своем ; я позволяю ей играть со мной и изобретаю священные предлоги, надеясь покорить ее уважением ; я слабее и нелепей последнего мальчишки ; этому нужно положить конец ; короче, решено, сегодня я сплю с ней ; это было бы ужасно глупо ; сколько усилий потрачено, чтобы начать и поддерживать эту аферу, и все впустую? столько денег и хлопот, чтобы созерцать дивные очи этой девицы ; девицы, которая играет травести в Нувоте ; ну и чепуха! Это стоит не больше двухсот франков ; разыгрывать сантименты в этом мире! Девчонка, которая каждый вечер изощряется на подмостках, а в безденежье посещает дом свиданий ; да-да, очень может быть, меня бы это нисколько не удивило ; и горничная, которая нужна, только чтобы утешать невезучих мужчин ; черт подери, я мог бы и получше распорядиться своими деньгами, чем платить за кружева для ее костюмов ; в субботу в “ Континентале ” будет прелестно ; хорош я буду среди этих господ, которым она станет строить глазки и которые на следующий день наотправляют ей своих визиток ; и будет душно, шумно, как на Балу Артистов, где мне продавили шляпу ; и эти лавки, из которых выходишь, не имея денег на дорогу домой... Господи, сколько можно сидеть в этой комнате! Прямо неприлично. Постучу в дверь. Нет, не могу. Ох, сколько тут нужно терпения! Кажется, я ее слышу. Ничего отсюда нельзя услышать. А нет ; она открывает дверь ; наконец-то!..

— Ну, друг мой, что поделываете? Не скучали?

В белом, воздушном пеньюаре кремово-белого цвета, чуть суженном в талии, такая белая в кремовой белизне воздушных складок.

— Можно войти?

— Входите.

Она располагается в низком кресле у камина ; на стуле лежат ее белые юбки ; рядом висит черное платье ; камин еле тлеет ; мерное, мягкое тепло ; у окна — мои шляпа и пальто ; беру низкий стул и сажусь рядом с Леей ; она расслабилась в кресле, вытянув руки ; в синем кресле, украшенном широкой расшитой лентой, она, белая, с розоватыми щечками. К зеркальному шкафу прислонен маленький столик, обитый плюшем, а на нем дюжина крохотных вещиц, шкатулок, безделушек из слоновой кости, ножниц, всякой дребедени, в белом-белом комнатном свете. Мы сидим в теплом спокойствии и тишине комнаты...

— Вы так и не рассказали мне, чем вы занимались после того, как ушли от меня.

Это она говорит ; я отвечаю :

— Совершенно ничем особенным.

Как она красива сегодня!

— Ну вы ужинали, по крайней мере, и, наверное, съездили к себе?

— Вы хотите в точности знать, чем я занимался?

— Да, расскажите мне.

— Ну хорошо. Покинув вас, я встретился с молодым джентльменом, моим другом, с которым мы гуляли с четверть часа.

Она улыбается.

— И с этим другом вы говорили обо мне.

— Конечно.

— И ваш друг вам сильно завидовал. Рассказывайте дальше.

Дальше?

— Дальше...

...Этим вечером... суетливая, шумная толпа, Париж, шесть часов вечера ; улицы кишат народом ; экипажи спешат и медлят ; Пале-Руаяль...

— Я был возле Пале-Руаяль.

Блондинка, встреченная у Лувра, такая соблазнительная и тонкая, высокая, гордая, увы! упущена в толпе.

— Мой друг собирался пойти сегодня на “ Рюи Блаза ” в “ Комедии Франсэз ”, я отказался.

— Ради меня ; настоящее геройство.

Было бы здорово еще раз посмотреть “ Рюи Блаза ” ; но я отказался ; потом я ужинал.

— Потом я ужинал ; где? в кафе на авеню Оперы ; вам эти скромные места неизвестны. Хотите знать мое меню?

— Расскажете мне в следующий раз, когда мы будем ужинать вместе. Там вы тоже встретили друзей?

— Ни одного.

Но эта красивая женщина, которая сидела напротив меня с лысым господином, стряпчим или судьей ; красивая женщина, которую я хотел бы увидеть еще раз и которая смеялась.

— За соседним столиком, правда, одна красивая женщина  сопровождала старого господина, то ли судью, то ли адвоката.

— Мои поздравления.

В оживленном кафе, ослепительно красочном и светлом, медленно, с удобством ужинать и наблюдать за незнакомцами... вино, игра, красотки... И внезапно, сверкающая ночная улица, и в тени — фасад театра “ Эдем ”, виденный когда-то “ Эксельсиор ”, шествие танцовщиц ; и мой друг, который женится, безумно счастливый, любимый тою, которую любит.

— Я вернулся домой без приключений, повстречав только одного мужчину, влюбленного в ту, которая его любит ; позвольте отметить.

— Это бывает не часто, мужчина, который любит.

— Вы так считаете?

— Так мало женщин, которых можно любить ; женщина, которой многие признаются в любви, не любима никем.

Это скверно, то, что она говорит ; что бы такого ответить, чтобы не задеть ее? почему это они не любимы, все эти женщины ; должно быть, они сами не хотят быть любимы.

— Если женщина, — говорю я, — нелюбима, то это часто потому, что она не хочет быть любима.

...Поскольку, виновна или достойна, всякая женщина — сообщница того, кто ее не любит. Лея улыбается, чуть насмешливо ; она следит за огнем, который гаснет ; она почти что такая, как на фотографии.

— Вам доставили мою записку? — спрашивает она.

— Да ; но что, если бы я не вернулся домой?..

— Вы должны были вернуться.

— У меня был лишний час ; я остался дома.

— Что вы делали?

— Ничего особенного ; писал.

А затем — дивная ночь в оконной раме, в саду, в деревьях, в высоких деревьях перед моим окном, пустующий и вымерший сад, грандиозный, и этот ночной аромат, которым веет из открытых окон ; а затем — ночь, гуляющая по пустым улицам и шумным бульварам, эта самая ночь, с шарманкой и с популярными куплетами, такими нежными в тени... рассказать об этом Лее?

— Когда я шел к вам сегодня, меня преследовали звуки шарманки, они наполняли мой путь своими стонами.

— Вы же любите музыку.

— Больше, чем когда-либо, но меньше вас.

И ее письма... “ Лея д’Арсе просит месье Даниэля Принса... ” Зачем ей знать, что я перечитывал ее письма? она наверняка посмеется надо мной ; и что ей сказать об этих грустных письмах? и эти планы, сто раз обдуманные, пожертвовать ради нее моим желанием! может, она и права, может, и правда не часто встретишь мужчину, который любит, и что никогда она не была любима ; значит, и мне ее не полюбить? увы! как мало я ее люблю, как мало, как сильно стараюсь полюбить!

— Вы прекрасно провели день, — говорит она.

— И еще прекрасней был вечер, несмотря на то что я заснул некстати...

Она смеется.

— И в довершение всего — замечательная прогулка в экипаже с девушкой, очаровательной, но такой злой.

Ну разве не была она злой! и этот господин, который преследовал нас на бульваре ; холм Монмартра, различимый в тумане ; ряд освещенных домов и темные ночные деревья ; да, но как она очаровательна в своей поддельной гордости, важная и смешная! а теперь очаровательная и без подделок ; она подняла голову, белую и светлую в светлой белизне воздушных тканей ; и тонкое детское, женское тело, стройное, хрупкое и пухлое ; завлекающая улыбка, обещание ласк, томность, готовая отдаться в чужие руки ; поскольку в этот час, когда день ускользает и исчезает, как только он гаснет, начинается ночь, время любви.

— ...О, мой друг... ваши легко

мысленные губы уносятся ветром...

И ее ладони ; и с ее ладоней через мои ладони и руки, и мое сердце, дымка, дрожь, жар, мука поднимаются до самых глаз ; колебания? к черту все это вечное уважение, и эту смиренную любовь, и прекраснодушные проекты, и запоздалую любовь, после долгих приготовлений, к черту уходы, отказы, к черту отказы, я хочу ее! и я смотрю на нее, на бледность ее тела, предвещающего радость, от которой я не откажусь ради какой-то мечты. Но она высвобождает свои руки из моих ; я отхожу на два шага ; она приближается ; кладет руки мне на плечи ; и, поскольку я опьянен и одурманен ею, она говорит...

— Приходите в субботу на праздник в “ Континенталь ” ; увидите, как я буду красива...

Да, еще бы...

— ...Мне будет так грустно, если вы не придете ; и к тому же я окажу вам честь...

В самом деле...

— ...Вы же принесете мне этот передник для костюма, не так ли?..

Для ее костюма?.. ах да, этот передник, эти деньги, которые я наобещал... совсем забыл... они нужны ей тотчас ; я обещал ; впрочем, и то хорошо ; ладно! Разделаемся с этим сейчас же...

— Если вы скажете мне, во сколько примерно это вам обойдется, Лея, и позволите мне переложить на вас заботу о...

— Я не знаю... это выйдет... самое большее... франков сто.

— Позвольте, я достану кошелек.

У меня в бумажнике есть купюра в пятьдесят франков, еще несколько луидоров в кошельке ; одни двадцатифранковые ; получится сто десять франков ; ладно ; три луидора и пятьдесят франков, вот, пожалуйста, на камине.

— Вы очень милы, — говорит Лея.

Она возвращается ко мне ; я доставил ей удовольствие ; все это дороговато ; но она будет довольна, а значит, мила со мной ; и, кроме того, так мне проще остаться с ней эту ночь, больше прав ; получается, я не могу доказать ей свою любовь, не отказав в ней? так нежно, так сладко, так хорошо любил бы я ее этой ночью, что это стоило бы всех разговоров и всех отказов ; конечно, если я сумею себя вести как следует, то лучше я останусь с ней, чтобы доказать истинность моей любви ; вот что нужно сделать ; и я говорю ей в волосы :

— Так что же, я могу остаться?

Ее большие глаза, ее большие удивленные глаза смотрят как будто с состраданием... что они говорят?

— О нет, не сегодня! прошу вас ; я не могу...

Как? не сегодня? не хочет?

— В следующий раз, обещаю вам... я не могу.

Снова, снова не хочет?.. не могу же я заставить... нет, не хочет.

— Лея, вы не хотите?

— Уверяю вас...

Зачем настаивать?

— Тогда доброго вечера.

Зачем я вообще спросил? почему я не держался принятого решения ; почему не ушел, как должно, сохранив свою честь?

— До свидания, друг мой.

Я целую ее в лоб ; ускользающие и невозможные наслаждения, смертельные и безнадежные наслаждения!

— Приходите в среду в три часа, — говорит она.

— Спасибо, с удовольствием.

И зачем это я хотел ею обладать? Увы, опять не выйдет. Нужно уходить ; мое пальто, шляпа.

— До встречи, — говорит она, — до среды, в три часа.

Берет подсвечник и открывает дверь в гостиную ; Мари здесь ; мы пересекаем вестибюль.

— До среды, в три часа, — говорю я.

Нет, больше я ее не увижу ; нельзя мне снова ее видеть ; зачем мне ее видеть? навсегда загублена любая возможность любви между нами... Моя милая, белая и прекрасная, незабываемая протягивает мне руку.

— До встречи.

— До встречи.

Она по-дружески улыбается ; на ее груди колышутся бледные ночные блики.



[1] © Даниил Лебедев. Перевод, 2017

Версия для печати