Тадеуш Новак[1]

Стихи

 

Перевод с польского и вступление Анатолия Гелескула

 

ТИХАЯ РОДИНА

 

Стихи Тадеуша Новака критика относит к так называемой деревенской поэзии. Вообще-то поэзия не деревенская относится к деревенской, то есть народной, как листва к корневищу, и поэты хорошо это знают. Но речь идет о другом, о поэтах прошлого века с двойственной и нелегкой судьбой - о тех, кого вывел в люди город, но деревня для них осталась первой и навсегда утраченной любовью.

Тадеуш Новак (1930-1991) родился в галицийской глуши, в лесной долине бегущего с гор Дунайца. Старинное название этих мест - Тарновская Дуброва - говорит само за себя. Отсюда недалеко уже венгерская граница, но еще ближе - древний Краков, где Новак закончил Ягеллонский университет. Он - автор рассказов, романов и нескольких поэтических книг, главные из которых - "Пророки уже уходят" (1956) и "Псалмы" (полное издание - 1980). Религиозный подтекст названий обманчив, и псалмы для Новака - не те библейские, что пел царь Давид, а те, знакомые с детства, что поют у деревенских окон бродячие слепцы. Начитанный деревенский мальчик, он в первых сборниках следовал классическим образцам строгого письма, считая главным ясность и искренность. Позже он отдал дань модернизму, но, видимо, чувствуя, что становится вычурным, вернулся к традиционным ритмике и рифме (с единственной уступкой моде по части отсутствия запятых). Форма стала строгой, стих певучим, но образность изменилась и порой кажется сумбурной - знак внутреннего смятения.

"Тихая моя родина" - строка русского поэта, неприкаянного северянина Николая Рубцова. Его родные места - леса, озера и заколоченные окна полупустых деревень - притихли, когда большинство мужчин не вернулось с войны, а женщин и стариков выкосил послевоенный голод. Тихая родина Новака (с Рубцовым они почти ровесники) еще многострадальней: дважды, с запада на восток и обратно, ее утюжили мировые войны. Новак - дитя военного времени, и отголоски войны в его псалмах не затихают. Но память - это прошлое, и мучит оно, если нет будущего. Деревня умирает тихо и повсеместно; уходят в никуда ее беды и радости, песни и поверья, и стойкое трудовое достоинство. И умирает она, безрадостно сознавая, что ее корневые жизненные соки ни к чему городским дармоедам. Давно сказано: "Я последний поэт деревни"; вслед за Есениным немногие могли еще это повторить, но похоже, что скоро повторять будет некому. Может быть, уже некому.

Тадеуш Новак - поэт менее всего буколический. Он не закрывает глаза на жестокости деревенской жизни, на рожденную нуждой скаредность и ожесточенность. Его возмущают крестьянский фатализм и всетерпение. Но движет им не стороннее морализаторство, а боль безнадежной любви - и это главное.

 

 

ПЕЙЗАЖ С ИВОЛГОЙ

 

Здесь и безмолвное красноречиво.

Спит голубая прохлада в озерах,

в росчерках ласточек роспись обрыва.

День заблудился в лесах заозерья,

свет шелестит, и под лиственный шорох

в чаще медведями бродят поверья.

 

Здесь засыпал я в обнимку с травою

и на заре во мне иволга пела,

вот и теперь, за тропой луговою,

слышу, как эхо напутствует реки

всем окоемом, который всецело

птицам доверен и нашей опеке.

 

Вечером сосны сбегают к дороге,

мелет ветряк сновиденья округи.

Пришлый слепец обивает пороги

с поводырем и псалмом монотонным.

Тонут холмы, облака и яруги -

мир, усыпленный зеркальным затоном.

 

Край наш, как после грозы, все безмолвней,

все еще веток касаешься робко,

словно притронулся к фосфору молний.

Эту грозу не сыграть на свирели.

Кончится день чечевичной похлебкой,

первой звездой и усталостью в теле.

 

Все-таки край наш кому-то приснится

весь целиком, с ветряком и корчмою,

с поводырем и конем у криницы.

Птица сквозь сон перекликнется с эхом,

и, приглушая зарю полутьмою,

ночь себе гнезда совьет по застрехам.

 

Смерклось, лишь майская ночь до рассвета

тронет свирель, замолкает и снова

вторит реке, что затеряна где-то,

и лишь молва о ней ходит глухая,

будто река эта цвета лесного

и ни о чем говорит не стихая.

 

 

ДОМА

 

Трескучей наледи стекло,

звезды падучей угасанье.

Домой дорогу замело,

и мне напрасно снятся сани.

 

Направо темные дворы,

налево свет в окне мигает,

на огонек из-за горы

лес бурым волком выбегает.

 

Мать, коротая дни вдвоем,

хлопочет, вечно занятая,

то раня пальцы за шитьем,

то косы на ночь заплетая.

 

Отец в углу свой самосад

смолит, покашливая тихо,

шагнет к порогу и назад,

бодрясь, притоптывает лихо.

 

И ночью долгой, ночью злой,

каленым ветром путь завьюжа,

отцу и матери золой

виски отбеливает стужа.

 

 

НА ВОЙНЕ

 

Отец ответит вам охотно.

Что делать на войне солдату?

Палить, надвинув каску плотно,

по супостату или брату.

 

И вся наука, недоучки.

А чтоб уроки были вески -

бурьян, как розвальни, скрипучий

и крест в сосновом перелеске.

 

А под бурьяном хлам железный,

и воробьи пьют, как из лужи,

из каски ржавой, бесполезной

и продырявленной к тому же.

 

 

ПЛЕТЕНКА ИЗ ЛОЗЫ

 

Моисея спасла ивовая плетенка,

облитая смолой.

 

На ум не придет ребенку,

пока не дадут потрогать,

как ивовую плетенку

в челнок превращает деготь.

 

Рекою листва сверкает

и меркнет в багровой пене.

Из черепа кровь стекает

на вбитые в пыль колени.

 

Осталась твоя ермолка,

твоя жестяная кружка,

в воде и крови размокла

поломанная игрушка.

 

На ум не придет такое.

Оливковый облик тает,

а зелень течет рекою,

тускнеет и причитает.

 

Плетеное днище сгнило,

и деготь размыт ночами.

На ум мне не приходило…

а кто вразумлял - молчали.

 

 

МАЙСКИЙ ЛЕС

 

Дыши всей грудью наболевшей,

забудь про солнечные плесы,

дыши, как дышит уцелевший

листок чахоточной березы.

 

Она в болоте по колено,

не отдает весенней ранью

тень, утаенную от тлена,

колоколам на отпеванье.

 

Бинты, разодранные терном,

с берез и ран роняют клочья,

и память гнойную снотворным

не успокоить этой ночью.

 

В лесном весеннем лазарете

дух хлороформа и аптеки.

Не зря так тянет на рассвете

под майский дождь, от йода терпкий,

 

плести носилки, на которых

останки роты лягут ношей

в обрывках марли белоперых

под барабан во мхах заглохший.

 

 

У МОЕЙ МАТЕРИ

 

На деревне, у матери, догорают осины,

за околицей пахнет душица,

в доме пляс половиц, подпевает река из низины,

а на крыше заря петушится.

 

Мне бы снова зарыться в осиновый жар листопада

и дитем на карачках спешить за тобой молодою.

Поднимаю глаза - это сыч, не сводя с меня взгляда,

то смеется навзрыд, то во мне затихает бедою.

 

Мама, тучи над сыном идут, как понурые кони,

нашу скудную радость тесня погребальной каретой,

на пути похорон не смолкают гармони,

а на козлах горбун, в пух и прах разодетый.

 

 

ПСАЛОМ ОБРУЧАЛЬНЫЙ

 

Люблю серпу муравушка шепнула

люблю шепнул он мураве-невесте

хмельным вином весеннего разгула

и майским небом захлебнемся вместе

 

И только жарче слюбимся в июле

и наши сны разделим и секреты

заглянем в медом залитые ульи

и оседлаем конские скелеты

 

Когда же липких от росы и меда

нас утомит зеленая округа

в девичий сон твой кану до восхода

и ты обнимешь ледяного друга

 

И растрезвонят пчелы разнотравью

трава бурьяну а бурьян воронам

что я не впрок тебе колечко справлю

и звон венчальный станет похоронным

 

Зачем же вянешь мурава весною

зачем невеста комкаешь наряды

навстречу нам шумит вино хмельное

и только волчьи ягоды не рады

 

 

ПСАЛОМ КУПАЛЬНЫЙ

 

Я в сон-траву устало лягу

зарыв лицо в зеленый запах

Июнь мой бедная дворняга

мой ковыляка на трех лапах

 

Скребется папоротник в зуде

о чародействе нет и речи

и только тень на ржавом блюде

напомнит голову предтечи

 

Трясина крестит хоры жабьи

икринки звонкого гороха

и тяжелеют ульи бабьи

от бычьих ласк единорога

 

Отцветший сад таится чутко

дремотней кони тише всхрапы

а в шалаше живет девчурка

и лижет мед с медвежьей лапы

 

Двоится время на проселке

где рассыпаются в бурьяне

и бурой ржавчиной осколки

кровоточат уже не раня

 

Я в сон-траву устало лягу

зарыв лицо в зеленый запах

Июнь мой бедная дворняга

мой ковыляка на трех лапах

 

 

***

 

Горькой зеленью леса над горькою нивой

день оленем летит, волком ночи гонимый,

но погоня напрасна и длится недолго,

волк в оленя, олень превращается в волка.

 

За холмами долина Дунайцем разъята,

и к реке, словно пчелки на луг медоносный,

стайкой света и ветра слетают девчата

так воздушно, что медью не звякают сосны.

 

Пахнет зелень, омытая ливнем и ветром,

солнце хлынуло в дол, как вода из запруды,

но еще не проснулись в лесу заповедном

голубиные стаи и снежные груды.

 

И по-прежнему рядом, как в памяти детской,

колыбель моя утлая с песней дремотной -

эта черствая пустошь, где пашет отец мой

поутру, пока солнце встает неохотно.

 

Милый дед, твоя люлька в дымке самосада

так стара, что, наверно, обкурена Богом,

а табак и подавно из райского сада,

и душист он, как осень по нашим разлогам.

 

Я люблю твои байки, и вечер наш долог,

забавляется внучка твоими усами,

а ладони твои как заботливый полог

между нами, беспечными, и небесами.

 

Моя бедная мать, чем утешить - не знаю,

только верю, что ты не напрасно молила,

чтобы вышний судья, твоя совесть земная,

не забыл, чья рука твою радость убила.

 

Нет такого безропотно белого снега,

чтобы в ноги тебе постелить понизовье,

где сыны твои место нашли для ночлега

с пулей в сердце и веткой сосны в изголовье.

 

Спят живые за окнами с мокнущим садом,

где размыта заря, а ненастье у входа

барабанит горохом по кровельным скатам,

пока зренье и речь не вернет нам погода.

 

Спите, стану я тенью на вашем привале

и дождем, когда засуха выскоблит реку,

все отдам, что сумею, как вы мне давали

все, что в силах давать человек человеку.

 

Сыну бедной земли, сироты нелюдимой,

что стыдится себя и признаться не смеет,

хлеб и кров вы мне дали и что-то помимо,

что никто, кроме вас, разглядеть не сумеет.