Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2011, 4

Жеребята

Стихотворения. Перевод Алёши Прокопьева



Пауль Больдт#

 

Жеребята

Стихотворения



Девки с Фридрихштрассе

 

Как лодочки, готовые к охоте,

И так же грубо крашены, из темных

Проулков выплывают. Взглядов томных -

Вкус. Яркий, осязаемый вкус плоти.

 

В потоке толп наживка их бесстыжа.

Тот краснопёркой красный вперил зрак,

А тот, морской монах[1], мучений мрак

Предвидит, корчась на крючке у рыжей.

 

Напрягся, вздулся похотью снаряд!

Но вырвут похоть у него с кишками,

Словно кухарки, грубо: так-то, брат,

 

Без сантиментов, разговор короткий.

И вновь на промысел - серьезны сами,

Но оснастясь улыбкой и походкой.



В полдень

 

Как спрут, на небе день застыл - таится,

Леса в бескровную вплывают пасть.

Под солнца колпаком - листве пропасть,

Трепещет, бедная, и парк дымится.

 

Руками замахал ветряк, горит

В волнах лучей, вздымая свет заката;

Парит дымящийся кристалл агата;

Утратив свет, мрачнеет лазурит.

 

Оранжевы, пузаты облака,

Рожать им ночью - молнии во чреве.

Стрекозы в мареве, пчела во гневе -

В ракитнике все молкнет на века.

 

Гелиотроп в твоих горячих венах,

Жасмином сладким охлажденный сок,

А в нервах - образы, фантазмы, рок,

ФелисьенРопс[2] в рисунках незабвенных.

 

Вонзив клыки в сосновую кору,

Кабан взрезает ствол, всмерть утомленный.

И мертвый лес, как шифер раскаленный,

Где дух ночной истлеет не к добру.

 



Ночь за ночью

 

Шоссе - блестящие сороконожки,

Бегут сквозь лес, и дол, и горы. Там и

На сушу тучи бросились китами-

самоубийцами, взаката мертвой лежке.

 

А свет иссяк. Но оживет немножко:

Источник в небесах - и ночь сочится.

Мирьяды солнц далеких - звезд грибница.

Металлом отливает пруд сторожкий.   

 

Мальчишка-Месяц плещет в каждой луже,

Светло забрызгал сад. Лес - шелк фривольный,

Чепцом горы синея неуклюже.

 

Над городом, как ваза, колокольня,

Фарфор затейливый двускатных клипс.

Сон залил всех живых в недвижный гипс.

 



Скот

 

На черно-белом ярче цвет

Травы пожухло-стертой.

За силуэтом силуэт,

Опущенные морды.

 

Дышать уже не может луг,

А эти всё жуют.

Июльский яркий свет вокруг,

И облака, и тут...

 

Идут, идут - мясной разлив, -

По клеверу гуляют.

Но... лай собак. Назад. Обрыв.

Обратно ковыляют.

 

Умученно лежат. Мычанье.

Бык роет землю. Глаз - дурной.

Телят у колышек скаканье -

Доярок шумных крик грудной.



Рабочий на крыше собора

 

Вдруг кто-то книзу потянул его:

Земля под ним, и небо - над, - и галки,

И ветер в небе. Словно догонялки.

И чей-то свист. Ему-то каково?

 

Он глянул вниз. Там - моря удальство,

Желтые волны и кораблик жалкий,

И волны... волны... волны: шатки-валки.

Играют волны, больше ничего.

 

Вдруг с лаем на него горгулья - прыг! Однако!

Он - за фиалу в ужасе! Курьезно,

Но та ломается... А каменный чертяка

 

На крыше травит анекдот дурацкий.

И он, успев конец дослушать, адски   

Кричит, сорвавшись, - только поздно, поздно.

 



Impression du soir[3]

 

С закатом тучи на востоке взмыли,

Черны, с краев земли, с реки унылой.

Сады сочатся в ночь, а солнце было -

Как море зеленели, ветер пили.

 

И тополя не смеют крикнуть в поле,

От страха перед бурей, в зной белесый.

Черны, рты воздух пьют. Сильноголосы

Свистки заводов. Смена. Всем - на волю.

 

Обуглены головки в поле мака.

У сиротливых труб - вид голый и больной.

А тучи тяжко, словно пеликаны,

 

Зоб гнойный выпятив, с едой - домой.

Когда ж и край земли набухнет кровью мрака,

Скользнет, как угорь, молния над тьмой.



Осенние ощущения

 

Огромный шар закатный - к багрецу

Скользит в болото, в черный гной потока,

Облизанный туманом; сток ширóко

Несет в долину мутную гнильцу.

 

В листву дубов, во мрак садятся птицы,

Что падалью питаются, кровавым

Крылом укрыв улов; свист по дубравам,

И гвалт, и крик - стервятник веселится.

 

Как раскрошили сумрак облака!

Там слышен вопль больного водоема

И крыльев хлоп от желтого скачка!

 

Как блеск в глазах у смерти - цвет излома, -

Как “фас!” и выстрел в гуще сосняка,

Все краски стали вдруг - симптом знакомый.

 



Ноябрьский вечер

 

Как дует! Золото заката - знамя,

Трофеем ветра ставшее притом.

Немножко осени в платане, с нами

Еще - ее обветрившийся хром.

 

Еще усопшим солнцем пахнут тучи,

Похожи на обугленный лесок.

Но скоро - вдох и теснота: могучий

И в дамбы бьющий одиночеств ток.



Любовница

 

- Голая ты. Непривычно. Стройна

И бела так! С ума я,

Любимая, съеду. Блестишь, как луна.

Как серп луны в мае.

 

Грудь раздвоила, всё честь по чести,

Пушок на коже, но гладкая - да!

И бедра на месте,

И - как балерина - худа.

 

Дай мне, дай! За окном - летят

Дожди. В окнах - пусто сейчас,

И за ними не видно... Не видно всех нас!

Тяжела волос твоих прядь.

 

- Где же поцелуи? Желчью гортань жмет.

Прикоснись губами! Пусть еле-еле.

- Холодно?

- Ты как мертвецкий лед.

Ребра светятся в тонком теле.

 



Берлинский вечер

 

Бессобытийный, безбытийный сдвиг:

Мешает газ с асфальтом странный свой

Свет. Кость слоновая на мостовой.

И улицы весну почуют вмиг.

 

Машины - молний дикие стада -

Сбиваются в табун. Огни, как флаги,

Из тьмы выхватывают толп ватаги:

Всё прибывают в город поезда.

 

Берлин сверкает, далеко видать!

Восточный ветер, холодом обдать -

В зубах мороз! - летит к нам, искрясь спицей.

И ночь над городом - безмолвной птицей.

 



Жеребята

 

Тот, кто понимает, рад

Быть с ордою и с когортой,

В дикой скачке жеребят -

В ветер мордой! В ветер мордой!

 

Над жнивьем, через канавы,

Вдоль оград в чуднóм забеге,

Мчатся просто для забавы -

Рыжи, гнеды, сивы, пеги! 

 

Ржут, когда зарею белой

В даль влечет их, в мир великий.

И - галопом - оголтело

В страхе мчат от молний, бликов.

 

Раздувают ноздри круто,

Приближаясь к нам с опаской.

Их зрачки как звезды будто -

В человечьих узких глазках.

 



Взрослым девочкам

 

Кто еще помнит эру Фрагонара:

Как ножки женские - под юбкой - чуешь кожей.

Трепещет плоть так, будто шелк, о Боже,

Рожает все тела земного шара.

 

Ведь бедра ваши прямо из корсажа

Вползают, как утюг, под складки юбки,

И пчелами из улья на приступке -

Мужские взгляды, вашей чести стража.

 

Вы солнца юные! Плоть - свет из туч!

Прелестный стих мой так и сяк верчу,

Смесь аллегорий, нежен он, колюч.

 

Из ваших лож цветы я получу,

И месяц - из мочи. Хочу, хочу,

В крови у вас сиял чтоб лунный луч!

 



Чувственность

 

Парк в лунном свете - призрачный скелет.

Тихо. Но только мы шагнем вперед,

Снег с каблучков твоих - его черед -

Прочертит звездной пылью менуэт.

 

Одежду торопливо сбросим мы,

И вспыхнем, от желанья задыхаясь:

В снегу ошеломленном - нежный хаос,

Кровь с молоком ты посреди зимы!

 

И в раже мы, зверей изображая,

В аллеи, с криками вздымая дым

От снежной пены побежим, дрожа, и

 

Кровь всколыхнется заревом сплошным!

Вот эксцентрический балет-метель:

Влететь из парка - в павильон, в постель.



Вечернее авеню

 

Гудками улица озарена,

Дурною славой заросла, дурманит -

Как бедра женские в обертке синей ткани,

Что опьяняют нас сильней вина.

 

А похоть стайками летит: девицы,

Мещаночки, что незнакомы с лаской,

Те - целочки, а те глядят с опаской,

Улыбки алые - и пудреные лица.

 

Чертовки! Мы вам пеликаны, что ли,

Чтоб вы нам булочки бросали взглядов -

Мы все хотим слиянья с плотью нежной.

 

А вы, комические выбрав роли,

За мамками и из-за ширм нарядов

В нас глазками стреляете прилежно.

 



Тиргартен

 

Березы-липы, на канал гуляя,

Скрывают нежно в зеркале тревогу.

А месяц-ёж ест небо понемногу,

От звезд его неспешно оголяя.

 

Я с девочками, славно нам сейчас!

Бросаю камень в месяц, ишь как светит.

Меня целует Бэтти. Бэлла ж метит

В меня словцом. Не выдай, месяц, нас.

 

Вкруг парка летним станом города.

Всё ближе юг! Всё сладостней жара!

То ль еще будет! И с весной на бедрах

 

К нам дни идут, нагие господа.

А липы сговорились, что с утра

Зазеленеют вместе в рощах бодрых!

 



Фридрихштрассе в три двадцать ночи. Набросок

 

На Фридрихштрассе света волна

Накатывает, я тут на всех глазею.

И шлюхи с рогами оленьими - на

Лица моего Цирцею.

 

И вижу: как фосфор иллюзий пучком

Струится в два глаза кому-то, в четыре.

И кошкой пятнистой ветер - скачком,

Меж пятнами света темь тайную зыря -

 

В гнездо, писклявым птенцам своим в клюв,

В зубах несет тучный белесый дым,

Хватая и гладя гуляющих шлюх,

И тонкие юбки задравши им.

 

Тут все привиденья явились на свет,

Смеются приветливо, зубы скаля:

Луи-сутенер... Нет, всего лишь скелет.

Луизу целую, костлявую кралю.



В космосе

 

Лицо на звезды я роняю с плеском,

Они сигают в стороны, хромая.

Медузой черной лес течет с подлеском -

К луне, где глаз мой им мигает с краю.

 

Уплыло “я”. В моря вселенской сини.

А здесь - не я, одежда - не примета.

Седые дни, как старики, отпеты.

Рыдают нервы, страшно им в пустыне.



До свидания

 

Как отсырели черных окон дыры!

Мистические телефоны: треск и треск и...

Ты вся слезах, твой силуэт нерезкий...

Изваянная дымом.

Лицо теперь затылок: страшно. Мерзкий,

Дрожа, из ваших выхожу домов.

 

Дома ли это? Ночь ли из камней?

Иду Берлином. Ни души вблизи.

Опущены на окнах жалюзи.

Не хочется быть кем-то из людей.

 

 



# ї Walter-Verlag, Olten und Freiburg im Br., 1979

ї Алёша Прокопьев. Перевод, 2011

 

[1] Морской монах - мифическое чудовище, будто бы живущее в северных морях. Рассказы о нем известны со времен раннего Средневековья. (Здесь и далее - прим. перев.)

[2]ФелисьенЖозеф Виктор Ропс (1833-1898) - бельгийский график и книжный иллюстратор; представитель символизма.

[3] Вечернее впечатление (франц.).

Версия для печати