Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2012, 8

Божьи яды и чертовы снадобья

Роман. Перевод с португальского Екатерины Хованович

Миа Коуту#

Миа Коуту#

Божьи яды и чертовы снадобья

Неизлечимые судьбы поселка Мгла

Роман

Перевод с португальского Екатерины Хованович

Воображение - это обезумевшая память.

Мариу Кинтана

Глава первая

 

Врач Сидониу Роза втягивает голову в плечи, готовясь переступить порог с тем же трепетом, с каким склонялся бы над вскрытым чревом пациента. Он посещает на дому семью Бартоломеу Одиноку, отставного механика из поселка Мгла. Супруга больного, дона Мунда, встречая врача в дверях, не удостаивает его ни словом, ни даже улыбкой. Приходится выкручиваться самому:

- Ну что, наш Бартоломеу сегодня молодцом?

- Таким молодцом, что впору нести ему в кровать молитвенник и свечи...

Хриплый голос звучит будто издалека, кажется, она говорит через силу, тема ей в тягость. Врач не уверен, что верно понял. Он ведь португалец, в Африке без году неделя. Ну что ж, второй заход:

- Я, дона Мунда, о вашем муже спрашиваю...

- Он очень плох. Соль вся в крови разошлась.

- Какая соль? У него сахарная болезнь.

- Он не согласен. Говорит, если, мол, у него диабет, то у меня черти на обед.

- Вы все ругаетесь?

- И слава богу. Нам ведь больше заняться нечем. Думаю, доктор, ругань для нас - все равно что для других любовные признания.

Мунда останавливается посреди коридора и заправляет под платок выбившуюся прядь, будто эта жалкая кудряшка - последний знак ее остывающей чувственности.

- Скажите, доктор, а у Бартоломеу не та хворь, которая нынче ходит по поселку?

- Нет, это другая болезнь.

- Тут недавно один из таких сумасшедших пробегал: руками машет, того и гляди взлетит.

- Медпункт ими битком набит, почти все - солдаты.

- Знаете, как их народ называет? Малохоликами.

- Да, я знаю. Малохолик - забавное слово...

- Думаете, это сглаз?

- Никакого сглаза не существует, дона Мунда. Болезни возникают по объективным причинам.

Мунда стучит в дверь спальни-крепости, где заперся и чахнет уже который месяц ее старик. Она ждет, что Бартоломеу проворчит что-нибудь в ответ. Тщетно. Не жалея костяшек пальцев, она барабанит снова. Доктор Сидониу робко пытается ее остановить.

- Может, он спит. Я попозже зайду...

- Ничего, этот проснется как миленький.

Иногда она называет мужа “этот”, иногда сокращает его имя до Барту. Сейчас, прижавшись щекой к доскам, она трясет щеколду. Наконец из спальни доносится:

- Зачем?

С самого приезда Сидониу Роза не устает удивляться. Вот, например, что это за вопрос вместо “кто там?”. Но дона Мунда уже объясняет, что привела доктора. Муж цедит сквозь зубы: врач пусть войдет один, а то при виде жены у него пульс сбивается, черти б ее драли при всем к ней почтении.

Теперь надо ждать, пока он откроет. Дона Мунда истолковывает врачу-португальцу смысл тягучих и вязких звуков, доносящихся из-за двери. Слышно, как старый Бартоломеу медленно, как застывающая лава, сползает с кресла, слышно, как стонет, нагибаясь, чтобы надеть носки. А сейчас, говорит Мунда, сейчас он натянет чулки, чтобы они прикрывали колени.

- Ваш муж так тщательно обувается...

- Да ладно! Ему просто стыдно.

- Стыдно?

- Он говорит, что у него все ноги в коросте, а ногти отросли так, что аж землю загребают.

- Ну, дона Мунда...

- Это не я говорю, это он. А еще рассказывает, что его дед перед смертью покрылся чешуей...

Если верить Бартоломеу, это у них семейное - перед смертью превращаться в ящерицу. Вот и он постепенно ящеризируется. Тело, правда, еще кое-как держится, но душа-бедняга уже пресмыкается вовсю. Жена ворчит, а потом вздыхает:

- Остался бы дурень в больнице. Да ведь такому хоть кол на голове теши! А в городе - так ему было хорошо.

Бартоломеу не выписался, сбежал. Ему поставили капельницу от слабости, кормили через кровь. Но сам он считал, что все наоборот: это его флюиды, которые выкачивают из него через вену, кормят всю больницу. Краденая кровь бежит по жилам здания, стекает по стенам и на закате отражается в небесах. “Больница - место нездоровое”, - заявил старик, дал деру и вернулся в свою берлогу: “У нас с моим домом на двоих одна болезнь - тоска по невозможному”.

- А уж мне до чего было хорошо! - стонет жена. - Лучшее, что со мной в жизни случилось, - это когда дурня упекли в больницу...

Дона Мунда набирает в грудь воздуха для горестного вздоха, но не успевает выдохнуть. Дверь наконец открывается как раз в тот момент, когда врач спрашивает:

- Анализы ему там сделали?

Вместо ответа является Бартоломеу. Бывший механик - тень, тающая в темноте. Он стоит, вцепившись обеими руками в пряжку, боится, что штаны упадут.

- А, доктор. Это точно вы... А то эта меня иногда обманывает, переодевается, чтобы я ее не узнал и впустил.

Решительный жест жене: мол, останься за дверью. Неуверенным шагом, будто проталкиваясь сквозь толщу удушливого смрада, доктор входит в темную спальню. Балтоломеу, волоча ноги, плетется впереди. Сзади, стараясь не слишком быстро догонять их, крадется дона Мунда. Шаги Бартоломеу - короткие, так ходят по тюремной камере. Ее шаги округлые - будто она идет по острову.

- Итак, друг мой, вам лучше?

- Если мне когда и станет лучше, это уже буду не я.

- Рад видеть вас, как всегда, в философском расположении духа.

- Извините, доктор Сидоню, видеть-то и я вас рад, - говорит старик, - да не рад, что я - пациент.

В поселке все, как сговорившись, зовут португальца Сидоню, и ему даже нравится, что его перекрестили: новое имя - шаг к тому, чтобы стать новым человеком. Он снисходительно улыбается больному старику:

- Стало быть, сегодня мы настроены пессимистически?

- Вот скажите, доктор, чем можно излечиться от моей болезни?

Разве что подцепить еще какую-нибудь, хочется сказать врачу, но он сдерживается и вместо этого рождает афоризм:

- Жизнь неизлечима, дорогой мой.

Старый Бартоломеу передвигает ногу за ногу, чтобы спрятать дырявый носок. Сам на краю могилы, а все думает, хорошо ли выглядит. Морщась от сигаретного дыма, он то вздохнет, то застонет.

- Видите синяки под глазами? На лице уже не умещаются. А печень? Печень вот-вот из носу полезет.

Для него печень - не орган. Печень - это такой флюид, растекающийся по внутренностям. Перед смертью человек превращается в бурдюк, полный желчи.

- И вдобавок я никак не сойду с этого проклятого корабля.

- Мутит?

- Мутит, да еще и качает, как хрен знает что, будто я до сих пор на той дерьмовой посудине.

Посудина - это трансатлантический лайнер “Инфант дон Генрих”. В его машинном отделении, в мрачном, как нынешняя спальня, трюме, Бартоломеу Одиноку с десяток лет прослужил механиком. Он был единственным чернокожим членом команды, чем очень гордился. Потом всему пришел конец: колониальный режим пал, корабль сидел на мели, постепенно превращаясь в металлолом и ожидая, как и сам бывший механик, отправки на свалку.

- Вы весь в белом, как капитан корабля...

- Это всего лишь медицинский халат.

- Серьезно, я как будто еще на борту, в походе, даже плеск воды слышу...

Ностальгия и впрямь плещется в его глазах, когда он рассматривает выцветшую фотографию в рамке на стене. Там сам Бартоломеу среди курсантов и матросов с “Инфанта дона Генриха”. Под фотографией - бело-зеленая эмблема Колониальной судоходной компании.

- Доктор Сидоню...

- Да, друг мой.

- Лекарство-то вы прихватили?

- Какое лекарство?

Старик грустно усмехается. Прикрывает глаза, мотает головой. Вздох размывает границу между смирением и упрямством.

- Ну то самое, доктор, длинноногое, сисястое, крутобедрое...

- Вы все еще настаиваете на этой идее, Бартоломеу?

- Сама идея на мне настаивает, доктор, только благодаря ей я еще жив.

И тут же напоминает скороговоркой, будто боясь не успеть. Ведь как было? Он перестал выходить. Сначала из дому. Потом из комнаты. Улица стала чужой, далекой, недостижимой страной. Так недолго и человеческий язык позабыть.

- Я ничего не чувствую, доктор. Я сижу сиднем.

И от постоянного сидения причиндалы его, как он сам рассказывает, свисают все ниже и ниже. Были в паху, отвисли аж до колен, висели до колен - теперь до щиколотки.

- Потому-то я носки и не снимаю. Мои интимные части волочатся по полу.

- Ладно, Бартоломеу, в конце-то концов, чего именно вы боитесь?

- Боюсь оттоптать себе помидоры...

Вместо смеха выходит кашель. Врач из солидарности тоже кашляет. Старик недоверчиво косится на него: не притворяется ли доктор? Потом жадно затягивается сигаретой, раздувая грудь, и снова принимается выталкивать слова. После каждой фразы - пауза.

- Раз уж сам я теперь не выхожу, доктор, может, вы мне вызовете на дом девчонку из таких... гладких, нарядных, пухленьких?

- Не знаю, не знаю...

- Видел по телевизору: теперь есть мулатки-блондинки, с голубыми глазами. Вот мне бы такую, доктор.

Надо, мол, растревожить сердце, растрясти тело, несчастное тело, исхудалое, но невыносимо тяжелое, переполненное печенью.

- Приведите мне малышку лет четырнадцати-пятнадцати, но чтоб не курила.

- Некурящую?

- По мне курящая женщина - тот же мужик...

- Рад, что мечты вас не покидают, пусть даже это недостижимые мечты о сисястых малолетках.

- Я мечтаю на полном и законном основании, доктор. Ведь если бы не любовь, вернее, если б не надежда на любовь...

Сдвинув колени, он созерцает свои ступни, будто смотрит за линию горизонта в тоске по временам, когда здоровья хватало на то, чтобы к телу относиться наплевательски. Теперь уверенности осталось совсем мало, жалобы - и те звучат неуверенно.

- Устаю мечтать. Мечты - это работа, собачья работа.

- Если бы вы не мечтали, давно собрали бы инструменты.

Инструменты разбросаны по полу. Бартоломеу отказывается убирать их в ящик.

- Мне с ними не так скучно, - оправдывается он. У доны Мунды для этого хаоса свое объяснение: муж все еще надеется, что его срочно вызовут что-нибудь ремонтировать.

- Вылечите меня от мечтательности, доктор.

- Мечты сами по себе лечат.

- Мечтатель бродит где-то далеко, ищет приключений, неизвестно, что творит и с кем... Есть у вас снадобье, чтобы мечты отбивало?

Врач смеется и мотает головой, достает из кармана стетоскоп, но больной, угадав его намерения, привстает, готовый удрать. Сидониу выпускает инструмент из рук, и тот падает между отверток, плоскогубцев и прочего инвентаря. Бартоломеу косится тревожно, как зверь:

- Все хвалят мечты, они, мол, дают нам то, чего не хватает в жизни. Наоборот. Приходится жить, чтобы отдохнуть от мечтаний.

- Когда вы мечтаете, вы как никогда живы.

- Зачем? Я устал быть живым. Быть живым и жить - разные вещи, доктор.

Врач осторожно проходит между инструментами, находит стетоскоп, протирает его полой халата, игнорируя пристальный взгляд пациента.

- Честно сказать, зря вы опять пришли.

- Не хотите, чтобы я приходил?

- Когда вы являетесь в мое вонючее жилье, то смахиваете скорее на могильщика, чем на спасителя. Будто кровать тронулась с места и везет меня в последний путь.

Он складывает горсти так, как будто прячет под ними живого голубя.

- И вообще, доктор, по-моему, вам нечего здесь делать. Я так одинок, что ни одна болезнь не решилась составить мне компанию.

- Мне лучше знать, больны вы или нет.

- Я помру здоровеньким. Перестану жить - и все.

Сидониу выучил наизусть привычки Бартоломеу: воскресенье - оконный день. Ближе к полудню старик, с трудом разжав тиски ревматизма, встает и плетется к свету, чтобы поглазеть на улицу. Прячась за занавесками, он мало что видит и почти ничего не слышит. Тем лучше: смазанные и размытые звуки уже никуда его не зовут. Однако он кивает и машет рукой. Зачем еще торчать в окне, как не затем, чтобы кому-нибудь помахать на прощание?

 

(Далее см. бумажную версию.)



# ї Mia Couto, 2008

ї Екатерина Хованович. Перевод, 2012

 

Версия для печати