Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2008, 5

Пространство памяти

Роман. Вступление Н. Демуровой

Маргарет Махи[1]

 

Как-то в начале 70-х просматривала я в московской Библиотеке иностранной литературы новые поступления и обратила внимание на сказку неизвестной новозеландской писательницы с необычной фамилией - Маргарет Махи (позже я узнала, что раньше семья жила на острове Гернси; Махи - новозеландцы в третьем поколении). Сказка - она называлась «Дракон обыкновенной семьи» - мне понравилась: она была из тех, что трогают и детей, и взрослых. И я перевела ее и предложила одному из наших журналов, а когда она вышла, послала экземпляр в Новую Зеландию, приложив к нему свое письмо и рисунок моей племянницы Кати, где разноцветными карандашами был изображен огнедышащий дракон и было написано несколько слов по-английски. Адреса Махи я не знала, а потому отправила письмо в издательство - «для Маргарет Махи», «на деревню дедушке». Повторюсь, дело было в начале 70-х. Писать иностранцам «от себя» не полагалась, извиняться за тогдашнее положение с авторским правом тем более…

Ответ пришел неожиданно быстро. Маргарет Махи писала, как она удивилась, получив письмо из России, как обрадовалась, увидав своего «Дракона» по-русски, и рассказывала о своей жизни. Она жила в городе Крайстчерч (остров Южный) с дочерьми Бриджит и Пенни. Жили скромно. В те годы у них был собственный сад с огородом; зимой, в период дождей, они собирали воду в большой водоем, вырытый в саду, чтобы летом, когда от жары все кругом высыхает, поливать свой участок.

Маргарет писала, что русская литература занимает особое место в ее жизни. В детстве в руки ей попала сказка Ершова про Конька-горбунка, который стал ее любимым героем. Как-то, когда она была еще девочкой, отец бетонировал дорожки в саду и предложил ей: «Хочешь, нарисуй на них что-нибудь, пока цемент не остыл?» «И я нарисовала Конька-горбунка, - писала Маргарет, - он и по сей день там». Спустя годы, когда мне довелось побывать в Новой Зеландии и познакомиться с нею лично, я увидела на ее книжных полках немало русских авторов. Вообще книг было множество - помимо литературы и поэзии, история, философия, психология, математика... Махи - заядлая читательница.

Позже я поняла, как мне повезло: с творчеством Маргарет Махи я познакомилась в самом его начале, сразу же после появления ее первых книжек, принесших ей всемирную известность. Окончив университет в Окленде и поселившись в Крайстчерче, где она живет по сей день, она работала в городской библиотеке, рассказывала дочерям сказки, печатала их в «Школьном журнале», который вместе с книгами и учебниками рассылался по Новой Зеландии (помню, меня поразило, что в удаленные от почты фермы и коттеджи их забрасывали с вертолетов - Новая Зеландия заселена редко, там всего около 3 миллионов населения). Одну из этих сказок Маргарет послала на международный конкурс в Соединенные Штаты. В ответ пришло известие о присуждении ей первой премии и предложение издать сказку в одном из лучших издательств.

С тех пор я внимательно следила за творчеством Махи. Дочери росли - с ними «взрослели» и книги Махи. С ней происходило то, что произошло и с некоторыми другими писателями, прославившимися своими детскими книжками: простота и образность стиля оказались как нельзя более к месту и в книгах «для взрослых». Но, как известно, нет литературы детской и взрослой, а есть литература хорошая и плохая.

Маргарет Махи является, разумеется, писателем хорошим. Об этом свидетельствует и присуждение ей международных литературных премий, и переводы ее книг на десятки языков. Университет в Крайстчерче присудил ей почетную степень доктора литературы. «У меня такое чувство, будто меня чуть ли не обманули: экзамена-то не было», - сказала она на пресс-конференции. В 2007 году ей была присуждена высшая награда за детскую литературу, премия Ханса Кристиана Андерсена.

«Пространство памяти» - один из лучших романов Махи, точность психологического письма соединяется в нем с гротеском, а подчас, кажется, и с налетом сказочного или магического. Гротеск Маргарет любила всегда: недаром в ее доме есть все книги Льюиса Кэрролла, которые она знает чуть ли не наизусть, и фильмы прославленных мастеров гротеска немого кино, высоко ценивших искусство «гэга». Что до магического, то хотя у Махи есть книги, где магия определяет не только сюжет, но и всю образную систему (таково, например, «Превращение»[2], отмеченное медалью Карнеги), «Пространство памяти» - скорее пародия, а возможно и автопародия; во всяком случае, ее герои решительно отказываются от магии. А вот что в книге несомненно есть, так это второй, поэтический, а возможно и философский план: ведь это книга о тех, кому порой удается уловить «ритм сердца вселенной».

 

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

 

Он-то надеялся, что добраться будет гораздо проще. Обсаженная деревьями подъездная аллея, широкая и ухоженная, плавно поворачивала к дому. Одинокий уличный фонарь освещал табличку у ворот, на которой было написано: «Община Ривенделл. Киа Ора. Добро пожаловать».

Ниже стояло пять фамилий, и среди них четко: «Карл и Рут Бенедикта с семьей». Глядя на табличку, трудно было представить, что отойди он на несколько шагов, и огромные деревья сомкнутся у него над головой и все потонет в непроницаемой ночной мгле.

- Не так уж я и пьян, - произнес Джонни вслух, но никто не откликнулся на его слова.

Ну ничего, теперь впереди мелькал свет, а раз есть свет, значит, появится и дверь, в которую можно постучаться, и кто-нибудь ее откроет. Он отступит немного в тень и очень вежливо спросит, нельзя ли ему на минутку Бонни. Джонни взглянул на часы, хотя и знал, что ничего не разберет. Время у него было, вот оно, на руке, только ни зги не видать.

Много раньше, в ту же бесконечную ночь, в ином времени и ином пространстве, Джонни вкусно поужинал с родителями и младшими сестренками-близнецами, а потом даже помог вымыть посуду. Все было так хорошо, по-домашнему.

- Да, сегодня как раз пять лет... - сказал отец.

В этих простых словах Джонни послышался упрек, словно он, Джонни, не имел права быть с ними, шутить и строить планы, когда Дженин больше нет. Близнецы продолжали пихаться и пищать, но ведь они Дженин не помнили, только и видели, что ее фотографию, улыбающуюся с телевизора.

Джонни обнял мать, неуверенно кивнул отцу и отправился к приятелям, которые играли в оркестре в городском пабе.

Потом брел, спотыкаясь во тьме, а в желудке булькали красное вино и коньяк, с помощью которых он пытался уйти от воспоминаний и погрузиться в лихорадочное веселье. Что происходило между тогдашним безоглядным весельем и теперешними блужданиями во тьме, он не очень помнил: сначала он с кем-то дрался, потом ругался с полицейскими, а еще позже - с собственным отцом где-то возле полицейского участка. Ничего себе выдался вечерок!

Джонни надеялся, что сумеет скрыть свое возбужденное состояние и не вызовет подозрений ни у кого из членов Ривенделлской общины. Бонни нужна ему позарез - стоило обыденной жизни немного отступить, как перед ним снова всплывали мучительные вопросы. Они на секунду-другую завладевали им, когда он засыпал или пробуждался, но он никогда не додумывал их до конца. Он хотел дать этим призракам имя - освободиться от них, и Бонни Бенедикта могла ему помочь: из всех его знакомых только в ней чувствовалась спокойная уверенность и какая-то магия. Ведь именно она там присутствовала - она вытащила и прижала его к себе на вершине, а позже не моргнув глазом соврала, что несомненно очень ему помогло. А потом она исчезла с его горизонта. В последний раз он видел ее в церкви на отпевании Дженин. После службы супруги Бенедикта подошли к родителям Джонни, но он и Бонни, стоя поодаль, лишь молча смотрели друг на друга. Они были единственными свидетелями несчастья. Полицейские взяли у них показания, и появляться вместе в суде им не пришлось. С того дня он ни разу больше не встречал Бонни Бенедикту, хотя и жил с ней в одном городе.

Джонни решительно шагнул к освещенному окну - он был готов к неожиданностям и ловушкам, подстерегающим человека, блуждающего в ночи. И точно - ночь вокруг вдруг словно взорвалась. С диким криком мелькнули какие-то бледные тени. Где-то неподалеку от окна залаяли огромные псы. Миг - и все изменилось: из-за туч выскочил, словно торопясь навести порядок, тонкий серп луны, а над дверью вспыхнул большой фонарь, залив светом весь двор.

Джонни увидел, что во дворе перед большим сараем стоят машины, сельскохозяйственный грузовичок и небольшой культиватор. Бледные тени спешили к нему через двор - оказалось, что это гуси, они возмущенно шипели и угрожающе тянули шеи. Он даже заметил двойной ряд высоких деревьев там, где кончалась потерянная им сейчас подъездная аллея. Облако, закрывавшее месяц все это время, превратилось в огромный серебряный глаз, задумчиво взиравший на происходящее внизу.

Джонни пересек двор, на ходу ощупывая лицо: он пытался установить, насколько оно пострадало в драке. Один глаз ему здорово подбили, но пока еще он не заплыл. Губы распухли. Все болело, впрочем, ощущение было такое, будто боль принадлежала не ему, а кому-то другому. От этой отстраненности им всегда овладевала тоска: что ж он - не человек, что ли? А между тем стоило ему что-нибудь себе как следует представить, как оно становилось таким реальным, словно и в самом деле существовало. Любые фантазии ужасно на него действовали, не только чужие, но и свои; это его тревожило.

«Входить не буду, - решил Джонни. - Отступлю немного назад и очень вежливо попрошу. Я, конечно, давно их не видел, но мы же все-таки знакомы».

К багажнику обшарпанного «фольксвагена» кто-то прислонил большой плакат: «Маори имеют право на землю!» Джонни боком протиснулся мимо него к дому. Вечером в городе были волнения. По улицам разъезжали машины с громкоговорителями, по пути в паб Джонни заметил, что на центральной площади собирались группами люди, а позже в полицейском участке слышал взволнованные голоса молодых активистов. Джонни, которого однажды уже задерживали за нарушение общественного порядка, а потом вызывали в районный суд, чувствовал себя ветераном. Уличные выступления и политические стычки не очень-то его интересовали, но даже здесь, в десяти милях от города, спрятаться от них не удавалось. На длинном транспаранте, повисшем между двух палок, воткнутых в землю у заборчика, отделявшего дом от служб, было написано: «Договор 1840 года - сплошная липа!»[3]

Во дворе возле конуры сидели на цепи две овчарки. Дом - старая ферма с недавней пристройкой - уходил вглубь, в темноту, однако веранда была залита светом, а дверь гостеприимно распахнута. Конечно, Джонни предпочел, чтобы света было поменьше. Ему не хотелось, чтобы кто-то увидел его лицо. Особенно Боннина мать. А если уж разглядит, то хотя бы не сразу. Ну ничего, на голове у него была старая черная шляпа с обвисшими полями - они затенят подбитый глаз, а там, глядишь, тихий голос и вежливое обращение сделают свое дело. Джонни подозревал, что люди порой пугались его вида, даже когда лицо его не украшали синяки; иногда он пользовался этим, чтобы заарканить девчонок определенного типа. Но сейчас ему хотелось выглядеть совсем обыкновенным и уж, во всяком случае, никого не пугать.

- Что с лицом?.. Ах да... Грохнулся с мотоцикла... - с небрежным видом пробормотал он.

Джонни довольно часто говорил сам с собой, репетируя то, что собирался сказать позже.

Родители Бонни оба назывались докторами, только отец был доктором философии, а мать - патологоанатомом; кстати, не исключено, что она тут же поймет, где синяк от падения с мотоцикла, где - от кулака с печаткой на пальце.

- Что ж, кто не рискует, тот ничего не выигрывает! - сообщил Джонни псам.

Он давно уже бросил чечетку, но тут его ноги сами собой бесшумно отбили несколько тактов, просто так, по привычке. А губы сами собой растянулись в улыбке, словно рядом стояла мать и внимательно следила за каждым его движением. В темноте псы не разглядели, что он там делает, но синкопированный ритм уловили и, решив, что он специально их дразнит, взъярились и стали рваться с цепи - уж очень им хотелось вонзить в него зубы.

Джонни поднялся на крыльцо, на ходу репетируя свою речь:

- Бонни, мне нужно спросить тебя только об одном...

Вот она, дверь. Он представил, что Бонни стоит на пороге, высокая и загадочная, с лицом и волосами цвета меда.

- Ты, небось, думаешь, я рехнулся, но сегодня - ровно пять лет... и только мы с тобой видели, как она сорвалась вниз... кроме тебя, мне не у кого спросить...

- А вот и еще один! Ты опоздал. Я слышу, собаки залаяли, значит, думаю, кто-то еще пришел - вот я и включила свет на дворе. Входи.

Конечно, это была не Бонни. Эту девчонку он не знал - приземистая, волосы густые, каштановые и вьются. Джонни надвинул свою разбойничью шляпу пониже.

- Простите, мне бы хотелось поговорить с Бонни. Я ее не задержу.

- С кем? - переспросила девчонка. - Я почти никого не знаю... Честно говоря, я здесь впервые.

- С Бонни Бенедиктой, - произнес Джонни потише. («Говори в нижнем регистре, Джонни», - советовал ему в свое время преподаватель дикции и драмы.)

- Я ее не знаю, - отвечала девчонка. - Но семья Бенедикта здесь живет. Входи и поищи сам.

- Прекрасно, - сказал Джонни. - Я здесь не задержусь. Мне просто нужно Бонни на минутку.

В дом входить он не собирался, но когда она повернулась и уверенно двинулась, поглядывая на него через плечо, он шагнул вслед за ней в переднюю, где по стенам висели плащи, а на полу стояли резиновые сапоги, ведра и садовый инвентарь. В кухне, куда его ввела девчонка, горел яркий свет; она была просторная, прямо танцульки устраивай, хотя с одной стороны ее пересекала длинная стойка с теснившимися на ней чашками, блюдцами, телефоном, миской с яйцами, к которым присохла грязь. Тут же валялись какие-то бумаги. Около стойки расположились высокие, как в барах, красные табуреты. Другую часть кухни занимала топившаяся дровами большая плита, похожая на алтарь, перед которой покачивались, словно жрицы, еще две девушки. Левее размещалась обычная электрическая плита, но она бездействовала.

- Та, что в цветастом, - Джилл, а бритая - Эми, - сказала приведшая Джонни девчонка, махнув рукой сначала направо, а потом налево. - А меня зовут Полли.

- Джонни. Джонни Дарт, - представился он.

Девушки с нескрываемым любопытством смотрели на него - от их глаз не укрылись ни висевшие у него на шее наушники плеера, ни широкополая черная шляпа, ни старый блейзер в яркую полоску.

- Какая кухня шикарная, правда? - продолжала Полли. - Настоящая фермерская кухня!

- Извини, - возразила Эми. - На фермерских кухнях пользуются электроплитами. Вода давно бы уже закипела.

- Да ладно! - сказала другая, Джилл. - Они здесь уже пять лет живут. За пять лет всякое может случиться!

- Хочешь чего-нибудь выпить? - спросила Полли, кивнув на бутылки, стоявшие на краю стола. Джонни поглядел на них с опаской.

- Да я уже принял, - признался он.

- А кто не принял? - ответила Полли и щедрой рукой плеснула в стакан джина и лимонада, отправив туда не просто ломтики, а целые куски лимона. Джонни послушно взял из ее рук стакан - напиток оказался таким крепким, что он поперхнулся.

«Ты за это заплатишь», - неслышно предупредил Джонни внутренний голос. «Плевать - жизнь коротка, надо повеселиться», - так же неслышно ответил он. Пусть знает, кто здесь хозяин!

- Я бы хотел поговорить с Бонни, - повторил он в третий раз.

Джилл поглядела на него с удивлением. Хорошо, что хоть эта знает, о ком речь.

- А разве она здесь? - неуверенно спросила она. - Я ее не видела. Ты же знаешь, она не такая, как Хинеранги.

Джонни понятия не имел, кто такая Хинеранги.

- Тогда, может, с доктором Бенедиктой? - нерешительно спросил он и, вспомнив про младшую сестру Бонни, быстро прибавил: - Или с Самантой.

- Доктор Бенедикта и его жена там, - громко объявила Полли, указав пальцем на дверь. - Они хотят посмотреть новости в полночь. Будет репортаж о маршах протеста по всей стране.

- Неужели уже полночь? - ужаснулся Джонни и неосторожно глотнул еще джина с лимонадом. Конечно, будь голова у него ясной, он бы давно сообразил, что время для визитов слишком позднее. Правда, девчонки вели себя так, словно давно уже его поджидали.

Полли украдкой заглянула под его шляпу.

- Господи спаси и помилуй! - театрально вскричала она.

Не успел он и глазом моргнуть, как она смахнула шляпу с его головы - и девушки застыли, не сводя с Джонни глаз. Лампа под простым белым колпаком ярко освещала его лицо.

- Что с тобой приключилось? - спросила Полли. - Или это тебя так легавые разукрасили?

- В пятницу явиться в суд, - произнес Джонни, удивляясь их сообразительности. Вот уж не ожидал, что они так разволнуются.

- Свиньи! - воскликнула Джилл. - И как это только им все с рук сходит?!

- Любая система судебного принуждения есть просто орудие политической власти, - заметила Эми. - А юрист у тебя имеется?

Тут до Джонни дошло, что они не так его поняли.

- Да нет, это не легавые, - возразил он с улыбкой, хотя улыбаться ему было больно. - Просто я в пабе подрался, погорячился немного. Знаете, как это бывает!

Впрочем, он тут же увидел, что они его не понимают.

- Но ведь легавые тебя забрали? - настаивала Эми, явно не желая отказаться от своего предположения.

- Ну да... они нас разняли, - подтвердил Джонни, - только я не хотел себя называть. Думал, обойдется.

Девчонки выжидающе молчали. Он словно на чужом языке говорил.

- Вот и всё! - усмехнулся он. - Мне не впервой...

Они продолжали глядеть на него, но прежнего дружелюбия на лицах не было.

- Ты разве не принимал участия в марше? - спросила наконец Джилл.

- Нет, - ответил Джонни. - Я не марширую, я чечетку бью.

Он отпил еще, хотя теперь ему уже казалось, что девчонки переместились в конец переполненного людьми туннеля, стены которого того и гляди завалятся. Освещенные углы кухни понемногу заливала тьма. Наконец Полли заговорила - теперь в ее голосе звучала неприязнь.

- В таком случае что ты здесь делаешь? - поинтересовалась она. - Мы тут собрались после марша в защиту прав маори на землю. Это вечеринка для участников марша.

- Я же тебе говорю, - терпеливо разъяснял Джонни, - я хотел бы поговорить с Бонни Бенедиктой.

Ему казалось, что его ноги в башмаках отъехали далеко-далеко, телепались где-то там внизу и совсем его не слушались. Девчонки переглянулись.

- Сейчас спрошу, - сказала Полли и исчезла за дверью.

Из соседней комнаты вырвались на минуту звуки бурного спора, в котором принимало участие несколько голосов. Джонни надоело держать стакан в руке - он разом осушил его до дна.

- Мне всегда хотелось научиться чечетке, - призналась Джилл, - только особых способностей к танцам у меня нет.

- Всякий может попробовать, - произнес Джонни устало.

Дверь в соседнюю комнату отворилась - но это была не Бонни, а ее мать, доктор Рут Бенедикта. Джонни не видел ее со дня похорон. Если б он не боролся с тьмой, угрожающей заполнить всю комнату, он бы посмеялся над ее удивлением.

- Вы помните меня, доктор Бенедикта? - спросил Джонни с подчеркнутой вежливостью.

Он широко улыбнулся, словно где-то рядом, за кулисой, стояла мать и внимательно следила за его выступлением, чтобы после все обсудить.

- Джонни Дарт, - напомнил он Рут Бенедикте и покачнулся.

- Джонатан Дарт! - в ту же секунду воскликнула она. - Что ты тут делаешь в такой час?

- Извините, - пробормотал Джонни. - Я не знал, что уже поздно. Мне просто Бонни нужна - минут на десять.

Эми и Джилл за спиной у Рут Бенедикты выстроились рядком у печки. Вода в чайнике, судя по звуку, закипела, однако ни та ни другая не торопились заняться кофе.

- Бонни здесь нет, - сказала доктор Бенедикта. - Она теперь живет в городе, на квартире.

- А-а, - промычал Джонни. - Я и не знал.

Доктор Бенедикта заметила стакан на краю стола.

- Кто дал ему выпить? - недовольно спросила она. Джонни слышал каждое слово, хотя она говорила тихо, повернувшись к девушкам.

- Полли! - с негодованием выпалили Эми и Джилл.

Полли в кухне не было.

- Вы не могли бы дать мне адрес Бонни? - попросил Джонни, следя, чтобы голос звучал нормально. - Или телефон?

- Зачем она тебе? - возразила Рут Бенедикта все с тем же недовольством в голосе. - Вы ведь не очень-то дружили, а?

- Она была моей пифией, - отвечал Джонни с улыбкой.

Однако, заметив суровый взгляд Рут Бенедикты, торопливо прибавил:

- Это была такая игра. Она была пифией - предсказывала, давала советы, и все в рифму. Но это не важно. У меня есть для нее подарок.

И он похлопал по карману блейзера.

- Уверяю тебя, Бонни больше не занимается прорицаниями, - сказала доктор Бенедикта, пропустив слова о подарке мимо ушей.

- Я знаю. Она больше не может... не получается, - согласился Джонни. - Я просто хотел с ней повидаться. Сегодня вроде как годовщина. Пять лет как Дженин умерла.

Доктор Бенедикта посмотрела на него с сочувствием, однако шло оно не столько от души, сколько от чувства долга.

- Да, верно, - не сразу отозвалась она. - Скоро пять лет, как мы сюда переехали. Что тебе сказать, Джонатан, не знаю. Бонни, как я говорила, здесь нет. Уверена, утром ты на все посмотришь другими глазами...

- Тогда уже будет поздно, - прервал ее Джонни. - Утром все будет как прежде.

Но она продолжала, не обращая внимания на его слова:

- Я не хочу расстраивать Бонни. Она очень занята - готовится к выпускным экзаменам. Ты же знаешь, Джонатан, после смерти Дженин она очень долго не могла прийти в себя. Она ужасно переживала.

- Никто из нас тогда не веселился, - заметил Джонни, пристально глядя на доктора Бенедикту широко открытыми глазами. («Осторожно», - сказал он себе, услышав, что его голос звучит враждебно.) Тьма заливала кухню, хотя свет по-прежнему горел. Суровое лицо доктора Бенедикты качалось, поблескивая, перед его глазами, вдали проступали силуэты Джилл и Эми.

- Да, конечно, - тут же ответила она, - только я, пожалуй, не дам тебе адрес Бонни, пока ты не вернешься домой, не отоспишься и не придешь в себя. Позвони мне сюда - не в лабораторию.

- Я в порядке, - возразил Джонни.

Он понимал, что доктор Бенедикта хитрит: номера Ривенделлской общины в телефонных справочниках не было, да и фамилия «Бенедикта» отсутствовала - он много раз смотрел.

- Боюсь, что тебе придется подождать, - произнесла Рут Бенедикта твердо. - Милый юноша, ты в ужасном состоянии. Я сейчас позвоню твоему отцу и попрошу его за тобой приехать.

Она взяла телефонную книгу, лежавшую на столе.

- Я бы просил этого не делать, - сказал Джонни. - Не очень он обрадуется. -

Если она ему позвонит, отец опять разъярится - Бенедикты ему никогда не нравились. - Он уже сегодня устраивал концерт.

- Но вряд ли он будет доволен, если мы предоставим тебе самому добираться домой, - возразила доктор Бенедикта.

Видно было, что она и вправду обеспокоена, хотя и сердится на него.

- Мы уже с ним обсудили мои недостатки, когда вышли из полицейского участка, - сказал Джонни. - Горячее было обсуждение, и продолжалось оно довольно долго. По-моему, он ни одного недостатка не пропустил. Он предпочтет ничего больше не знать.

- Как ты сюда добирался? - спросила доктор Рут. - Последний автобус прошел час назад.

- В основном на такси, - ответил Джонни. - Дошагаю до города и возьму опять машину.

- Тебе до города не дойти, - заявила она решительно. - Удивляюсь, как ты вообще на ногах держишься. Да и потом... такси... влетит в копеечку...

- У меня кое-что осталось от прежних дней, - поддразнил ее Джонни. - Когда я был богат и знаменит... Ведь я был звезда!

- Помню, - сухо бросила доктор Бенедикта.

- Тут люди будут возвращаться в город, - вмешалась Джилл откуда-то из темноты кухни, которая, как казалось Джонни, была переполнена людьми.

- Макс поедет! - воскликнула Эми.

В ту же минуту дверь распахнулась и из соседней комнаты закричали:

- Рут! Рут! Иди скорее, а то пропустишь!

- Идите, а то пропустите! - повторил Джонни с улыбкой.

Доктор Бенедикта внимательно посмотрела на него. Она была сосредоточенна и спокойна - такая же, как всегда, насколько Джонни помнил; к тому же она ведь находилась в собственном доме, в окружении друзей. И все же Джонни смутно сознавал, что встревожил ее - вместе с ним в ее светлую кухню проник из ночи хаос, которому здесь не было места. Она схватила пластмассовое ведро и поставила его на пол возле Джонни.

- Мне нужно посмотреть новости, - сказала она отрывисто. - Если тебя будет тошнить, возьми, ради бога, это ведро. Не хочу подтирать за тобой пол.

Джонни остался на кухне один. В окне, не задернутом занавеской, он видел свое отражение - неясный темный двойник, черты лица не разобрать. Он поднял руку, чтобы снова надеть шляпу, - двойник сделал то же. В стекле Джонни видел полосы на своем старом блейзере, а на прохудившихся локтях аккуратно пришитые им самим желтые заплаты. На шее блеснуло что-то металлическое, словно голову ему отрезали, а бритву оставили в ране; но это была всего лишь дуга, соединяющая наушники плеера. Впрочем, головы все равно как бы и не было. Джонни решил закрыть на минутку глаза, чтобы не бороться с подступающей тьмой. Но тут взгляд его упал на телефонную книгу. Придвинув книгу к себе, он раскрыл ее в конце - как он и думал, на оставленных там чистых листах были от руки внесены имена с телефонами. Имена прыгали по странице, словно головастики в мутном пруду, но, прищурив глаза и водя дрожащим пальцем по строкам, он наконец сумел прочитать их одно за другим. Добравшись до середины первой колонки, он увидел: «Бонни», а рядом телефон и адрес: улица Маррибел, дом 115. Джонни вынул ручку из зеленого стакана с карандашами и, поднеся левую ладонь к самым глазам, словно близорукий книгу, медленно, тщательно переписал на нее адрес и телефон.

Улица Маррибел. Что-то знакомое. Где-то ему часто встречалось это название... Что ж, по крайней мере, не зря сюда притащился.

Джонни немного расслабился. Его вдруг охватила усталость. По спине пробежали мурашки. «Притулиться бы где-нибудь», - подумал он... но дверь распахнулась, и в кухню шагнула доктор Бенедикта. За ней вошли Полли и Джилл, стройный юноша-маори, кинувший на Джонни презрительный взгляд, а также полный мужчина в дорогой лыжной куртке с набитой книгами холщовой сумкой в руках. Лицо у него было добродушное, волосы выгоревшие, но густые и длинные.

- ...стоит попробовать, - говорил он, оборотясь. - Вообще-то мне не нравится, когда начинают скандировать лозунги, но...

- А что еще остается делать толпе? - отвечал отец Бонни, грубоватый мужчина с седыми волосами и умным лицом, поджарый и загорелый, словно он ежедневно бегал трусцой. - Мы стояли сзади и не слышали ни слова из того, что говорили выступающие. Не сомневаюсь, их доводы были разумны, только я их не расслышал.

- В следующий раз надо достать микрофоны помощнее, - сказала его жена.

- Хинеранги их, верно, перепутала, - предположил полный мужчина с сумкой. - Воображаю, как журналисты все это раздуют! Завопят про взрывные устройства, а всего-то была одна шутиха!

- Но они все же могут быть опасны, - нахмурилась Рут Бенедикта. - Придумали бы что-нибудь другое... Ее наверняка задержат - опять ей придется являться в суд.

- А где этот молодец, которого надо подвезти домой? - спросил, озираясь, мужчина с сумкой. - О господи! - воскликнул он, увидев Джонни, и расхохотался.

- Возьми с собой ведро, не стесняйся, - сдержанно предложила Рут Бенедикта.

Девчонки и темноволосый юноша-маори занялись кофе, изредка с подозрением поглядывая на Джонни.

- Боюсь, Джонатан, завтра тебе будет весьма не по себе, - сказал отец Бонни. - Но это пройдет, не правда ли, Макс?

- Надеюсь, не в моей машине, - отвечал тот.

- Тебе совсем плохо! - воскликнула Рут Бенедикта.

Джонни осторожно кивнул.

- А зачем тебе Бонни? - спросил доктор Бенедикта, положив Джонни руку на плечо и легонько подталкивая его к двери.

- Это секрет... - начал Джонни, но тут же смолк. («Затем, - продолжал он с жаром про себя, - что однажды она соврала ради меня, а мне надо точно знать, почему она это сделала, ведь я иногда вспоминаю об этом по-разному и совсем не уверен, какое из воспоминаний верное, а она при этом присутствовала».)

- Это очень трудно объяснить, - сказал он вслух. И прибавил: - Она... все знает.

 

Сквозь мутное стекло памяти он видел Бонни и Дженин, склонившихся над кругом, выложенным из оборванных лепестков ромашки, - они напряженно следили за тем, как Бонни подбрасывает в воздух карты с картинками. Карты падали снова в круг, и Бонни, не обращая внимания на открытые картинки, перевернула одну из тех, что легли рубашками вверх. «Башня!» - сказала она. - «Опять!» - жалобно воскликнула Дженин. Джонни заглянул через плечо и увидел карту... Молния поражает башню, верхушка башни падает, и человеческая фигура с волосами, подобными бледному пламени, летит вниз на скалы.

 

Отец Бонни похлопал его по плечу.

- Расскажи мне, - предложил он. - Я тоже все знаю. У нее это от меня.

Джонни не стал напоминать доктору Бенедикте, что обе его дочери - приемыши. Их никак нельзя было принять за родных сестер - супруги Бенедикта потому их и удочерили.

- Есть одна вещь, которую никто, кроме Бонни и меня, не знает. Я просто хотел... проверить, - сказал Джонни, на всякий случай незаметно скрестив пальцы, чтобы не сглазить.

- Не знаю, где сейчас живут Дарты, - говорила Рут Максу. - Мы не были друзьями. Просто Бонни очень любила Дженин, сестру этого юноши.

Видно, Макс не смог скрыть удивления, потому что она быстро прибавила:

- Должна сказать, что Дженин была очень умной девочкой.

- Надеюсь, они живут не на том конце города, - заколебался Макс. - Слишком уж поздно, чтобы разыгрывать доброго самаритянина.

- Довези его до стоянки такси на перекрестке, где ты сворачиваешь с шоссе, - посоветовала доктор Рут. - Он говорит, денег у него предостаточно. Спасибо за все, Макс.

- А-а, все мы были молоды и глупы, - сказал Макс. - Разве нет?

- Но не так глупы! - бросила доктор Рут.

- И не так молоды! - вздохнул ее муж.

Они вышли во двор и остановились возле старой, но очень красивой машины - Джонни с удивлением увидел, что это древняя «альфа-ромео». Он взглянул на достающего ключи Макса с уважением.

- Они с сестрой танцевали в этих жутких передачах, рекламирующих куриные ножки, - объясняла доктор Рут, словно Джонни тут вовсе и не было.

- Неужели? - удивился Макс. «Цып-цып-цып, сюда, цыплятки!» Эти?

- Не напоминайте, - содрогнулась доктор Рут.

- Я очень хорошо их помню, - произнес Макс, усаживаясь. В голосе его все еще звучало удивление. - О детях, выступающих на телевидении, почему-то никогда не думаешь как о реальных людях, которые вырастут, станут взрослыми...

- Взрослым стал я один, - сказал Джонни, садясь сзади на пассажирское место. - Ведро мне не понадобится. У чечеточников желудки крепкие.

- Они, поди, в этом нуждаются, - заметила доктор Рут с намеком, помогая ему забраться в машину. Тон у нее был весьма неприятный.

- Чечетку я бросил, - сообщил ей в окно Джонни. - Больше не танцую. И никогда не буду! И что, теперь я стал лучше?

Джонни не видел ее лица, но, когда она заговорила, голос ее звучал по-другому.

- Джонатан, я совсем не хотела сказать... - начала она мягко.

- Я знаю, что вы хотели сказать, - прервал ее Джонни. - Хоть я и пьян, а знаю. И всегда знал. О`кей?

Он улыбнулся ей самой ослепительной из своих телевизионных улыбок и захлопнул дверцу.

Макс попытался застегнуть на нем ремень.

- Я сам могу, - сказал Джонни.

- Тогда поехали! - воскликнул Макс, дал задний ход, а потом плавно выехал на аллею. - Бедная Рут... Бонни сейчас ни с кем не общается, и это ее беспокоит. К тому же все эти события сегодня. Рут - замечательная женщина, но вечно она беспокоится.

- Она ненавидела чечетку, - пробормотал Джонни. - Может, ей блестки и улыбки были не по душе.

Теперь, когда ремень был пристегнут, он почувствовал, что может немного расслабиться. Его трясло. Сунув руки в карманы, он нащупал сначала бумажник, потом кассеты, которые носил с собой на случай, если тишина станет невыносимой, и, наконец, подарок, который собирался отдать Бонни. Отправляясь в путь, он и не думал об этом, просто всегда носил его с собой и вдруг решил, что это будет хорошо. Он откинулся на спинку, чувствуя, что его крутит все быстрее и быстрее, и голова, словно большая центрифуга, швыряет во тьму клочья воспоминаний.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

 

Ночью Джонни проснулся, не понимая, где он и который теперь час. Впрочем, он не проснулся, а всплыл на поверхность из какой-то глухой бездонной ямы. Он знал, что на дворе ночь, но не сразу разобрал, где у него руки, где ноги и голова, и решил, что во всем виноват лунный свет. Он лежал, раскинув руки и ноги, словно распятый на колесе. «Джонни Дарт, - еле слышно шепнул он, вспомнив вдруг свое имя и не поднимая вжатой в землю головы. - Где это я?» А потом начал снова входить все в то же воспоминание. Входить и выходить из него. Он знал его наизусть, но оно не переставало его поражать.

 

И снова Дженин падала. На мгновение, когда ее ноги оторвались от земли, Джонни показалось, что она взлетела. Она вскрикнула, сорвавшись с обрыва, но резкий испуганный вопль теперь превратился в музыкальную фразу. Начало новой песни. Все произошло так быстро и просто. Невозможно было поверить в то, что случилось несчастье. Дженин всегда легко и уверенно бежала вперед, обгоняя его. Всю жизнь он не переставал умиляться ее легкости и изяществу. Не в силах поверить в то, что увидел, Джонни поднял глаза, ожидая объяснения от какого-то верховного существа, и там, наверху, на тропе, огражденной цепью, стояла под знаком «Опасно!» Бонни Бенедикта в наряде пифии с цепями, браслетами и перстнем со змеей - единственный, кроме него, свидетель произошедшего. Вечерний воздух, пронизанный ясным золотым светом, был тих и недвижим.

Бонни была не просто самой близкой подругой Дженин, но и настоящей сказочницей и прорицательницей. Даже в свои четырнадцать лет, когда он был уже далеко не ребенком, Джонни никак не мог до конца отказаться от подозрения: все происходит именно так, а не иначе просто потому, что это предсказала или придумала Бонни. Игра длилась годы, но перед тем, как случилось несчастье, они уже играли не совсем всерьез, подсмеиваясь над собой. Возможно, Дженин потому и не остереглась, что думала, будто со всем этим давно покончено, но в самом сердце игры, словно спящий змей, таилась древняя сила; впрочем, ведь это Дженин в свое время настаивала, что если играть, то только с риском. Глядя на стоявшую наверху Бонни в надежде, что она передумает и повернет все вспять, Джонни ждал: вот она подбросит карты вверх, Дженин взлетит над краем бездны и, твердо ступив на каменистый выступ, побежит, балансируя по самой кромке, бросая вызов опасности.

 

Но Дженин упала - и тут уж ничего нельзя было изменить. После первого потрясения жизнь как будто бы пошла по-прежнему. Но хотя Джонни продолжал жить, учиться и взрослеть, ему иногда казалось, что для него все кончилось в тот день. Порой он видел себя лежащим плашмя на земле, придавленным этим событием, словно каменной плитой - он пытался выбраться из-под нее к настоящей жизни, которая ждала его с той стороны.

- А знаешь, Дарт, - как-то небрежно съязвил его приятель, - все говорят: если уж одному из вас и суждено было сорваться, жаль, что не тебе.

Джонни не удивился. Он и сам об этом думал.

«Где я?» - снова спросил он себя, всплывая из воспоминания, не оставлявшего его все эти годы. Ночью оно бывало особенно ясным, хотя одновременно и далеким, словно сон, от которого никак не избавиться, даже если открыть глаза.

Все болело; ощупав опухшее лицо и тело, которые были как чужие, он подумал: уж не удалось ли ему и вправду пробиться сквозь давившую плиту воспоминания, но при этом он вывернул себе руки и ноги и вообще тронулся. Лежа на спине, он глядел сквозь листья в небо, залитое неестественным светом.

Последнее, что он совершенно отчетливо помнил, была надпись «Община Ривенделл». Все, что произошло до того, также вспоминалось достаточно ясно. Он помнил ссору с отцом возле полицейского участка. Помнил, как отказался сесть в машину, пока отец не перестанет его учить, как зашагал прочь, а отец заорал ему вслед: «Ты еще вернешься! Куда ты денешься?» - «Тоже мне предсказатель!» - закричал в ответ Джонни и, пятясь, чтобы не выпускать отца из виду, стал уходить. Потом засмеялся и, повернувшись, быстро исчез в толпе.

Но после ривенделлской вывески в памяти не сохранилось почти ничего, разве что внезапно возникшее окно да еще дверь, из-за которой появилась доктор Рут Бенедикта. Он искал Бонни, потому что в голове застряла безумная мысль: она может что-то сказать, хотя что именно ему хотелось услышать - он не знал. Кто-то предложил подвезти его в город - и он на удивление ясно помнил, как пытался пристегнуться.

Джонни медленно сел. Потом поднялся и увидел, что стоит в кустах на треугольном «островке безопасности для пешеходов» в том месте, где шоссе поворачивает через невысокую эстакаду в город и расходится на несколько улиц. Прямо перед ним над крышами и окнами домов вспыхивала и гасла ядовито-розовая неоновая вывеска «АЛЬФА». Джонни понял, где находится: так назывался мотель для туристов, возле самого большого торгового центра в городе (полное название было длиннее, но «АЛЬФА» там присутствовала). Ему припомнилось, как он открыл глаза в чужой машине, где его сморил сон, как, отстегнув ремень, вылез и побрел к стоянке такси, которая располагалась неподалеку на одной из улиц за углом. «Тут, верно, я и отключился», - констатировал он без особой тревоги.

Вокруг простирался город, такой же, как прежде, и все-таки не такой. Джонни почему-то почудилось, что он попал совершенно в иное место и время. Чувствуя себя вконец больным, он сделал шаг... другой... Что-то двинулось вслед за ним, потянуло легонько за ремень - это были наушники от плеера, они свалились у него с головы и волочились следом, цепляясь за кусты. Джонни подобрал наушники и хмуро поглядел на них. Он смутно помнил, как его выворачивало в этих кустах, но наушники были в порядке. Он напялил их на уши, а потом, повинуясь не столько памяти, сколько какому-то неясному инстинкту, пошарил в темноте под кустами и вытащил оттуда свою широкополую разбойничью шляпу. Плеер был по-прежнему пристегнут к поясу. Джонни нажал на кнопку. Ночь взорвалась звуками. Его оглушили музыка и голоса ансамбля.

НОГИ УВОДЯТ ВДАЛЬ.

ГОЛОВА ПУСТА.

ВСЕ СОЖГИ КРУГОМ.

НИЧЕГО НЕ ЖАЛЬ.

- Что происходит? - крикнул он городу. - В чем дело?

«ИДИ, ИДИ, ИДИ,

- пели голоса.

БЕГИ СКОРЕЙ ОТСЮДА.

УШЕЛ, УШЕЛ, УШЕЛ...

И Джонни побежал, решив положиться на магию случая. С этой минуты указателями для него станут случайные вывески, надписи на стенах, рекламы, названия улиц... Тут он остановился и неуверенно посмотрел на тыльные стороны своих ладоней. «Нас ведут знаки», - сказала ему как-то Бонни. Он положится на знаки, которые предлагает ему город. Может, они и выведут его на нужную дорогу.

Однажды он случайно услышал, как Бонни говорила Дженин: «Убежать из дому! На самом деле это ведь значит: убежать к людям. Понимаешь?»

- Я бе-гу к лю-дям! - произнес он в такт своим шагам.

Он понимал, что надо бы ему домой, в постель, а он вот бежит по пустым улицам. Через час, через десять минут, в любую секунду он почувствует, что больше не может двигаться, и скажет себе: «Что я здесь делаю? Я, верно, спятил!» И поползет потихоньку домой.

В ТИШИНУ ОТ ЛЮДЕЙ,

В ТИШИНУ,

- пел ансамбль.

«Заброшен в тишину», - прошелестел голос Бонни. Только голос принадлежал ей - слова были его. Хотя Бонни куда-то исчезла сразу же после смерти Дженин, отзвуки ее слов, ее мыслей не оставляли Джонни, изменяя речи людей, а порой и реальность.

Он свернул на незнакомую улицу - сначала шли приличные магазины с освещенными витринами, но постепенно их заменили лавки поменьше и победнее; они гораздо больше соответствовали настроению Джонни, который чувствовал себя вконец измученным, грязным, больным. Спазмы тошноты волнами подступали к горлу, то и дело приходилось останавливаться, прислоняться лбом к прохладному стеклу ближайшей витрины и выжидать, пока тошнота наконец не отступит.

Бонни была лучшей подругой Дженин; даже когда Дарты переехали в Колвилл, они не потеряли связь, навещали друг друга после школы, а в праздники приезжали погостить. В девять лет, когда Джонни как раз перешел в новую школу, он начал выступать вместе с Дженин в рекламной передаче по телевизору, что сразу сделало его весьма заметной фигурой. Прежние друзья остались на другом конце города, и чуть не целый год, вместо того чтобы играть с товарищами после уроков, он таскался за старшей сестрой и ее подружкой по муниципальному заповеднику, со скал которого открывался вид на море. Заповедник назывался «Скалы над морем». Если Бонни была пифией, придумывавшей всякие истории и имена, то Дженин была режиссером, превратившим весь заповедник в сцену, на которой они разыгрывали разнообразные приключения.

 

Начинали они неизменно с одного. Вылезали под знаком «Опасно!» за цепь, ограждавшую тропу, и спускались по склону, пока не ступали на выступ, узкий, как коньковый брус на крыше. Крутой каменистый склон круто обрывался вниз, к острым скалам - вокруг ничего, кроме неба, чаек под ногами и моря, бесконечно вздыхающего и негодующего внизу. Лишь пробежав по выступу скалы, они начинали свои ритуальные игры. Влезали на деревья - всегда в определенной последовательности и в определенном порядке. Качались над ручьем на веревке, привязанной к ветке высокой ивы. Придумывали заклинания, пароли и тайные имена друг для друга.

 

Тошнота немного отступила. Джонни зашагал дальше, продолжая прислушиваться к давнему шуму прибоя. В отсветах города он различал полосы своего потрепанного блейзера, купленного на церковной распродаже в городском сквере. Красные полосы казались черными, черные выглядели еще чернее, а желтые мертвенно мерцали. Бумажник все еще был при нем - правда, на что там позариться? Хоть Джонни и сказал Рут Бенедикте, что денег у него навалом, на самом деле у него ничего не осталось, во всяком случае при себе. В бумажнике лежала книжка на почтовый вклад[4], билет в клуб звукозаписи - и всё. В нагрудном кармане блейзера - только гребешок.

Когда-то Джонни безумно хотелось походить на Дженин и Бонни, быть втайне совсем иным - неистовым, необузданным, сильным, совсем другим, чем он был в повседневной жизни. («Ты кто такой?» - злобно кричали ему школьные враги. Это был не вопрос, да он и не смог бы им ничего ответить.) Играя с Дженин и Бонни, он требовал, чтобы его называли Оборотнем, Человеком-волком.

 

Девочки помалкивали, искоса следя за ним из-под растрепанных волос - у Дженин они были белые, как пух одуванчика, а у Бонни - желтовато-коричневые, какими порой бывают цветки жимолости. И кожа того же оттенка. Джонни никогда не встречал никого с таким цветом волос и кожи. Впрочем, это объяснялось тем, что в жилах ее, как выражалась мать, текла «смешанная кровь». Миссис Дарт никак не могла понять, почему супруги Бенедикта взяли на воспитание девочек, которые так на них не походили.

«Иди и играй со своими друзьями», - нетерпеливо сказала Джонни сестра. Джонни почувствовал себя задетым: она ведь знала, что друзей у него не было.

«Пусть карты скажут!» - воскликнула Бонни, подбрасывая карты в воздух. Джонни и Дженин подошли поближе. «Гляди-ка! - удивилась Бонни. - Луна! Значит, он может быть Оборотнем.

 

И будет он один в своем лесу бродить,

Стенать и выть...»[5]

 

Джонни всегда казалось, что пифия - это огромная змея, но Бонни сказала, что это жрица, которая предсказывает судьбу в рифму.

«Твой лес всегда с тобой, - объявила она Джонни. - Но ты его будешь видеть лишь в полнолуние».

Она что-то пробормотала про себя и подняла глаза к небу.

 

И в час, как полная луна засеребрится в тучах,

Ты будешь волк - лесной король, всевластный и могучий...

 

- пообещала она ему в конце концов.

 

«ДАВНЫМ-ДАВНО В БЫЛЫЕ ДНИ...» - яростно закричал ансамбль Джонни в ухо, когда он свернул на другую улицу; выпитое снова ударило ему в голову - пришлось сесть и подпереть руками голову.

Ночной ветер, пролетая над городом, набросился на него, ударил лапами в грудь, лизнул лицо ледяным языком. Джонни ожил, поднялся на ноги и, повернув против ветра, добрел до главной улицы; напротив маячил еще один перекресток. Уличные фонари взирали на него с высоты, казалось, верхушки столбов гнутся под их тяжестью. Фабричные фасады были ярко освещены. Вывески на заборах предостерегали, что они находятся под охраной электроники, собак, сторожей. В цепких лучах света Джонни съежился, затосковал. Ветер лениво шуршал мусором в канаве. Сухие бумажки дергались, взлетали, замирали. Понаблюдав за их неторопливой пляской, Джонни глянул на название улицы - и кивнул, словно так и предполагал, что окажется именно здесь, единственным человеком в ненастоящем, призрачном мире. Он перешел на другую сторону, свернул за угол и пошел по улице, вдоль которой тянулись какие-то строения, площадки для разгрузки товаров, ограды из стальных труб и металлической сетки. Песчаный берег или склон горы остаются сами собой, даже если там нет ни души, но городская улица зависит от людей и машин. Без них ее подлинное назначение теряется до утра, она становится жутковатой и жалкой. Кассета кончилась, но Джонни не стал ставить новую, а просто скинул наушники. Хватит с него на сегодня.

Внезапно заборы исчезли. Джонни увидел огромную автостоянку, а за нею несколько магазинов и возвышающееся над ними просторное здание супермаркета. Он почувствовал себя человеком из космоса, вернувшимся на Землю после атомной катастрофы, во время которой люди погибли, а здания остались. Он не решался войти в это огромное пустое пространство, где был бы единственным живым существом во всем мертвом городе.

Чуть впереди светофор сменил красный свет на зеленый. В предрассветной тишине Джонни с удивлением услышал щелчок автомата.

«Иди!» - велел ему город. Джонни двинулся по обезлюдевшей площади. Дойдя до середины, тревожно оглянулся - ему показалось, рядом кто-то движется. Это стекла витрин отражали его движения - дергающимся темным силуэтом. Краем глаза Джонни продолжал следить за ним, хотя и удалялся от магазинов все дальше и дальше.

Вдруг, испугавшись, словно ребенок, он увидел, как в стекле что-то еще сдвинулось. Что-то, дрожа отражением, направлялось ему навстречу. Невероятно, но каменная пустыня изрыгнула еще одного обитателя. Им предстояло встретиться посреди пустой автостоянки, освещенной мутными огнями безлюдного города. Он повернул голову. С другого конца площади навстречу ему брела невысокая фигура, толкая перед собой тележку из супермаркета. Через минуту он увидел, что это была худощавая старушка в шляпке, похожей на красный ночной горшок без ручки. Из-под шляпки выбивались пряди седых волос, свисавшие на уши. Джонни подумал, что сам он в своем полосатом блейзере, закапанной кровью рубахе и синих джинсах тоже может показаться ей странным - лицо распухло, темные волосы всклокочены.

Он шагнул в сторону, чтобы ей легче было с ним разминуться, но и она повернула и пошла прямо на него, будто собираясь сбить его тележкой с ног, а потом подхватить и уволочь. Город нацелил их друг на друга - так, по крайней мере, показалось Джонни. Одно хорошо - он не знал этой старухи. Может, пока он спал в кустах, прошло сто лет, может, теперь он встретит мать или одну из своих сестер-двойняшек, обезображенных временем. Он разглядел глубокие морщины на лице старушки; глаза скрывала шляпка в виде горшка.

Джонни застыл на месте, давая ей возможность пройти мимо, но она направилась прямо к нему и поглядела на него с улыбкой, словно ожидая, что он с нею заговорит. Джонни молчал. В конце концов она сама прервала молчание.

- Это ты? - спросила она.

Голос у нее был старческий, но выговор ясный, четкий, интеллигентный, словно она принадлежала к той же компании, что и супруги Бенедикта.

- Это вправду ты? - повторила она.

- Не знаю, - ответил Джонни. И тут же добавил: - Меня зовут Джонатан Дарт.

Она удивилась.

- Я и не знала, что ты сменил имя, - спокойно заметила она, а потом вдруг проговорила решительно и властно: - Ну ладно, я не собираюсь всю ночь здесь торчать. И никому не позволю решать за меня. - Она нахмурилась, многозначительно закивала, а потом пошла дальше. Пройдя несколько шагов, обернулась.

- Так ты идешь или нет? - спросила она. - Не знаю, как ты, но я не отказалась бы от чашечки горячего чая. За покупками сейчас отправляться бесполезно. Магазины все заперты! Должно быть, воскресенье. – И, отойдя, снова повторила: - Так ты идешь?

Мимо с ревом пронесся белый фургон - первая машина, которую Джонни увидел за все время ночных скитаний. Судя по реву, выхлопная труба у него отсутствовала. Кто-то закричал и швырнул пустую пивную жестянку из темного окна фургона. Она подскочила раз... два. Шум мотора затих вдали, а банка все катилась, рождая негромкое металлическое эхо. При одной мысли о пиве Джонни опять замутило, спас только страх опозориться в присутствии свидетельницы. Он пришел в себя - жестянка еще катилась. Видно, отведенный под стоянку участок хотя и казался совсем ровным, имел небольшой уклон.

«Доведу ее до угла, - подумал Джонни. - Просто чтобы убедиться, что она в безопасности». Однако, спеша за ней, словно послушная собачонка, он чувствовал, будто добровольно поддается какой-то магии.

- А тебя-то как зовут? - спросил он нарочито небрежно и неуважительно, чтобы она не подумала, что он теперь в ее власти.

- Все так же, - удивилась она. - Имя меняешь, только когда замуж выходишь.

- Подскажи хотя бы, - предложил Джонни, шагая рядом с ней.

- Софи! - вскричала она. - Я ангел мудрости. София! Вспомни доброе старое время!

- Иди ты! - помолчав, отозвался Джонни. - Господи, до чего же я рад, что наконец тебя встретил. Ты можешь мне очень помочь.

Но она только улыбнулась, словно не сомневалась в том, что они друзья, и, не выпуская тележки, вывела его со стоянки и свернула на какую-то улицу с односторонним движением.

(См. далее бумажную версию)



[1] ї Margaret Mahy, 1987

ї Н. Демурова. Перевод, 2008

[2] Русский перевод, выполненный И. М. Бернштейн, до сего дня не вышел в свет.

[3] Договор, подписанный в 1840 г. в Вайтанги между европейцами и маори, гарантировал аборигенам права на землю.

[4] В некоторых англоязычных странах почтовые отделения выполняют также функции государственной сберегательной кассы.

[5] Здесь и далее, за исключением специально оговоренного случая, стихи в переводе И. Бернштейн.

Версия для печати