Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2013, 1

Анти-антиутопия, или На салоне

Писатель и общество#

Писатель и общество#

Леонид Гиршович

Анти-антиутопия, или На салоне

Структурировать свою мысль по принципу одна мысль - одна статья, я никогда не умел. Что вижу, то пою (а глаза-то бегают).

На салоне - хочется сказать “на Париже” - широко представлена Москва литературная: московские писатели, поэты, переводчики, журналисты, издатели и примкнувший к ним почему-то я. Завтракать я стараюсь, по возможности, в обществе писателя Татьяны Толстой, поэта Ольги Седаковой, Льва Рубинштейна (оригинальный жанр) и еще одной Ольги - журналиста, который слушает да ест. Таким образом, я узнаю новости из первых уст, как говорят на федеральных каналах.

Вход на ежегодную парижскую книжную ярмарку туго забит посетительницами и посетителями. Повсюду круглые столы, одиночные выступления, раздачи автографов купившим книгу. Мне достался круглый стол с участием писателя Славниковой. Ведущий - французский писатель и переводчик Юргенсон (женщина). Заявленная тема: “Запретные темы”. То есть тема дискуссии по определению под запретом. То есть политкорректность. Отсюда и грамматический унисекс: женщины - писатели, женщины - журналисты, женщины - переводчики. Число употреблений мужских окончаний в русском языке растет. Только спортсменок, балерин и певиц не коснулась эта перверсия (скрипачки и пианистки не в счет - за невостребованностью... ах да, еще феминистки). У остальных по Фрейду: зависть к фаллосу.

Русский “билль о правах женщины” - негатив западного. Собирательное “товарищи”, “друзья”, “коллеги”, “мастера культуры”, “студенты”, по западным меркам, недопустимо игнорирует “представителей прекрасного пола”, тогда как в России, наоборот: женское окончание указывает на второй сорт. Причем по обе стороны холма, и по русскую и по европейскую, убеждены: лучше грешить против языка, чем против идеологии. Французское “auteur” находит себе пару: “auteure” - так Папагено находит себе Папагену. Допустим, что спятивший генсек обратился к съезду: “Дорохыи товарки и товарищи”.

А как насчет того, чтобы, спустившись к завтраку, пить утренний кофе - в моем случае какао - за одним столиком со Славниковой, писательницей с Урала и сильной личностью? Замнем для ясности. Зато встретиться с ней за столом круглым, послушать о запретных темах, о колодках политкорректности - это интересно. Кстати сказать, ее претензия к издательствам, ориентированным на примитивный вкус, выглядела, как если б автор песни “Широка страна моя родная” жаловался на низкую слушательскую культуру (ничего обидного не сказал, сравнил с Дунаевским).

Итак, перечень запретных тем в России. Первое, что я слышу: нельзя открыто поддерживать Путина. Credo, quia absurdum еst - верю, ибо абсурдно. Креативные перья бойчей прикармливаемых - задразнят до полусмерти. И другого способа ответить, кроме как кулаком, у начальства нет. Якобы за “Нашу крысу тошнит” Быков был исключен из состава делегации, представлявшей Москву в Парижском книжном салоне. Подтверждением этому бельмо его фамилии в программке. Я без всяких провокаторских штучек совершенно искренне сказал, что проблема не в тех, кто управляет, а в тех, кем управляют, и что Путин еще недостаточно плох для этой страны. Славникова косвенно согласилась, рассказав, что сразу после выборов ее муж (не знаю, кто сей) написал в своем блоге: “Путин - самый человечный из всех, кто за него голосовал”. Вроде бы о том же, что и я. Но без привычной оговорки “такой-сякой-этакий” выходило, что он самый человечный из шестидесяти процентов, принявших участие в выборах. Также, по словам моей собеседницы, не рекомендуется делать гомосексуалиста отрицательным персонажем - как у нее в романе “2017”. Гоп-ля... Публика числом в полтора десятка человек, только на треть русская, проживающая в Париже и искупающая это обстоятельство повышенным градусом любви к Родине. Остальные - благонамеренные французские буржуа, они давно перевоспитаны в духе сострадания к жертвам гонений, в том числе и на гомосексуальной почве. Им неловко.

Лиха беда начало. У писательницы на подходе антиутопия. Она предвидит наезд со стороны блюстителей либерального политеса. За что? А вот за что. В 2048 году (роман так и называется - “2048”) в России наступила эра поликорректности, теперь класс-гегемон - инвалиды; увечье считается нормой, люди же физически полноценные подвергаются дискриминации.

Что русскому здорово, то французу смерть - правда, французы понимают это лестным для себя образом: критерий здоровья в России не соответствует западным стандартам. А все же с инвалидами это чересчур, даже при том бонусе, который в странах, никогда не граничивших с Россией, получает загадочная русская душа. Сюжет отпугивал соблазном легкой публицистической наживы. К тому же гитлеровская эвтаназия, за которую крещеный мир бьет себя в грудь, это не анекдотическое право на окончания в женском роде или переименование негров в афро... и дальше по месту прописки, вплоть до афрояпонцев (написал “негр” и чувствую, что слово уже сделали неприличным, а замену ему так и не подобрали). Реакция на то, что нацисты называли “эвтаназией”, никогда не будет смехотворной. Но этого в моем грешном отечестве “Народ не поймет” (произносится с грузинским акцентом). Сразу после “праздника со слезами на глазах” начался отлов покалеченных человеческих существ, которых, в отличие от бездомных псов, отправляли не прямиком на живодерню, а в собачьи питомники, подальше от глаз людских. Да чего там говорить, когда еще “на момент моего отъезда” (1973 год) действовал циркуляр с описанием увечий, не совместимых с нахождением в местах общественного приема пищи. (Процитирую один свой рассказ: “Оркестранту с боголюбивой фамилией Левит не повезло: главкома (Е. Мравинского. - Л. Г.) тошнит от его немигающей стекляшки - глаз боголюбивому в свое время высадил дворовый пацан по имени ВОВ. И кривой музыкант стал играть перед киносеансами”.)

Тем не менее сюжет с инвалидами подхлестнул мою фантазию: а как бы я с ним справился, чисто технически? Первое - это чтоб не получилось: “Public school требуется преподаватель(ница) физкультуры. Предпочтение отдается матери-одиночке афроамериканского происхождения с ограниченными физическими возможностями, принадлежащей к сексменьшинствам и исповедующей ислам”. После такого одним оруэлловским названием не оправдаешься. Стало быть, нужно гипотетическое четвертое измерение. Лично я бы исходил из посылки: антиутопия только выдает себя за страшный сон, который может сбыться. Каждому ясно, что это бой с настоящим. Иначе это была бы утопия, очередная песнь о казарме. Оруэлл наложил картины Лондона времен войны на энкаведистскую практику в республиканской Испании, откуда, подобно Кёстлеру (“Слепящая тьма”), вернулся заклятым кремленологом. В этом смысле “О дивный новый мир” Хаксли - в отличие от “1984” - роман отгадок и антиутопией не является, поскольку, повторяю, антиутопия - осуществленная утопия. Но иному автору по душе рубище пророка. Притворимся, что верим ему и что описываемое им - действительно грозное видение грядущего. За это нам позволено будет увидеть - как видят “сон во сне” - антиутопию с точки зрения антиутопии, когда последняя уже стала привычной: колченогая сборная, хор немых, расстрельная команда, состоящая из слепых, президент - даун. Словом, вчерашний самиздат. Одни сочиняют басни про царя зверей, другие про президента-дауна. Но освещение одного и того же стога сена, как показал известный импрессионист, в течение дня меняется. Пусть для человека благонамеренного басни по-прежнему “смерть моя”, тогда надо уточнить почему: не “...кто что ни говори, хотя животные, а все-таки цари”, а ровно наоборот: хоть и цари, а все-таки животные. Благонамеренность сегодня предполагает членство в обществе защиты животных, нельзя их обижать.

И вот внутри одного страшного сна нам снится другой - кошмарнейший. Антиутопия в рассуждении антиутопии. Людей с ограниченными физическими возможностями сменяют в Кремле животные. Человечество на протяжении своей истории их нещадно эксплуатировало, забивало кнутом, ставило на них опыты, даже использовало в пищу. “Кто здесь власть?” - “Мы здесь власть!” - скандируют четвероногие. Я просыпаюсь, какое счастье: нами правят безрукие, безногие, безголовые - но люди! Да-да, они тоже люди. И намерения у них благие. Ну, не верят они в обещание для себя Царства Небесного и хотят его иметь на земле. По-человечески их понять можно. Хочу назад, из 2084-го в 2048-й, хочу к калекам.

“На салоне” я во второй раз. Семь лет назад на встрече Путина с русскими писателями, здесь в Париже, явка была почти стопроцентной, не досчитались буквально пары-тройки человек. Сегодня те же самые писатели не рискнули бы дать интернет-пользователям компромат на себя и не пошли бы. Как они поступят завтра - Бог весть, это от них не зависит. Их девиз: “Падающего толкни, сильного поддержи”.

Один из тех, кто тогда не ходил и завтра не пойдет, кто никогда не ломал шапку перед начальством, кто на Болотной, как рыба в воде, сказал мне - на вопрос: “Ну, хорошо, допустим, ваша взяла, выборы были настолько честными, что понадобился второй тур - за кого бы вы стали голосовать, за Путина или за Зюганова?” - “А я бы не пошел”.

Выясняется, что мои французские суточные чуть больше российских - чего быть не должно, - на сущие копейки. Но ведь распиливать можно и пилочкой для ногтей, вон Левша блоху подковал. Это я в шутку. Установилась хорошая погода, выглянуло солнышко, как не пошутить.

 

апрель 2012

 

 



# ї Леонид Гиршович, 2013

 

Версия для печати