Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2012, 9

Последний падишах

Роман. Перевод с фарси Александра Андрюшкина

Мухаммад-Казем Мазинани#

Мухаммад-Казем Мазинани#

Последний падишах

Роман

 

Перевод с фарси Александра Андрюшкина

Глава первая

Скальпель рассекает твой шахский живот, оставляя кровавый след. Стальные зажимы оттягивают края разреза, и в животе разверзается синеватый провал. Твоя селезенка, как забытый заключенный, прямо под реберной клеткой прижалась к стенке диафрагмы. Шестьдесят один год назад началась ее служба: эта мясистая масса принимала кровь из аорты, разветвленной на тысячи капилляров, и, очистив ее от ядов, добавив красные кровяные тельца, толкала дальше. Она сбрасывала в отходы ненужные вещества и отмершую плазму и каждые сто двадцать дней полностью меняла состав твоей крови, а сейчас превратилась в бесполезный и лишний орган. Распухшая масса кофейно-черного цвета, зловонная тыковка весом кило девятьсот граммов.

Хирург, взглянув на твою печень и поджелудочную железу, берет и их образцы для анализа. Наверняка и в этих тканях имеются раковые клетки. А этот желудок - какой только пищи он не переваривал, отправляя ее в толстые кишки, каких только яств и напитков не было здесь! Кровь виноградной лозы, выдержанная и молодая... Редчайшие виды мяса: молодых газелей из шахских угодий, куропаток из прикаспийских лесов, с мякотью нежнее облака, мясо индийских и африканских павлинов и попугаев... А сейчас все это превратилось в отраву, в источник инфекции размером с футбольный мяч, грозящий вот-вот лопнуть.

Хирург пережимает главный и боковые сосуды, ведущие к селезенке, и подает знак ассистенту: сильнее оттянуть зажимы, чтобы облегчить доступ. И твой живот, словно зловещая синевато-кровавая ухмылка, раскрывает свой зев, кровь капает из разреза, и странный звук вырывается из твоей грудной клетки: кроваво-гнилое “ах”, безголосый крик с той стороны жизни. Скальпель хирурга, помедлив под главной артерией селезенки, аккуратно ее перерезает. Теперь селезенка готова покинуть свою телесную резиденцию. То есть уже не селезенка, а шмат заплесневелого мяса, который хирург обеими руками - осторожно, словно боясь разбить, - вынимает из твоей брюшной полости; затем с торжественным лицом - будто художник, представляющий зрителям свое последнее творение, - подносит распухший гнилой орган к объективу камеры, чтобы все его как следует разглядели, особенно твоя супруга и старший сын, которым операцию транслируют по локальной телесети. И что за вид у твоей селезенки! Неестественный, как у выкинутого плода; словно переношенное мертвое дитя истории, все пропитанное злобой из-за того, что его вытащили из твоих - последнего шаха Ирана - внутренностей, да еще в таком неприглядном виде! Пятно на пятне. Похоже на аэрофотосъемку голой солончаковой пустыни: доисторические холмы. Оазисы жителей хижин.

Представление окончено. Хирург опускает селезенку в сосуд с формалином и вновь сосредоточивается на твоем вскрытом животе. Будто он не прочь удалить еще какие-то органы: например, кишки, все их извивы, так удивительно напоминающие долгую и запутанную историю шахских династий Ирана.

Египетский врач советовал оставить в твоем животе отверстие для отвода гнойной жидкости. Однако американский хирург не согласен. И ничего не поделаешь, ведь он - самый известный в мире кардиохирург, который спецрейсами прилетает к своим пациентам и перед объективами камер, в свете прожекторов, ловко, словно фокусник, рассекает сердца и дает больным новую жизнь. Поэтому никому и в голову не приходит спросить: а какое отношение кардиохирург имеет к пораженной раком селезенке? Словно это царское блюдо судьбы, предназначенное специально для такого как ты, для шаха: некая таинственная рука превращает простую операцию в смехотворное - с точки зрения медицины - и загадочное стечение обстоятельств. Словно весь мир вступил в сговор, чтобы не дать тебе умереть естественной смертью.

Врачи тщательно подчищают послеоперационные мелочи и, словно латая ветхую дерюгу, зашивают твой живот. Дренажную трубку для вывода национальных и иных жидкостей не устанавливают.

Один из аппаратов поднимает вопль. Упало кровяное давление. Нужно добавить тебе крови. Лицо твое отливает желтизной; на нем нет ни следа тревог и мук - как и во все годы твоего шахского правления, когда ты, как бы ни было больно и трудно, держался хладнокровно и спокойно, точно самое успешное существо на планете. Но теперь ты лежишь в операционной как самый сиротливый падишах в мире, и все национально-народные отходы выпадают в осадок внутри тебя. Потому что, будучи последним падишахом, ты принял в наследство и все осложнения от болезней всех прошлых династий шахов - властителей этой древней земли...

 

(Вообще, с того мгновения, как ты появился на свет в доме из сырцового кирпича в квартале Сангладж, ты почти непрерывно страдал от различных болезней. По ходу времени они обнаруживались с календарной регулярностью; такую судьбу тебе назначила история: царствовать в самые зловещие и смехотворные для царства времена, какие только бывали, и встретить гнусную смерть. Ты сам, пока правил, опьянялся своей ролью, сделал из себя посмешище для всех и каждого. Ты был слишком изнежен, чтобы казаться безжалостным, слишком труслив для борьбы, слишком хрупок, чтобы раздавить революцию. Историческую память народа наполняли чужие зверства и преступления. А ты за тридцать семь лет правления так и не осознал ту печальную истину, что всякий, кто водружает себе на голову корону падишаха, становится не только хозяином бюджета страны, но и наследником всех ее неудач и бедствий; а когда ты это понял, было уже поздно, и тебе не оставалось ничего, кроме бегства. Ты не вступил в борьбу и - после стольких лет безумной роскоши - не позволил своим сторонникам еще и развязать массовую бойню на улицах. Уж лучше потерять корону и трон... Да что там трон - больничной койки не находилось ни в одной стране мира, и все сторонники и друзья вдруг от тебя отвернулись. И ты вынужден был таскать по всему миру ящик с собственными наградами, и уже не только рак - одиночество превращало тебя в зачумленного. Не было уже ни власти, ни блеска монаршего правления, и хотя ты еще мог водрузить себе на голову двух с половиной килограммовую, осыпанную драгоценностями корону, но даже она не скрыла бы облысение, к которому привела химиотерапия. А в каком ты был состоянии, когда в первый раз, в то зловещее воскресенье, врач-француз, специалист по крови, тайно - словно человек-невидимка - появился во дворце Ниаваран, чтобы взять твою кровь на анализ? Помнишь, что ты ему сказал? “Дайте мне только пять лет. Всего пять лет нормальной жизни...” И опять у тебя вышла нехватка времени, ведь ты же не предполагал, что само время будет сопротивляться твоим деяниям. Ни время, ни судьба не давали тебе шансов, и, может, лучше было бы задаться вопросом: а какую вообще ценность имеет звание падишаха, если даже кровь и мочу на анализ ты вынужден был посылать под чужим именем? Может, тебе стоило бы договориться со своей судьбой, чтобы не пришлось теперь в чужой стране - в больнице, названной кем-то Возвращение, поблизости от фараоновых пирамид, - лежать на железном ложе и отдаваться безжалостной ласке хирургического скальпеля?)

 

Где-то между небом и землей ты приходишь в сознание и видишь вокруг себя встревоженные тени: это жена, дети, твоя сестра-близнец, а также охрана; они все вышли встречать тебя - одинокого путника на дороге судьбы, дороге с односторонним движением. Но веки твои закрываются, а когда ты вновь открываешь их, ты не видишь рядом с собой никого, кроме смуглой медсестры, которая с нежностью меряет температуру твоего тела.

Ты невольно поворачиваешь голову в сторону окна. Горящий над кроватью свет делает таким явным твое нынешнее убожество! А вид собственного наглого лица, отраженного в оконном стекле, еще более удручает тебя. Нет, не можешь ты терпеть себя в этом твоем немощном состоянии! С трудом, криво-косо, ты изображаешь губами улыбку - напоминающую швы на твоем животе - и просишь сестру потушить свет над кроватью. Ты не хочешь, чтобы кто-то видел тебя сейчас, в особенности - эта черноглазая смуглянка.

 

Ты просыпаешься и изумленно смотришь вокруг. Который час? Все тело взмокло от пота. В животе словно разверзлась темная, мучительная яма, в которую ты можешь провалиться. Твои внутренности так пылают, словно ты в седьмом кругу ада, и кажется: всех снегов горы Демавенд[1] не хватит, чтобы их остудить. И какая мертвящая тишина! Который час?.. Нос зачесался. Так почеши его. Ты подносишь к лицу руку - кожа на ней обвисла, как на прохудившемся барабане. Не сосредоточить мысли... Веки тяжелеют, и под влиянием седативных средств ты теряешь нить сознания, и только вспышкой успеваешь осознать собственное трагическое положение...

 

“Ах, мой венценосный отец! В этом мире нет ничего прискорбнее, чем падишах, переставший быть таковым...”

 

Из глаз твоих сыплются искры. Ты смотришь в окно: там отец, дымя сигаретой, расхаживает вдоль искусственного водоема. Сестра-близнец украдкой зарывает тряпичную куклу под стволом самшитового дерева. Как всегда, у куклы оторвана голова и разодраны штаны.

- Мохаммад Реза, кушай бульон, пока не вспотеешь, - тебе лучше станет!

Воспаленными глазами ты смотришь на мать. Вот уже дней тридцать-сорок как ты заразился тифом, и жар не спадает, и никакие доктора пока не помогли. Ниша стены полна таблеток и микстур, а под твоей раскаленной подушкой - талисманы и молитвы: от воспаления и от черного ветра, от демона детских болезней и от сглаза, а еще заговоренные травы и склянка воды из Земзема - источника в Мекке.

Мать ходит взад-вперед и читает молитву, и дует на тебя. Со вчерашнего вечера ее зеленые глаза не знают сна. Из ящика для лекарств она достает немного праха со святой могилы, смешивает его с водой из Земзема и вливает тебе в рот. На вкус как слезы, смешанные с грязью. Твои веки, дрожа, закрываются, и ты вдруг видишь посреди комнаты светоносного старца, который простирает к тебе руку и приказывает:

- Встань!

И ты встаешь и идешь. Мать сжимает тебя в объятиях и заходится в плаче. А ты чувствуешь себя так хорошо, словно и не болел вовсе.

 

* * *

Открывается дверь, и огромные сапоги отца шагают по цветам на ковре. Ты изо всех сил задираешь голову, чтобы увидеть его лицо. Удивительно, но он смеется, во весь голос, а потом извлекает из большого кармана коробку с баклавой - пирожными-трубочками с начинкой из миндаля. Открывает ее и, все так же счастливо смеясь, достает одну трубочку и вкладывает в твой маленький рот.

- С сегодняшнего дня я - шах Ирана, а ты - мой наследник!

Слезы навертываются на зеленые глаза твоей матери.

- А ты тоже с сегодняшнего дня - шахиня.

Мать смеется. Твоя старшая сестра Шамс, как всегда, подлизывается к отцу, обнимает его длинные ноги. А сестра-близнец, тоже как всегда, стоит поодаль, грызет ногти. Отец не обращает на нее ни малейшего внимания, словно этой дочери у него вообще нет.

...Вы с ней выбегаете во двор и садитесь на крыльцо. Печальная и молчаливая, похожая на мальчика-спортсмена, твоя сестра-близнец как будто готова заплакать. Ты не можешь смотреть в ее полные слез глаза и, чтобы утешить, говоришь:

- Не переживай, такой уж у отца характер. Он зла не хочет.

Она вдруг начинает рыдать, хватает тебя за руку и, сквозь рыдания, говорит:

- Дай слово, что... если станешь шахом... не будешь, как отец, меня презирать...

Просьба застает тебя врасплох, однако, словно это детская игра, ты поднимаешь свою маленькую руку и клянешься:

- Обещаю, но при условии, что и ты больше не будешь рвать куклам штаны!

Она перестала плакать и смотрит на тебя с материнским беспокойством.

- И ты, если хочешь когда-нибудь занять место отца, должен дать слово, что больше не будешь болеть.

По привычке ты закусываешь губу и киваешь головой. Сестра права. Все-то ты хвораешь, из одной болезни впадаешь в другую. Желтуха, воспаление легких, скарлатина - и вот теперь проклятый тиф, чуть не унесший тебя в могилу. Сколько себя помнишь, ты был хиленьким, потому-то все время носишь с собой молитвы и заклятия. Бархатный мешочек, который мать приколола тебе на грудь, полон всяческими молениями.

 

Мать одевает тебя в новую одежду, себе на голову накидывает чадру, и вы едете в экипаже в место совершенно необычное. Коляска, не замедляя хода, въезжает в большой парк. Там солдаты и офицеры в старинной форме, увидев вас, вытягиваются и отдают честь. Один из них, подойдя, докладывает:

- Согласно высочайшему приказу, их всех обязали покинуть дворец!

Вот так парк! Деревья высоченные, а дворец роскошный какой! Мать поясняет:

- Это дворец Каджаров[2], а вот те здания - гарем бывших шахов.

...Вы входите в главный дворец. А там - суета, шум, скандал! Женщины мечутся из залы в залу, от сундука к сундуку. И дерутся друг с другом, и ругаются, да как ругаются - проклинают все на свете...

- Видишь? Это жены шаха[3] и наследника[4] престола, и мамки с няньками, и рабыни...

Молодая плотная женщина, чьи брови, похожие на задранные хвосты скорпионов, дрогнули, когда она встретилась взглядом с твоей матерью, выступает вперед и, подбоченившись, заявляет:

- Прошу вас, Ваше Величество, этот дворец жалуется вам, вновь вступившим во владение!

Мать вспыхивает, услышав ее слова, и разражается криком:

- Подумать только, я ведь приехала, чтобы спасти вас от поругания! А вообще-то вы заслужили все, что падет на ваши головы!

Вы выходите из дворца, и твоя мать раздраженно говорит солдатам:

- Пока они все до единой не выметутся, нога моя не ступит во дворец!

Несколько экипажей стоят посреди двора, окруженные многочисленными солдатами. Мать говорит твоей тетке:

- Этот господин[5] - не кто иной, как бывший наследник короны и всего достояния страны. Его обязали покинуть пределы Ирана - с женами, детьми и челядью, и, однако же, высокочтимый господин утверждает, что у него нет ни гроша, и, пока мы не оплатим ему дорожные расходы, он не уедет.

Солдаты выгоняют из дворца женщин, детей, прислугу, те рыдают и бьют себя по головам. Тебе жалко детей. Личики их порозовели от холода, а пальчики занемели и едва сгибаются. Ты чуть не плачешь, глядя на них. Чем провинились детки-то эти, что их выставляют на такой мороз?

 

...Наконец, для валиахда - наследника престола - находят деньги, и он соглашается отправиться в путь. Жены и дети, и несколько слуг и служанок садятся в экипажи и отбывают. Молодая плотная женщина с бровями-скорпионами бросает на тебя и на твою мать последний взгляд, полный гнева и тоски, и сильно бьет себя кулаком по выпуклой груди. Мать смотрит на нее с издевкой:

- Проклинай, сколько влезет! Кошка шипит, а хозяину не страшно!

Теперь вы направляетесь в сторону дворца, однако уже на подступах к нему вас встречает еще одна толпа, в которой некоторые стонут и рыдают. Пытаются поцеловать руки твоей матери, валятся ей в ноги и стенают так:

- Вай, как мы пойдем в город чужой? Служили всю жизнь, достойно жили...

Тут всякие женщины есть, но в большинстве - старые и немощные. Несколько женщин заявляют, что они были временными женами - сигэ - покойного шаха[6], а после его смерти, мир его душе, прислуживали во дворце. И сейчас у них нет своего угла, чтобы дожить жизнь. Таких странных женщин ты раньше не видал. С кожей черной, и светлой, и желтоватой - все расы в наличии.

Одна из этих Божьих тварей шепчет что-то твоей матери и показывает на дверь, через которую видно, что в следующей комнате возле окна стоит еще одна группа женщин, словно бы не решающихся показать себя. Их чуть ли не силой подводят к вам. Ах, как они красивы! Все в курточках, украшенных блестками и монетками, и нижнее белье видно из-под коротких накидок, а лица круглые и смущенные, и набасменные брови как надменные полумесяцы. Хмельные глаза и ждущие губы.

- Посмотрите на них, госпожа, они как персики. Это из разных провинций - девы, присланные в подарок; но, поскольку шах-наследник все время пребывал в Европе, они остались нетронутыми. Жаль этой крупицы каджарского наследия. Сделайте милость, госпожа, верните их целыми-невредимыми домой, в их семьи.

Девы, словно большие куропатки, прячутся за спинами старух, а ты так и пожираешь их глазами. Как вдруг из-за колонн вылетает словно бы стая бесов: страховидные создания, которые бросаются в ноги твоей матери и начинают молить ее не выгонять их из дворца. Ну и рожи у них! Кожа почти черная, а сами-то - карлики, но как подвижны!

Одна из старушек объясняет:

- Это евнухи-шуты; много лет при монаршем дворе они задавали тон веселой жизни, и каждый из них был собственностью какой-то из законных жен, которой и прислуживал. Не смотрите, что они такие, было время - к ним не подступишься, а делами ворочали - ой-ой!

Вдруг одна из нетронутых дев выступает вперед и высказывает нижайшую просьбу к Ее Величеству, иными словами, к твоей маме: взять в свой новый дворец и карлов, и нетронутых дев, чтобы они могли в гареме нового шаха нести свою службу и молитвенное предстояние.

Эти слова ввергают твою маму в такой гнев, что кажется, она вот-вот взорвется:

- Вы думаете, мой супруг, как бесстыжие Каджары, будет в гареме сидеть? Нет, прошли те времена! Лучше подумайте о каком-то достойном занятии для себя. Евнух - это что, профессия?

А ты думаешь о том, какая же это противная работа, быть шахом, и почему такая толпа народу должна прислуживать одному человеку. И вообще, почему падишах страны должен жить в таком страшном месте? И ты принимаешь решение, что, если сам станешь шахом, то всем евнухам страны прикажешь подыскать для себя достойную профессию.

Мать поручает одному из офицеров послать кого-нибудь к Его Величеству и доставить сюда немного денег, а потом вы начинаете обходить дворец. Сначала заглядываете в сардаб[7] - подвал, затем обследуете царскую кухню. Парочка кошек развалилась возле очага, а вся кухня закопчена и загромождена поварской утварью и посудой. Тут и котлы, и сковороды, и ковши цедильные, половники, шумовки, ендовы - все это огромных размеров и почернелое. Такое впечатление, что здесь кухня сказочных великанов - гулей. Пятнистые котята, вытянув шеи из медной чаши, уставились на тебя гноящимися глазами. А когда ты шагнул в их сторону, так драпанули, царапая когтями по меди, что тебя оторопь взяла.

- Не иначе как это потомство того самого Тигр-хана, любимого кота Насреддин-шаха Каджарского, который, говорят, приказал ему жалованье платить. У кота был свой собственный слуга, свой трон на колесиках и экипаж для выездов, и шах так его любил, что, если кто-то из гаремных вешал коту на шею прошение, то шах обязательно накладывал одобрительную резолюцию. Когда высокочтимый Тигр-хан таинственно скончался от неизвестной причины, в этом самом дворце устроили поминки по нему. Так оно все и шло, но внуки и правнуки того любимого кота, которые поколение за поколением питались в кухне и спали здесь же, теперь вынуждены голодать.

- Некому их покормить, что ли?

- В этой неразберихе кто о них помнит? Сам падишах во Францию поехал некормленный, что сказать о его кошках?

Подходит солдат и сообщает, что гонец вернулся. Возвращаетесь во двор и вы; и тут, под наблюдением твоей матери, каждой женщине и каждому евнуху выдают определенную сумму - с тем, чтобы дальше они жили как знают. Как же тебе их жалко! Одно только подсластило: нетронутых дев усаживают в экипаж и отвозят к твоему венценосному отцу, чтобы он решил их судьбу.

Дворец опустел и затих. Только двери все еще опечатывают восковыми печатями. А у тебя в глазах все стоят и стоят эти девы нетронутые и эти карлы-евнухи. И всю дорогу домой ты неотвязно думаешь только об одном: о блеске пота, который видел над губой одной из дев - это как запечатанная тайна для тебя, и воспоминание о ней твой мозг сохранит навсегда.

...Твой отец с его длинными и столь внезапными ногами, как только появляется, начинает поносить бесстыжих Каджаров, которые думали только о брюхе и о том, что ниже брюха, и тащили бессчетные богатства в подземелья своего дворца - золото, драгоценности... Мама твоя тоже не молчит.

- Ваше Величество! - замечает она отцу. - Тем непорочным госпожам, к которым вы изволили проявить жалость, тоже ведь нетрудно было спрятать золото и драгоценности в разные потайные местечки и потом вынести из дворца.

От крика отца больно ушам:

- А разве я давал разрешение, чтобы вы тащили туда ребенка - зрение и слух ему засорять? Эти старые ведьмы какой урок дают? Мало он болел?

Отец кладет свои длинные ноги на кресло. Из серебряного портсигара достает сигарету, прикуривает от газойлевой зажигалки. Говорит, выдыхая дым:

- Все равно золото и драгоценности найдутся в казематах. В каждую дырку они что-то засунули. Алмазы, яхонты, изумруды... А сколько антикварных вещей во дворцах - спаси Аллах! Считать - не пересчитать. Кое-какое имущество - например, те же непорочные девы из гарема - действительно новенькое и нетронутое. Но забавнее всего те игрушки, которые покойный шах вывез из своего третьего путешествия во Францию. Кибла мира[8] до того от безделья ошалел, что собственноручно переписывал французские инструкции к этим инструментам.

Отец запускает руку в свой глубокий и обширный карман и достает потрепанный блокнотик.

- Вот пожалуйста, что привез Обладатель счастливого сочетания звезд[9] своему нищему народу, которому и прикрыться-то нечем: женский корсаж зеленого атласа, обшитый золотыми нитями и галунами; шкатулки из авантюрина[10] - 2 штуки; веера французские - 10 штук; фотография английского лайнера, отплывающего в Америку; чулки французские - 11 пар; ситечко, а также щипцы для сахара посеребренные; клизмы французские - 10 штук; тут непроизносимое - одна штука; фотографии развратных женщин - 45 штук; свисток деревянный...

Он достает из кармана этот свисток и показывает тебе. Из всего добра ему приглянулся только свисток, и он его взял как раз для тебя.

Этот свисток ты на следующий день даешь своей сестре-близнецу, а когда она начинает свистеть, спрашиваешь ее:

- Ашраф, а что такое нетронутость девы?

Она дует в дырочку свистка, потом хитровато отвечает:

- Нетронутость это то, что есть у девочек, но чего нет у женщин!

Ее слова лишь добавляют к одной загадке другую, ничего не объяснив, однако смущение не позволяет тебе спросить о том же еще раз.

 

Твоя сестра-близнец с самого утра забралась на высокое дерево и не хочет слезать. Ты прекрасно знаешь, почему она обижена. Чтобы утешить ее, ты начинаешь изображать шаха, как делал в детстве:

- ...С этой минуты вступает в силу наш указ: ни один падишах не имеет права жениться более чем на одной женщине!

Она так хохочет, что слезы текут из глаз. Но и не может не проявить своей девчоночьей вредности:

- А ты никогда не думал, что было бы, если бы я родилась хоть чуть-чуть раньше тебя?

Ты, в полной растерянности, отрицательно мотаешь головой.

- Глупенький! Если бы я родилась раньше тебя, то я была бы сейчас всесильным наследником престола, а ты - нетронутой девой.

Ее слова тебя расстроили, задели. Но ты ничего не говоришь. Такой уж у нее характер: она никак не может удержать свой острый язычок. У этой девочки, в отличие от вашей старшей сестры Шамс, нет ни крупицы девичьей мягкости. Потому-то отец к ней так равнодушен. И сколько раз ей уже доставалось за ее поведение, однако она и не думает меняться.

Она слезает с дерева и, чтобы загладить нанесенную тебе обиду, начинает говорить голосом неестественно грубым и басовитым:

- ...Если мы будем шахом, издадим указ... что ни один мужчина не имеет права, как наш отец, брать несколько жен и плодить много детей... а также ценить мальчиков больше девочек!

Ты делано смеешься и тревожно оглядываешься: как бы отец не услыхал. А ведь сестра правду сказала. У отца на сегодняшний день уже четыре жены - и, не считая первой, от которой у него только девочка (и вы ни разу не видели ни ту, ни другую), от последних жен у него тоже есть детишки. Твоя мать, Тадж ол-Молук, - его вторая жена, и она так с ним скандалит, что отец, раздосадованный, почти все время проводит теперь в доме четвертой жены; а это еще больше раздражает твою мать, и дело доходит до настоящей войны. Мать не дает разрешения его хаву[11] и их детям жить в том же дворце, что и вы. Боится, как бы, спаси Аллах, они колдовством или порчей не удалили тебя с глаз отца и не сделали бы наследником своего мерзкого и грязного сынишку. Забавно, что мать не только не испытывает пиетета перед твоим венценосным отцом, но вообще в грош его не ставит, ведь по ее словам:

- Когда Реза пришел свататься ко мне, он был нищий и не имел вообще ничего, кроме высокого роста и мужской выправки.

Отца такие выпады оставляют спокойным, и он хладнокровно отвечает:

- Да, мать говорит правду. Но во время сватовства к ней у меня кое-чего еще не было: разума.

Однако, тебя все эти распри и ругань не касаются. Ты несколько раз слышал из уст отца:

- Если бы не наследник престола, нога моя в этот бардак не ступила бы.

И действительно, он любит тебя больше остальных детей и воспитывает как равного себе.

 

Внезапно боль, словно дикий кабан, захрипела внутри тебя и с такой яростью накинулась на твои внутренности, что ты скорчился и невольно стал рвать белые простыни, пахнущие кошмаром и хлороформом. И собственное твое дыхание, с привкусом железа, словно бы пахнет бедой. А может быть, безнадежностью или чем-то сернистым...

Смуглянка-медсестра кладет тебе на живот пропитанную спиртом марлю. Постепенно этот компресс охлаждает тебя, ты вновь закрываешь глаза и, по ту сторону от запаха спирта и хлороформа, плетешься - словно беспомощный слоненок за большим слоном - следом за отцом, в его большой безопасной тени...

 

В черном шахском “роллс-ройсе” вы пробираетесь по кривым проселкам страны. Иногда в радиаторе машины что-то закипает, точно как в душе твоего отца, и тогда поневоле объявляется остановка. На одной из таких вынужденных стоянок отец твой принял решение: первым делом заняться прокладкой в стране шоссейных дорог. Иначе, чтобы открыть хлопкопрядильную фабрику недалеко от столицы, придется проводить в машине целый день.

Голос у тебя уже ломается, однако в душе ты все такой же ребенок. На церемонии открытия завода по производству сахара ты, втайне от отца (хотя и знаешь, что ничто от него не утаится), крадешь кусочки сахару - прячешь их в большие карманы твоей униформы, и потом вместе с сестрой-близнецом вы их съедаете, хихикая. Вы с ней не упускаете случая посмеяться и похохотать, вы передразниваете лакеев, и гувернанток, и военных; а то, бывает, притворитесь больными - то-то смеху над испугом придворных, животики надорвешь. Однако же случаев увидеться с сестрой, да и с матерью, становится все меньше, ибо отец не позволяет тебе, по его словам, заниматься ерундой, и в любой момент у тебя есть какое-то задание, которое нужно выполнить: то верхом ездить, то стрелять, то учить шариат и инженерное дело, математику и естественные науки, и французский язык; а учителей у тебя сколько, - и все это ведется по-военному регламентированно...

...Шоссе вдруг закончилось, и машина встала. Вы выходите. Вот это горы: дикие, нетронутые! Кругом цветы, кусты, птицы! Чуть поодаль множество рабочих машут примитивными инструментами: кирками, лопатами, заступами. Впрочем, и динамитом рвут внутренности горы, пробивая тоннель.

Дворецкий приносит чай на подносе. От стаканов поднимается вкусный пар. Отец берет кусок сахару и вытягивает длинную руку в сторону рабочих:

- Дорогой мой сын, помни: все, что захочешь, - в твоих руках!

Он ломает пополам кусочек сахару и половинку отправляет в рот.

- Стой на собственных ногах и не доверяй никому!

И пьет обжигающий чай, а вторую половинку сахарного кусочка бросает в сахарницу. И никогда не изгладится из твоей памяти это горячее-сладкое поучение.

...Нужные указания немецким инженерам даны, и вы возвращаетесь в столицу. Сопровождают вас два военных автомобиля, как и всегда во время путешествий. Охраны в них немного. Твой отец, по военной привычке, чувствует себя в безопасности скорее в горах и в пустыне, чем в городе.

“Роллс-ройс” с натугой преодолевает горный перевал и останавливается у шиитской гробницы[12].

- Вот здесь - именно то место, где одна молодая женщина, в снег и буран, думая, что ее больной ребенок умер, оставила его у смотрителя гробницы, а сама отправилась следом за мужем, в сторону столицы. Смотритель отнес мертвого ребенка в конюшню, чтобы похоронить позже. Однако бедная мать поняла, что не дойдет, и с полпути вернулась - и вдруг находит в конюшне свое новорожденное дитя живым. Полузамерзший ребенок, которого обогрели своим дыханием мулы, это был я... Я... Реза-шах Пехлеви!

Об этом происшествии ты и раньше слышал от отца, но раньше оно тебя не впечатляло. А теперь по дрожи его голоса ты понимаешь, что он все еще чувствует в душе тот мороз и окоченение. По его молчанию ясно, что он опять пребывает в том самом состоянии...

Лишь когда вы спускаетесь с перевала, отец нарушает ледяное молчание и с жаром начинает говорить тебе о своих детских мечтах. Например, о мечте связать столицу и север страны большим тоннелем и привести в Тегеран воду реки Джаджруд - чтобы Тегеран, подобно другим столицам мира, стал городом со своей рекой. Ведь пока в Тегеране нет реки, он не будет чистым и красивым. Еще отец хочет насадить на горах, господствующих над Тегераном, леса: это изменит и климат, и характер города. Отец считает, что во всей стране должно быть так, как на севере: много зелени. И вообще, все дороги страны должны продолжаться до северной ее части, до Мазандерана и селения под названием Алашт, где он родился, где цел еще тот сельский дом, в котором раздался его первый детский крик. Дом из дерева и глины, хранящий память о его матери Нушафарин - женщине, которая принесла его в мир, для того чтобы он этот мир переделал.

В основном из-за нехватки времени он считает оправданным - в такой стране как Иран - действовать силой и грубостью и добиваться своего не за счет просвещения или убеждения людей, но за счет убеждения силой; и то же самое он, с жаром учителя-энтузиаста, предписывает своим министрам.

У отца твоего много планов, которые он хочет выполнить детским - на первый взгляд - способом. Например, он - без всяких на то средств, только обложив налогами кусковой сахар, сахарный песок и чай, - решил соединить железной дорогой Персидский залив и Каспийское море. И уже давно множество рабочих под руководством немецких инженеров пробивают горы Альборз[13], тянут извилистое шоссе от столицы к Каспию. Какие начинания, какие планы, до сих пор еще не осуществленные! И каких только праздничных венков не возлагали на голову твоего отца! Каких триумфальных арок для него не строили, а сколько заколотых барашков принесли к его ногам во имя благополучного завершения начинаний...

 

Кровь... На новеньком асфальте свернувшаяся кровь, она приводит тебя в смятение... Словно внутри тебя хрипит агонизирующий барашек. Запах предсмертного помета, невольно извергаемого барашком в тот миг, когда его режут, еще больше смешивает твои мысли. И простыня, которую ты натянул себе на лицо, пахнет как-то безжалостно. Ты ослаб до предела и вот уже давно не ел как следует... Так отбрось простыню! Вот медсестричка с вьющейся косой принесла тебе еду. Супчик, шашлык из барашка и кислое молоко... И запах свежевыбритых подмышек!

Ты проглатываешь несколько ложек супа и выпиваешь стакан воды, и тебе становится легче. Словно этой водой залили твой внутренний жар. И теперь пришло время, чтобы ты, как истинный военный, встал по стойке “смирно” и выслушал последние наставления твоего венценосного отца...

 

- ...Уроки - и точка! Чтобы я не слышал больше о ваших проказах. Я вам обоим говорю. Хусейн, ты мальчик усидчивый и прилежный, ты должен помочь Мохаммаду Резе. Не забывайте, что стране нашей очень нужны образованные люди... Идите же, ради Аллаха!

И вот вы садитесь в автомобиль и отправляетесь в Бендер-Пехлеви[14]. Вместе с матерью, сестрами и всеми прочими. Только что построенное шоссе, как и проекты отца, изобилует извивами и поворотами. По дороге вы видите простых людей, желтых и исхудалых, измученных малярией, трахомой и тифом; они, словно призраки, вышли из густых зеленых лесов и встречают караван машин: стоят, приложив руки к груди, надеясь на беглый взгляд, улыбку, на движение руки; от их вида тебе становится больно, и ты вновь задумываешься о стране, престол которой тебе предстоит унаследовать.

Русский корабль в честь твоего присутствия на его палубе дает три длинных гудка и отчаливает. Во рту у тебя появился неприятный привкус, и голова кружится. Стоя на палубе, ты машешь рукой родным, особенно - матери с ее горячими зелеными глазами, и ее фигура остается для тебя последней точкой родины, в которую ты всматриваешься, пока море не заслоняет ее. И горечь разлуки, начиная с этого мига, наполняет каждую клеточку твоего тела, и слезы оставляют на щеках соленые следы. Теперь ты понял, какова была цель отца, отправившего тебя на чужбину.

Во время этого долгого путешествия по разным странам - едешь ли ты пароходом, поездом или автомобилем - ты жадно поглощаешь голодными глазами все, что видишь, и не устаешь от зрелища зажиточных сел, освещенных городов, великолепных зданий и бодрого, здорового народа. Ты все время сравниваешь свою страну с этими державами, и, чем дальше едешь, тем печальнее становится у тебя на душе. А когда прибываешь в Швейцарию и поселяешься там в пансионе, ты приходишь к самому главному открытию своей жизни: “Мы счастливы, что и у нас есть отечество. А между тем здесь даже обычный гражданин куда счастливее наследника престола древней страны”...

 

(Далее см. бумажную версию.)



# ї Мухаммад-Казем Мазинани, 2010

ї Александр Андрюшкин. Перевод, 2011

Журнальный вариант.

Редакция благодарит автора за любезно предоставленную возможность безвозмездной публикации романа на страницах журнала.

 

[1] Демавенд - самая высокая гора в Иране, расположенная на севере страны (5604 м). (Здесь и далее - прим. перев.)

[2] Каджары - династия, правившая Ираном с 1795-го по 1925 г. Основана Ага-Мохаммад-ханом Каджаром, предводителем тюркского племени каджаров, который объединил Иран и утвердил Тегеран в качестве новой столицы. Наиболее заметными из каджарских правителей были Фетх Али-шах (1771-1834), шахиншах с 1797 г., Насреддин-шах (1831-1896), шахиншах с 1848 г. Каджары были свергнуты в 1925 г. Резой Пехлеви.

[3] Султан Ахмад-шах (1897-1930) - шахиншах (1909-1925), шахиншах в изгнании (с 1925).

[4] Брат султана Ахмад-шаха Мохаммад Хасан-шах (1899-1943), валиахд - (1909-1925), валиахд в изгнании (1925-1930), шахиншах в изгнании (с 1930).

[5] Мохаммад Хасан-шах.

[6] Имеется в виду Мохаммад Али-шах (1872-1924) или его отец Мозафереддин-шах (1852-1907).

[7] Сардаб - подвальное прохладное помещение, где живут во время жары, обычно - с водным резервуаром.

[8] Кибла мира - титул иранских шахов.

[9] Обладатель счастливого сочетания звезд - титул иранских шахов.

[10] Авантюрин - разновидность кварца.

[11] Хаву - одна жена по отношению к другой (о женщинах, имеющих общего мужа).

[12] В Иране, помимо мечетей, распространен такой тип культовых зданий, как мавзолеи (мазары) над гробницами шиитских имамов и их потомков (так называемых имам-задэ) и других святых.

[13] Альборз - горная цепь на севере Ирана, самая высокая гора в ней - Демавенд.

[14] Бендер-Пехлеви - ныне порт Энзели на берегу Каспийского моря.

Версия для печати