Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2010, 11

“Острова одиночеств”

Перевод и вступление Марии Игнатьевой


Жузеп Карне#

“Острова одиночеств”

 

Маленькая Каталония (северо-восточный угол иберийского треугольника) лежит на перекрестке дорог - и морских (побережье Средиземного моря), и горных (через каталонские Пиренеи переваливается Европа и легко потом катит в Африку). Здесь живут любознательные, подвижные, смешливые и работящие люди, они дорожат своим языком и национальной идентичностью и при этом - опыт бесконечных вторжений и наплывов гостей, вплоть до сегодняшнего дня! - умеют оценить достоинства чужеземцев. А пожелай кто-нибудь найти идеального каталонца, то на эту роль с полным правом может претендовать Жузеп Карне (1884-1970), автор замечательной лирики, драмы, рассказов, эссеистики, переводов и шедевра эпической поэзии “Нави”.

Карне всю жизнь служил каталонской словесности, что не мешало ему писать и по-испански. Он обожал свою страну, но больше половины жизни провел за границей, где и умер (в Бельгии). Подобно Тютчеву, он состоял на дипломатической службе и, как и Тютчев, был дважды женат, и каждый раз на иностранках: после смерти первой жены, чилийки Кармен де Оссы, он женился на бельгийке Эмили Нуле. Сравнения можно продолжить (оба поэта религиозны, оба черпают вдохновение в природе, стихи обоих полны любви к родной стране и звучат в меланхолической тональности), но это мало что прояснит для читателя. Творчество Карне настолько своеобразно, что любые параллели условны. Им написано полтора десятка книг (среди прочих “Картинки и веера”, “Бесполезная жертва”, “Спокойное сердце”, “Луа и фонарь”) и более тысячи стихотворений. В литературу он ворвался стремительно: в двенадцать лет начинает сотрудничать с различными изданиями, в пятнадцать получает первую из своих многочисленных литературных премий. В восемнадцать Карне заканчивает юридический факультет, а в двадцать - факультет философии и литературы, в двадцать семь поступает на службу в филологический отдел Института каталонских исследований.

Находясь на пике писательской славы, но, видимо, испытывая материальные затруднения, “принц поэтов” (этим титулом и до сих пор принято обозначать место Карне в каталонской поэзии) принимает решение поступить на дипломатическую службу. Он с блеском проходит конкурс, и с 1921-го по 1938 год работает консулом - в Женеве, Коста-Рике, Гавре, Гааге, Мадриде, Бейруте, Брюсселе и Париже. Приход к власти Франко вынуждает Карне эмигрировать в Мексику. Отныне он посвящает себя преподаванию. Вторая половина жизни Карне, несмотря на то что он продолжает много писать и его кандидатура выдвигается в 1962 году на Нобелевскую премию, проходит в относительной литературной безвестности: на родине его чтят как некий памятник, но не воспринимают как часть текущего литературного процесса. Характерно, что, когда возвращение в Каталонию стало возможным, Карне приезжает на родину совсем ненадолго, перед самой смертью. Окончательное возвращение, о котором он мечтал, по различным причинам так и не состоялось.

Только после смерти Карне были всерьез оценены его стихи - их простота и изящество, спокойствие и трезвость их тона. На русском языке несколько стихотворений Карне было опубликовано в антологиях “Огонь и розы” (“Прогресс”, 1981, переводы П. Грушко) и “Из каталонской поэзии” (“Художественная литература”, 1984, переводы Д. Шнеерсона). Составляя предлагаемую читателю подборку, я руководствовалась исключительно собственным вкусом, так что мой выбор в большой степени случаен. Выражаю сердечную благодарность Михаилу Яснову за деятельную дружескую помощь в работе над переводами. Спасибо и Андрею Чернову за внимательное прочтение и ценные замечания.




Песенка о боа

 

Уже прохладней стали дни,

а я и не жалею.

Кольцо из меха вьется и

укутывает шею.

Игре пушистой чешуи

завидую и млею.

Под взглядом чудища, одни

мы с дамою моею.

Уже прохладней стали дни,

а я и не жалею.


К жабе

 

О жаба, вечная мишень для брани и пинка.

С брезгливостью к себе ты притворяешь веко.

Луч солнца - поцелуй любви для человека,

а для тебя - укол разящего клинка.

 

Но нежно ночь накладывает тушь,

в охапку снов беря лесную глушь -

издевка сострадательного черта! -

улыбка и надежда жалких душ;

преображается вся мерзкая когорта.

 

При свете дня ты ужас вызываешь;

но здесь, прикрыв глаза, полночный менестрель,

прекрасна ты, покуда разливаешь

уверенную трель.

 

И веет от тебя участливым теплом.

Когда поет душа, чтó мир ей равнодушный?

Ты, как трава, мягка, ты дождику послушна,

Ты - как подсолнух - к солнышку лицом.


Тяжесть в сумраке ночном

 

Тяжесть в сумраке ночном,

мир удушливей загона,

и деревья неуклонно

наступают всем гуртом.

 

Бесполезным медяком

катится луна со склона.

Небо тихо. Похоронно

смешан холод с забытьем.

 

Полоумный мир унылый

входит в спящего тайком.

Все мы смотрим сон постылый -

 

тяжесть в сумраке ночном;

дух у жизни под замком,

проживаемой вполсилы.

 

 

* * *

Так поздно, что не до прогулок, -

кивают мне из темноты

знакомого старого сада

и листья, и дни, и цветы.

 

Как будто потерянный путник,

я робко ступаю во тьме,

и призраки скорбной сирени

вздыхают, себе на уме.

 

О ночь - острова одиночеств.

И звон колокольный вдали

волной омывает единой

живущих и тех, что ушли.

 

На оклик оборванной мысли

спешу я к огню камелька,

к потертому старому креслу

и жалобе черновика.


Коль еще суждено...

 

Проживу, коль еще суждено,

отголосок далекого пенья.

 

Проживу, как затворник, вдали

от болота и от озлобленья.

 

Проживу безучастным судьей,

молча слушая ярые пренья,

 

точно вросшая в землю стена,

точно камень в своем углубленье.


Бельгия

 

Когда мне суждены чужие земли,

хотел бы я состариться в стране,

где серый свет просеян в желтизне,

где в зелени лугов росинки дремлют

и клены с вязами стволы подъемлют;

жить тихим незаметным существом

средь дружного народа - и не боле,

где сердце рядом с сердцем - с домом дом,

где улицы впадают прямо в поле.

Удержит там дрожащая вода

в каналах необузданное небо,

в ней на себя любуется звезда.

 

Состариться бы в городе, где вроде

совсем не страшный стражник на посту,

там рад любой и трепету мелодий,

и деревцу японскому в цвету,

где незачем жалеть детей и нищих,

где в интерьере - с трубкой искони

гостеприимство, и беседа, и

пурпурные цветы весь год в жилищах,

и в снежные - подумать только! - дни.

Порой у церкви пестрыми рядами

разбит базар, и там царит успех,

лотки с дарами моря и с плодами

земли и всякой всячиной для всех.

 

А я б себе прогуливался, глядя

на все зевакой праздным, или ради

любимой меланхолии моей.

Лужайки перед новыми домами,

гнездовья старых парковых теней...

Там повстречаешь умниц самых разных;

там сотня выдающихся зонтов -

увы, не лишних - освящает праздник

открытья памятников и садов.

И неожиданно, в конце проспектов длинных,

там рощи буковые с пятнами озер -

для одиночества, любви и нежных ссор.

 

От многого вдали, среди сограждан

я мог бы стать любым из них и каждым,

не в тягость никому, я жил бы честь по чести.

А если в старый сад пришли бы вы однажды,

вы убедились бы, что я на прежнем месте,

как тот фонтан в прохладной тишине,

в нем золотые рыбки хороводят.

И дети так бы вам сказали обо мне:

- А, это господин, что каждый день приходит.

 

 



# ї Hereus de Josep Carner

ї Мария Игнатьева. Перевод, вступление, 2010

 

Версия для печати