Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2017, 3

Атлас робкого человека

Фрагменты книги. Перевод с немецкого Н. Федоровой

Писатель путешествует#

                                        Павлин. Индия

На одной из улиц Нью-Дели я увидел вал из мешков с песком, сплошную баррикаду, без единого проема. Шофер такси, в котором я сидел, резко затормозил, но затем медленно поехал дальше, прямо на этот вал, словно в надежде, что при нашем приближении препятствие исчезнет. Только когда барьер вырос настолько, что полностью закрыл нам обзор, он остановил машину, не заглушая мотор, несколько секунд молча и неподвижно сидел, не снимая рук с руля, и не ответил на мой вопрос, сколько времени потребуется на неизбежный объезд. Потом врубил задний ход, обернулся назад, а тем самым ко мне и заднему окну, обвешанному бубенчиками и золотыми нитями, и, каким-то извилистым маневром подавая машину назад, заговорил о приговоренных к смерти убийцах премьер-министра, Индиры Ганди, о двух сикхах, ее собственных телохранителях, которых, вероятно, повесят уже сегодня ночью. Вероятно, сказал он, военные ожидают после казни уличных боев, потому и эти мешки с песком, потому и тупик. Многие его родственники и друзья, опасаясь грозящих стычек между индусами и сикхами, покинули город.

Вот и я тоже покидал этот городской квартал, где несколько дней гостил в доме некого сикха. Вокруг жили индусы, и такой дом - место ненадежное. После покушения на Ганди в Северной Индии бушевали погромы, и только в Дели было убито более трех тысяч сикхов. Так индусы мстили за смерть своего премьер-министра зеленщикам, ремесленникам, рикшам и вообще всем, кто имел несчастье принадлежать к народу убийц Индиры.

Уезжай, сказал мой хозяин, уезжай, я тоже уеду. В ушах у меня еще звучали удары дубинок, десять-двенадцать ударов каждую минуту, которыми сторожа его дома, двое сезонников из Пенджаба, рассчитывали вдолбить любому недругу, что этот дом не покинут и не брошен, но находится под охраной и, если надо, его будут защищать. Оба они, вооруженные винтовками “Энфилд” времен Второй мировой войны, в минувшие ночи, с наступления темноты до восхода солнца, ходили вокруг дома, вдоль садовой ограды, усиленной поверху колючей проволокой и осколками стекла, и дубинками выстукивали по стенам предупреждающую дробь.

В одну из этих ночей мне в промежутке меж долгими бессонными часами пригрезился стук дубинок, обернувшийся ударами молотка: залитого кровью человека выволокли из дома и по рукам и ногам прибили к воротам, оплетенным колючей проволокой. А вечером после этого сна я уж было решил, что начался погром, когда по дороге в пекарню, на крутой улочке, освещенной огнями множества лавок, угодил в возбужденно галдящую толпу людей, обступившую залитого кровью мужчину.

Он был в дастаре, сикхском тюрбане. Лежал скрючившись на мостовой и, защищаясь, вскидывал руки, когда кто-нибудь наклонялся к нему, притом, все время что-то выкрикивал - то ли молил о пощаде, то ли уверял, что ни в чем не виноват. Только когда я заметил сотни рассыпанных перцев и лежащий на обочине велосипед, на котором по-прежнему громоздились привязанные корзины, образ погрома улетучился. Скорее всего, это - зеленщик, упал с велосипеда и теперь не хотел, чтобы его уносили, не хотел, чтобы поднимали. Малейшее прикосновение, казалось, причиняло ему боль. В толпе явно не могли прийти к согласию, как помочь бедняге и как убрать его с дороги. В конце концов кричащего все же подняли в тележку рикши и увезли прочь, двое босоногих мальчишек тем временем собрали перец, а медник с торговой улицы затащил велосипед к себе в мастерскую.

Такси, в котором я сидел, должно было доставить меня на вокзал. Я решил ехать в Раджастхан, в Джайпур, а потом дальше, в пустыню Тар, и теперь боялся, что из-за мешочной баррикады и вынужденного объезда опоздаю на поезд. Наверху этого заграждения, которое, меж тем как шофер подавал машину назад, потихоньку уменьшалось в раме ветрового стекла, не было ничего - ни наблюдателя, ни каски, ни колючей проволоки. Так мы и смотрели мимо друг друга, шофер, твердивший “не беспокойтесь, не беспокойтесь, поспеем вовремя”, смотрел в заднее стекло, я же - в ветровое, где улица снова вытягивалась в длину.

А потом я увидел павлина. С увешанной развевающимся бельем плоской крыши дома он спрыгнул на верхушку баррикады, гордо прошествовал примерно на середину, попробовал развернуть хвост колесом, которое множеством своих глаз должно было изображать чудовище и отпугивать любого агрессора, но сложил его, так и не развернув полностью, словно только сейчас заметил, что испещренная выбоинами улица совершенно пуста, лишь такси, будто змея, ползет задним ходом, - ни соперника, ни восхищенного зрителя, ни врага.

 

(Полностью текст см. в бумажнойо версии.)

Версия для печати