Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2017, 10

Бразильский «Парнас»

Стихи Раймунду Коррейа, Олаву Билака, Алберту ди Оливейры, Жоана Круза-и-Соузы

Перевод и вступление Ирины Поляковой

Литературное наследие#

 

О французских поэтах-парнасцах российским читателям известно немало. Их переводили, издавали, о них писали популярные статьи и серьезные исследовательские работы. Бразильский “Парнас” известен в нашей стране гораздо меньше. И по сей день среди любителей литературы нет-нет, да и звучит, что настоящий “Парнас” - это Сюлли-Прюдом и Леконт де Лиль, а остальные - пустые эпигоны, не создавшие ничего принципиально нового.

Безусловно, бразильская литература формировалась под сильным влиянием европейской, в первую очередь, португальской и французской. Бразильский “Парнас” в этом смысле вовсе не исключение, и даже более того - “Парнас” появился в Рио-де-Жанейрно в тот момент, когда в самой Франции это направление уже двигалось к закату, а в недрах его зарождались модернистские течения.

В самой Бразилии это был очень важный момент, когда европейские идеи и стили соединялись с национальной средой. Эти два потока в конце концов слились и породили удивительное явление, давшее начало богатой и самобытной бразильской литературе ХХ столетия. Бразильская поэзия постепенно обретала свое собственное мироощущение. Это была воистину эпоха великих потрясений - страна избавилась от рабства, монархии, диктатуры и связанных с ними застойных явлений в культуре и общественной жизни. В это время появляется столь необычное для бывших колоний явление, как столичная интеллигенция, окончательно сформировавшаяся к середине 90-х, когда появилась Бразильская академия литературы, ставшая центром интеллектуальной жизни страны. Местные поэты и прозаики перестали считать себя колониальными. И хотя стремление покорять европейские столицы окончательно не исчезло, куда более важным делом стало добиться признания в Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро.

В этих условиях обязательно должно было появиться новое направление в поэзии - еще пропитанное европейскими чувствами, перенявшее классические европейские формы, но уже наполнившее их новым духом и новыми впечатлениями. Это была “научная школа”, пронизанная духом французской революционной поэтики. Та самая школа, которая в конце концов назвала себя “Парнасом”, подчеркнув тем самым, что формировалась под влиянием одноименной парижской группы и восприняла ее идеалы.

Несмотря на то что в Бразилии поэтические течения появлялись порой в неожиданной для европейца последовательности, взаимоисключающие явления существовали порой одновременно, а границы между ними зачастую оказывались размытыми - романтизм все же был самым из них значимым. Но на рубеже веков он практически сошел со сцены, на смену ему пришел парнассизм. Точность образов заменила субъективные переживаня лирического героя, а Творение заслонило Творца.

Самыми крупными его представителями стали члены “Великой триады” - Алберту ди Оливейра, Раймунду Коррейа и Олаву Билак. В дальнейшем к группе присоединились еще несколько поэтов.

Бразильский “Парнас”, хоть и появился по примеру французского, все же не являлся точной копией последнего. Да, поэты “Великой триады” работали в тех же классических формах, что и их французские единомышленники, они стремились смотреть на вещи объективно, следовали лозунгу “научной поэзии”, но тяга к социальной тематике у них выражена явно сильнее, как и субъективное отношение автора к происходящему. Если говорить о безусловно общем - то это лишь кристальная чистота формы и предельная точность поэтического языка. Граничащего с математическими формулировками. Во всем остальном бразильский “Парнас” - явление настолько своеобразное, что даже столетие спустя литературные критики не знают, в какие рамки его вписать. Можно сказать, что именно с этого момента бразильская литература пошла своим путем.

Бразильский символизм оказался явлением не менее своеобразным и пока еще недостаточно изученным. Крупнейший представитель этого течения, Жоан Круз-и-Соуза, хоть формально не был членом группы, но фактически еще являлся наполовину парнасцем, с его склонностью к публицистике и умением ставить социально острые вопросы. Он сам был символом изменений, происходивших в стране, - чернокожий поэт, ценой таланта и огромных усилий добившийся общественного признания. Он - сторонник классических форм, давший фактически новую жизнь сонету. Как и парнасцы, он старается передать свои чувства через некие внешние проявления. Но сам считает себя символистом и открыто это декларирует. Даже виднейшие представители бразильской литературы не были еще достаточно смелы, чтобы самостоятельно определить свое творческое направление. Впрочем, бразильские символисты гораздо ближе к своим французским учителям и единомышленникам, нежели бразильские парнасцы - к своим. Ориентация на внутренние переживания, ощущение трагичности ситуации, подчеркнутая метафоричность, переклички не только с французскими, но также и с русскими и скандинавскими символистами - этакое мировое единение поэтов, создающих искусство для искусства.

Литературный процесс непрерывен, и каждое новое поэтическое здание строится на фундаменте, созданном предшественниками, даже если сами литераторы это отрицают. Бразилия - земля, где еще много неизведанных литературных уголков. С некоторыми из них мы и предлагаем вам познакомиться.

 

 

Раймунду Коррейа[1]

Видение

На синий холст луна взошла неспешно.

Мерцанье звезд. И тишь, и моря дрожь.

Магнолия грудь обнажает нежно,

А пальмы скрыл недвижный сумрак рощ.

 

Так ласков бриз, и все доступно взору:

Цветы в садах и зелень на лугах.

И песни фей струятся, и озера

Колышутся в уснувших берегах...

 

Там водопад - и путь ложится длинный, -

Вода меж скал пузырится, кипит!

Спешу туда, где плачет мандолина,

Пока земля, благоухая, спит.

 

И предо мной - видение живое;

Прекрасные мечты мои полны

Той, что лежит, укрытая листвою,

А мысли - к небесам устремлены.

 

Не чувствует она - коса златая

Дыханьем юга чуть расплетена,

Вдруг засмеется, детство обретая,

Заплачет - и опять взойдет луна.

 

Там - райский сад, и белой цаплей (Боже!)

Она лежит, так трепетна, мягка,

Тая любовь, спит на зеленом ложе,

И флер стыда прикрыл ее слегка.

 

О, гурия в прекраснейшем серале!

Расплелся локон. Вкруг нее - цветы,

А на устах - росинки заиграли,

Душа полна любви и чистоты.

 

Всегда по ней печалью грудь томится,

И радостная рвётся к ней мечта:

К ее душе моя душа стремится,

К ее рукам - хотят прильнуть уста.

 

Последний приют

О, чудный край! За золотой мечтою

Спешу сюда, где птиц слышны рулады,

В цветенье рощ - открыть природа рада

Чистейший клад, сокровище святое.

 

Здесь огненной сверкает высотою

Извечный день, и роскошь водопада

Все серебро свое являет взгляду,

И апельсин - сиянье золотое.

 

Здесь, среди роз и света - саван нежный

Ужасные пусть скроет разрушенья -

Что смерть любви, чуть вспыхнувшей, приносит.

 

Пусть мать-земля, порвав наряд небрежно,

В последний миг подарит утешенье,

На бренный прах - лоскут зеленый бросит.

 

 

Олаву Билак[2]

 

Аншиета

О паладин! В деяниях опасных

Твой трудный путь отмечен чудесами,

И голос твой - навеки с голосами

Ветров и рек в чащобах непролазных.

 

Несешь любовь ты в проповедях страстных.

Индейцам, что за дикими лесами -

Наивней птиц, влекомых небесами,

Злей хищников, жестоких и прекрасных.

 

О Сеятель! Бросая в души зерна

Надежд и грез, страну берешь без боя -

Но здешние шипы острее терна.

 

И сердце ты смирить бы смог любое.

Орфей, тебе и хищники покорны.

Святой Франциск. И птицы - пред тобою.

 

            * * *

Взгляни же! Взор спокойный твой втекает

Мне прямо в сердце медленной волной

И золотистым отблеском ласкает

Заброшенность и тень глуши лесной.

 

Скажи хоть слово! Сразу засверкает

Сонм ярких звезд - веселый, озорной,

Во тьму небес их пламя проникает,

Рассыпавшись над летней тишиной.

 

О, говори! Смотри! Слеза блеснула,

Все в нежности нежданной утонуло.

В твоих зрачках - сверкание огня.

 

Твой голос тих - но слышу песнь сирены!

И вспыхнет луч в душе моей смиренной,

И этот свет - сейчас сожжет меня!

Рождество

Иисус родился! Небеса - без края!

Лучатся счастьем звонкие напевы!

Забилось сердце, целый мир вбирая,

Бескрайний мир - под ветхой крышей хлева!

 

Ни шелк, ни бархат тени не набросят

На лик Младенца - спит он в нищете.

Но бедняки - дары свои приносят

Тому, кто примет муку на кресте.

 

С улыбкой спит Младенец на соломе,

Его, склонясь, ласкает взором Дева.

И никого нет с ними рядом, кроме

Животных, под убогой крышей хлева.

 

Не в золотом родился он чертоге,

Хоть в этом месте мир царит и лад,

Он видел пред собою хлев убогий,

На бедных обратив свой первый взгляд.

 

Цари земные, грешны и богаты,

Шли к ним, избегшим Иродова гнева,

Ему несли цветы и ароматы,

Рожденному под скромной крышей хлева.

 

И гимн любви, ликуя, расцветает

В бескрайнем небе. Люди, Рождество!

Вся слава мира в том хлеву взрастает -

Любовь и всепрощение Его.

 

О Рождество! Там, из небес глубоких,

Струится счастье! Радостны напевы!

И - слава Богу нищих и убогих,

Рожденному под нищей крышей хлева!

 

 

Алберту ди Оливейра[3]

Забытая перчатка

“Один лишь раз дала судьба лихая

Облечь ту руку тканью белоснежной,

Жизнь - словно шквал. Промчался, громыхая,

И подхватил, и обронил небрежно.

 

Я, как цветок печальный, засыхаю,

На сундуке, и, дар храня прилежно,

Все аромат изысканный вдыхаю,

Оставленный ее рукою нежной.

 

Я - лишь сосуд, и лилии чудесной

Однажды здесь душа была сокрыта,

Но скоро я ничтожным прахом стану.

 

О, если б кто проник в сосуд сей тесный

И понял скорбь перчатки позабытой -

Сколь страшную он разглядел бы рану!”

 

 

Жоан Круз-и-Соуза[4]

Звезды

Там, в небесах, непостижимых взгляду,

В печали Сферы, коей края нет,

Весна Любви сквозь безграничье лет

Бредет - и звезд трепещут мириады.

 

О, сколько тайн, стремящихся куда-то!

О, сколько душ спешат найти свой бред!

Жестокий мир! И плачут звезды. Свет

Плывет с небес, сверкающих богато!

 

Бутоны звезд, жемчужно-серебристы,

Раскрылись вдруг. И каждый луч их чистый

Безумною мечтой летит с высот.

 

Как знать? Не свет ли то эпох забытых?

Свет тысяч душ, в далеком прошлом скрытых?

И каждый луч тот - вздох людской несет?

 

 

 



[1] Раймунду да Мота де Азеведо Коррейа (Raimundo da Mota de Azevedo Correia; 1859-1911) - поэт. Входил в группу “Парнас”. Один из основателей Бразильской академии литературы. По образованию юрист.

 

[2] Олаву Билак (Olavo Bilac; 1865-1918) - поэт, журналист и переводчик, еще при жизни получивший от одного из ведущих литературных журналов титул “Принц бразильских поэтов”. Один из основателей бразильского “Парнаса” и Бразильской академии литературы.

 

[3] Алберту ди Оливейра (Alberto de Oliveira; настоящее его имя - Антонио Мариано ди Оливейра; 1859-1937) - поэт, университетский профессор, занимал высокий пост в правительстве штата Рио-де-Жанейро, был видным деятелем Республиканской партии. Идеолог группы “Парнас”. Отец-основатель Бразильской академии литературы.

 

[4] Жоан Круз-и-Соуза (Joao da Cruz e Sousa; 1863-1898) - первый поэт-символист в литературе Бразилии. При жизни издал один сборник (два других вышли уже после смерти).

 

Версия для печати