Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2015, 7

Сезариу Верде  

Мир чувств западного человека

Поэма. Перевод Ирины Фещенко-Скворцовой

Сезариу Верде#

 

Посвящается Герре Жункейру

 

 

 

I

 

Аве Марии[1]

 

Когда начнет темнеть, и не видать

Отчетливо вещей, на всем - вуаль седая,

Дух моря, Тежу вид печалят, пробуждая

Во мне абсурдное желание страдать.

 

Меня тошнит, когда светильный газ

Вширь разливается, там, в зыбкой глуби, где-то

Все тонет в облаках немыслимого цвета:

Однообразного и мерзкого для глаз.

 

Извозчики в мерцанье улиц сонном

Счастливчиков везут к вечерним поездам,

В журналах глянцевых Париж и Амстердам,

Санкт-Петербург - весь мир цветет в окне вагонном!

 

На клеток ряд похожие скорей

В строительных лесах дома; высоко, в тучах,

Шныряют плотники, шустрей мышей летучих.

Стихают мерные удары звонарей.

 

Среди толпы работников поджарых,

Вот, конопатчиков ватага вдалеке.

Блуждают улочки, спускаются к реке,

Брожу по пристани среди швартовов старых.

 

И в памяти проносятся тогда

Морские хроники: флотилии в дозоре,

Спасает рукопись Камоэнс в бурном море,

Идут под парусом бессмертные суда!

 

И сумерки одушевят меня!

От англичанина скользят на берег лодки;

На суше перезвон: кастрюли, сковородки,

В отелях к ужину затеялась стряпня.

 

Колышутся, белея, херувимы[2],

Оплоты очага, с балконов рвутся прочь.

Без шляпы лавочник у двери, смотрит в ночь,

И арлекин народ смешит неутомимо.

 

Блестит река огромной вязкой глыбой,

Опустошаются и верфи, и цеха,

Как черная вода вздымается, тиха,

Течет по улицам толпа торговок рыбой.

 

Их стан прямой мощней колонн в соборе!

Я женщин не видал сильней и здоровей.

На головах несут в корзинах сыновей,

Которым суждено погибнуть в бурном море.

 

Все босиком! На выгрузке угля

Весь день они в порту под жгущими лучами;

Живут в кварталах, где коты орут ночами,

Где тухлой рыбою отравлена земля!

 

 

 

II

 

Ночь наступила

 

Железный лязг тюремных окон. Звук

Безумие во мне рождает, затихая!

Старух, детей в тюрьме терзает ночь глухая,

Нет, знатным женщинам - не ведать этих мук.

 

Когда огни зальют квартал до края,

При виде старой Сэ[3], и тюрем, и крестов,

Я даже аневризм подозревать готов,

Так сердце в грудь стучит, раздувшись, обмирая.

 

По временам из мрака этажи

Высвечиваются, потом кафе, аллея.

Как простыня, в ночи растянется, белея,

Сама луна, как цирк: жонглеры, миражи.

 

Сочится клир из церкви мрачной тенью,

Пятном на мостовой - чернее темноты.

Я инквизитора провижу там черты

В угоду памяти и в тон воображенью.

 

Часть города разрушена ужасным

Землетрясением, и новых зданий ряд

Однообразием в унынье вводит взгляд.

Внимаю звонам я, монашеским, бесстрастным.

 

Но у одной часовни, вверх по склону,

Средь перечных дерев с облупленной корой

Монументальный торс: то бронзовый герой[4]

Эпически взошел на древнюю колонну!

 

Мне видится Бубонная Чума,

Скопленье хилых тел - рассадников Холеры,

Вот призраки солдат построились в шпалеры,

Вот загорается дворец, а ночь нема.

 

Вот всадники, стараясь с ночью слиться,

Из монастырских стен спешат: грозят враги.

Средневековья прах! Других солдат шаги,

Их толпы катятся по стынущей столице...

 

Ты, город, страсть былую мне живишь!

Те, элегантные, вселят печаль, тревожа,

Когда они, смеясь, брильянтов блики множа,

К витринам клонятся средь пестроты афиш.

 

Цветочницы, кто в шляпке, кто в берете,

Из магазинов вниз бегут к делам другим.

Высоко головы держать непросто им!

По вечерам они - хористки в оперетте.

 

В подзорную трубу с одним стеклом

Сюжеты я ловлю, мятежные картины;

В пивную захожу; там эмигранты чинно

При свете уличном играют за столом.

 

 

 

III

 

При свете газа

 

И выхожу. Ночь угнетает. На

Свой промысел идут гулящие неспешно,

И сострадательны, и вялы. Ветер здешний

Их плеч не милует. Холодная весна.

 

Стою среди витрин, а в голове

Скамьи для прихожан, и кафедра, и речи,

Носилки для святых, и алтари, и свечи...

Собор уводит вдаль, все тонет в синеве.

 

Мещаночки католицизма - слез

Никак им не сдержать, от музыки больные,

Так истеричны, как монашки в дни страстные,

Когда постом они измучены всерьез.

 

Вот в фартуке ножовщик у станка,

Кузнец работает, расправив грудь и плечи.

И благородный дух - то свежий хлеб из печи -

Веселый ветерок несет издалека.

 

Мысль в поиске: я думаю о книге,

Чтоб опреснить ее реальностью самой.

Витрины светятся вдали сплошной каймой,

Воришка молодой мечтает о ковриге.

 

О долгие, таинственные спуски!

Где краски взять стихам для ваших фонарей,

Для лунной бледности колонн монастырей,

И для ветвей кустов, где дремлют трясогузки?

 

Какая-то особа, на змею

Повадкою своей похожа похотливой,

Присматривает шаль с улыбкою кичливой,

С претензией большой и к цвету, и к шитью.

 

Та, старая с прической сложной! Странно

На веер шлейф ее похож, и слуги с ней:

Удерживают двух ее гнедых коней,

Двум мекленбуржцам ждать невмочь у ресторана.

 

Вот кружева заморские, а рядом

Растенья чудные, вот белые песцы,

В атласных облаках ныряют продавцы,

И рисовая пыль парит над этим чадом.

 

Но блекнет свет, во мраке тяжелее,

Фасады медленно уходят в глубину.

Взгрустнулось в темноте торговцу-ворчуну.

Сверкавшие дома стоят, как мавзолеи.

 

“Сочувствия!” - я слышу каждый раз

Идя по улице походкою беспечной...

Старик там, на углу, ждет милостыни вечно:

Учитель, что латынь преподавал у нас!

IV

Глубокая ночь

Высь воздухом заполнена до края

И длится до мансард, свободою дразня,

Скольженье звездных слез... И полонит меня

Перемещения химера голубая.

 

А улиц вязь плетется, как лоза.

Я слышу, вот шуруп летит на мостовую,

Вот ставни хлопают. Сквозь темень гробовую

Таращит шарабан кровавые глаза.

 

Прочерчена двойная параллель

Двойным течением торжественных фасадов,

Там, над рекой, в тиши у обветшалых складов

Пастушьей флейты зов, летит печально трель.

 

О если б я жил вечно и всегда

Я совершенства мог искать и добиваться!

Нахлынули мечты, мне сладко забываться:

Виденья чистых жен приносит мне вода.

 

Вы, нежные, как трепетные птицы!

В жилищах тонкого, прозрачного литья

Хочу я видеть вас! О, наши сыновья!

Каким из светлых снов судилось воплотиться?

 

Как дедовских времен отважный флот,

Как наши рыжие потомки-командоры,

Мы будем покорять иных земель просторы,

Мы будем бороздить бескрайности широт!

 

Но здесь живем мы в каменной тюрьме,

В долине пасмурной с горами-этажами.

Мне кажется, что парк ощерился ножами,

И крик о помощи почудится во тьме.

 

Как мерзки мне утробы кабаков!

Вот пьяницы в ночи, где слышен каждый шорох,

По двое тащатся в туманных коридорах,

И лепет грустный их гнусав и бестолков.

 

Их не боюсь. Они идут с дружками,

Поодаль от других. Но, от меня вблизи,

При свете фонарей, костлявые, в грязи,

Псы молчаливые мне кажутся волками.

 

У здания напротив пустыря

Видны фигуры двух охранников тщедушных.

Распутницы в своих халатиках воздушных

Выходят на балкон и кашляют, куря.

 

Огромная, бесформенностью споря

С громадами домов, где сонм людских неволь,

Взрывает горизонт, простора ищет Боль,

Приливы желчи в ней жесточе шторма в море!

 

Газета путешествий

Июнь, 1880

Порту

 

 

 

 



[1] Аве Мариями называли в Португалии вечерний звон колоколов (в 6 часов вечера), который знаменует окончание трудового дня. (Здесь и далее - прим. перев.)

[2] Видимо, херувимами здесь автор называет висящее на балконах белье - характерный признак Лиссабона, как XIX века, так и современного, часто отображаемый на разнообразных зарисовках, картинах и акварелях с видами улиц города.

[3] Сэ - аббревиатура от Sedes Episcopais - резиденция епископов. Собор, построенный в 1150 г. первым королем Португалии для первого епископа Лиссабона.

[4] Имеется в виду Камоэнс.

 

Версия для печати