Менис Кумандареас[1]

 

Первый рассказ из цикла “Их аромат вызывает у меня слезы”

 

1

 

Меня зовут Еврипид. C таким именем непросто зарабатывать на хлеб. Может, из меня вышел бы неплохой священник, врач или писатель. Люди любят говорить о себе. Гораздо легче поведать свою историю, находясь в кресле парикмахера, чем на кушетке психоаналитика. Вот уже многие годы я слушаю своих посетителей и понемногу научился понимать их с полуслова. Стрижка помогает людям облегчить душу.

СТОЯЛ ЖАРКИЙ И ДУШНЫЙ ПОЛДЕНЬ. Посетителей не намечалось, и я просматривал газету. Хозяйка соседнего магазина, где торгуют бельем, приоткрыла дверь и сунула внутрь свою рыжую, как у лисы, голову.

- Еврипид, ты вчера вечером смотрел кино по телевизору? Лично я не люблю вестерны, но актер, который играл Бледнолицего,- это нечто. Вылитый Адонис. Таких мужиков еще поискать.

Я и бровью не повел, и она, выпалив это, быстро захлопнула дверь. Хотел бы я знать: ей просто поболтать захотелось, или что-то было у нее на уме? Всякий раз, как она заходит, что-нибудь да происходит. На днях, к примеру, не успела она уйти, как пришел брат одного моего клиента, которого я не видел уже несколько месяцев.

- А Павлос где? - спросил я.

- Пойдем, Еврипид, побреешь его на дому, - попросил он.

Он был бледен и казался очень подавленным. И я, хоть и был простужен, и голова у меня раскалывалась, пошел с ним. Мой клиент лежал, обложенный подушками, весь в черном.

- Побрей его в последний раз,- сказал его брат,- ведь у него даже сейчас растет борода.

Сидя с газетой на коленях, я глубоко задумался, вспомнив эту историю. Внезапно солнечный свет померк. Я поднял глаза и увидел силуэт, густой и мрачный, точно тень кипариса[2].

Я было подумал, что в дверях стоит кто-то из служащих похоронного бюро, с которым я соседствую. По возможности, я стараюсь обходить бюро стороной. Траурно-фиолетовая витрина этого мрачного заведения меня угнетает, так что я, сложив пальцы крестом, стараюсь побыстрее проскользнуть мимо.

- Что вам угодно? - спросил я молодого человека на пороге.

Его волосы, под стать костюму, были цвета вороного крыла. Я бы голову дал на отсечение, что передо мной самый настоящий гробовщик,- если бы не кричащая розовая рубашка. А может, это один из тех смазливых молодцев, что ищут приключений, шатаясь по городу. Юноша молчал. Темные очки казались приклеенными к его белому, словно напудренному лицу.

- Желаете подстричься? - что еще я мог ему предложить.

Он кивнул и зашел внутрь. И мне тут же захотелось, чтобы он не заходил вовсе. Одно дело, когда предвестник несчастья стоит у порога и совсем другое, когда он заходит в твою парикмахерскую. Поколебавшись, ядал ему пройти.

Должен сказать, что уже по тому, как посетитель садится, можно судить о его характере. Некоторые всей тяжестью плюхаются в кресло, другие вертятся в нем, словно грешники на сковороде. Юноша сначала провел по креслу пальцем, проверив, нет ли пыли, и только потом сел. Сидел он прямо и напряженно - будто манекен в витрине. На нем был костюм из дорогой ткани, сшитый у портного, а не купленный в каком-нибудь магазине готовой одежды. Из-под манжет солнцем сверкал золотой «ролекс». Ухоженные ногти были безупречно подпилены. Таких рук не увидишь ни у аристократа, ни у обычного буржуа. Вены на них вздувались, и в руках юноши чувствовалась сила, способная крошить камни.

- Вы не снимете пиджак?

Поколебавшись, юноша позволил снять с себя пиджак и пристально проследил, куда я его повесил. В своей розовой рубашке он напоминал дикого жеребца на родео, обвешанного праздничными погремушками. Я обернул его полотенцем и попытался придать его голове правильный наклон. Это обычная процедура с каждым новым клиентом. Так сразу чувствуешь его настроение: хочет ли он по-быстрому обкарнаться или ему нужна настоящая стрижка.

С этим же юношей ничего не получалось, как я ни старался - он был слишком зажат и напряжен. Эта его бледность - она сразупроизвела на менявпечатление, а теперь меня потрясло качество его волос. Редко попадаются такие клиенты. Даже у подростков с их густыми шевелюрами я легко могу определить склонность к облысению. У этого же волосы сохранялись бы сотню лет - разумеется, если бы столько прожил их владелец.

- Вы не снимете очки?

Это прозвучало так, будто бы я попросил его снять брюки. Юноша в нерешительности помедлил, потом, уступив моей настойчивости, одним быстрым движением отлепил очки от лица и опустил их в карман рубашки. Густые ресницыприкрывали его глаза, как шторки.

- Как вас постричь?

- Чуть покороче, да получше помыть голову, - ответил юноша. - Без затей.

Он говорил тихо и отрывисто, будто только что пробежал целую милю.

По небрежным выстригам на его голове было ясно, что последний его парикмахер был неуклюжим дилетантом.

- Вот это да, - не удержался я, - что же с вами сделали!

Он поднял глаза, чуть раскосые, как у китайца - два пронзительных черных полумесяца. Усталость придает таким глазам особое очарование. Безупречная правильность форм не всегда делает человека прекрасным:некрасивое лицо не может стать еще уродливей, а вот красивое может исказитьсягримасой, от которой не по себе.

Я начал понимать, что за безупречной внешностью этого юноши скрывается какая-то тайная изможденность, душевная или телесная. Хотя порой та и другая идут рука об руку.

- Не хотите ли кофе?

Он уже приготовился отказаться, но я его опередил.

- И я с вами выпью.

- Спасибо, - просто, без малейшего намека на жеманство ответил юноша.

Неожиданно он предстал в ином, лучшем свете. Парень - ему не дашь больше двадцати пяти - возможно, просто не успел перевести духпосле тяжелого рабочего дня. За этой одеревенелостью, скорее всего, скрывается обыкновенный человек. Наверное, даже способный переживать.

- У тебя, должно быть, тяжелая работа, - я перешел на «ты». По возрасту он годился мне в сыновья.

- Да, очень, - произнес юноша с облегчением.

Наконец он с чем-то согласился.

- Надеюсь, не физическая?

Он посмотрел на меня настороженно. Очень осмотрительный и наблюдательный молодой человек. К тому же, кажется, совсем неглупый.

- Даже если ты не с работы, выглядишь ты уставшим, - продолжал я.

- Такая уж у меня работа, - отрезал юноша.

Я отпил глоток кофе и принялся за его виски.

- Сделать покороче? - спросил я, потому что одни любят отпускать бакенбарды до самого рта, а другиевыбривают их начисто, как в армии.

- А как больше нравится женщинам? - тут же поинтересовался юноша.

Понятно, подумалось мне, он идет к женщине. Странная штука, ведь обычно именно свидания и выматывают больше всего. Ах, чего бы только я не дал, чтобы снова оказаться двадцатипятилетним юношей!

- Женщины ценят чувство меры, они обожают золотую середину.

- Да? А мне иногда кажется, они обожают посредственность, - ответил юноша, закусив нижнюю губу.

- Согласен, но все равно мы готовы исполнять любые их прихоти. Представь, не будь женщин - мы, мужчины, остались бы без работы.

Он тут же напрягся. Я опустил ножницы.

- Послушай, ну что тут смущаться, - произнес я, - мы же мужчины и можем называть вещи своими именами.

Юноша не отреагировал.

- Ты не допил свой кофе, - попытался я сменить тему.

- Больше не хочу, - ответил он, - кофе возбуждает, амне бы отоспаться.

Вот оно что, подумал я, потому-то ты такой бледный.

- Ты работаешь по ночам?

- Да, но часто еще и днем.

Я начал стричь его еще медленней, что наверняка нервировало молодого человека - но любопытство было сильнее меня.

- У тебя что, две работы?

Юноша усмехнулся.

- Да, две - было бы совсем хорошо, - произнес он, ослабляя полотенце на шее, - и так все время на бегу и ничего не успеваешь.

- Не жмет? - лукаво спросил я.

Чем больше я ослаблял полотенце на его шее, тем сильнее сжимались мои невидимые клещи. Возможно, работа у него самая обыкновенная, а может, и такая, о которой я и не слыхивал.

До конца стрижки юноша сидел молча. Я помог ему надеть пиджак. Он снова надел очки и ждал, пока я стряхну с шеи волосы.

- Черные волосы всюду липнут... впрочем, и светлые тоже, - отметил я.

- Совсем как женщины, - кивнул он, - брюнетки, блондинки - все оставляют следы.

- Ты женат? - поинтересовался я.

Юноша искоса посмотрел на меня, будто спрашивая: разве похоже?

- Надеюсь, мы еще увидимся, - прервал я молчание, - если, конечно, ты остался доволен и у тебя нет постоянного парикмахера.

В последнем я сильно сомневался.

Молодой человек взглянул на себя в зеркало.

- Нет, постоянного нет, стригусь, где придется.

- Ну конечно, - засмеялся я, - ты продаешь качественный и дорогой товар, потому и бегаешь днем и ночью, я прав?

А вдруг, хоть и в последний момент мне все-таки удалось разгадать его секрет.

- Ты не так уж далек от истины, - произнес юноша, но тут же замкнулся снова.

Этот человек, подумалось мне, не подпускает к себе никого, кроме матери. Ну, может быть, еще любовницы.

- В любом случае, я буду тебя ждать, - заверил его я, - что-то мне подсказывает, что скоро ты снова придешь. Уверен - для твоей работы надо выглядеть на все сто.

- Бывай, - промолвил юноша без улыбки и, повернувшись ко мне спиной, снова превратился в одну из теней на дороге. На полу остались только пряди его волос.

На следующий день старая лиса из соседнего магазина просто забросала меня вопросами:

- Еврипид, может у тебя найдется чашечка кофе? Скажи, а что это за молодой человек, которого ты стриг вчера? Красивый юноша, но взгляд какой-то странный. Я даже испугалась.

Она смотрела на меня, вопросительно хлопая глазами.

- Гробовщик, - ответил я.

Она тут же исчезла, позабыв про кофе.

 

ПРОШЛО ОКОЛО ДВУХ МЕСЯЦЕВ, наступила осень, с деревьев падали листья. Я уже протер стойку и собрался закрываться, как вдруг заметил за стеклом витрины какой-то силуэт. Из-под темных очков он смотрел на меня точно налетчик, перед тем как деловито и без шума обчистить кассу.

Придя в себя, я бросился к выходу и распахнул перед ним дверь. На нем был другой костюм, такой же дорогой и строгий, как в прошлый раз, и фиолетового цвета рубашка с расстегнутым воротником. Под адамовым яблоком виднелась ямочка и приоткрытая грудь.

- Проходи, - посторонился я, - я знал, что ты придешь.

Меня обуревало любопытство, смешанное с радостью.

На этот раз он небрежно кинул на стул свой пиджак, который я аккуратно повесил. Под рубашкой у юноши не было ничего, и я мог различить его белое, как мрамор, тело. Он опустился в кресло с видом человека, который приходит сюда не впервый раз. На его запястье сиял золотой «ролекс» - его гордость или атрибут рабочего костюма? Юноша взглянул на себя в зеркало и тут же отвел взгляд. Убедился, что выглядит на все сто? Или увидел что-то, чего не хотел видеть? Никто не знает, что скажет человеку зеркало. Скулы сильно выдавались на его бледном, белее белого лице.

- Кофе, тост? - я снял трубку телефона. Юноша никак не отреагировал. - Так и будешь сидеть в очках?

Он послушно, как маленький ребенок, стянул очки.

- Тот, кто тебя стриг - просто сапожник, - сказал я, орудуя расческой, - надо иметь постоянного парикмахера, пусть даже не самого лучшего, но который хотя бы знает твою голову.

Это одна из моих уловок, к которым я обычно прибегаю, когда уже успел заслужить некоторое доверие клиента.

- Как идет работа, - поинтересовался я, - неплохо? Осень - чудное время года, все начинается заново. - Он пожал плечами. - Или у тебя, что зима, что лето, все одним цветом? - продолжал я прощупывать.

Юноша искоса посматривал на меня в зеркало, хотя я пытался говорить как можно более безразлично.

- Я всем нужен, в любое время года, - ответил он.

- Кому это - всем?

Юноша засмеялся. Когда он начинал смеяться, низкие мужские нотки в голосе пропадали, и он становился похож на маленького наивного мальчика. Как выяснилось, таким же наивным оказался и я.

- Чем бы ты ни занимался, уверен, на работе ты выкладываешься. Бездельников видать издалека. К сожалению, почти все твои сверстники хотят легких денег.

Улыбка сошла с его лица.

- Я сам сперва был таким, даже слышать не хотел о работе. То, чем занимаются старшие, казалось мне утомительной и пустой тратой времени. Да и сейчас кажется. Я тоже начал с простого, - продолжал юноша, - но простые пути на самом деле - самые тяжелые.

Неожиданно его язык развязался, стоило мне слегка поднажать, и он открыл бы свой секрет.

- Тебе лучше знать, - сказал я, - в твоем возрасте ты, видно, уже многому успел научиться.

- Сколько ты мне дашь? - спросил он меня.

- Двадцать пять-двадцать шесть.

- Двадцать три, - произнес он разочарованно, - и если бы я столько не работал, то и сейчас бы выглядел как мальчик. В нашей семье все выглядят моложе своих лет. Это у нас в роду.

- Почему, ты и сейчас еще как подросток, - я попытался его подбодрить, - живешь-то с родителями? - Он отрицательно мотнул головой. - Единственный сын? - не унимался я.

- У меня есть младший брат, в лицее учится, - его голос впервые потеплел.

Я соображал, продолжая работать ножницами. Этот его парикмахер натворил делов.

- Завязывай ты с этим. Будешь продолжать в том же духе - добра не жди.

Юноша вздрогнул так, что я чуть не отрезал ему ухо:

- Ты про что?

- Про тех парикмахеров, которые тебя стригут, - ответил я, - про чтоже еще?

Понемногу он начал успокаиваться. Слишком рано.

- Главное в моей работе - это внешность, - сказал мне юноша, - без нее я был бы ноль без палочки.

- Когда у мужчины есть характер, - возразил я, - внешность роли не играет.

Парень нахмурился.

- Не хмурься, - заметил я, - а то будут морщины.

Он пожал плечами:

- Какая разница. Если б ты узнал, чем я занимаюсь, то не стал бы со мной разговаривать.

Я прервался и посмотрел ему в глаза.

- Как, ты говоришь, тебя зовут?

Поколебавшись немного, он ответил:

- Антонис.

Антонис, подумалось мне, совсем как Адонис.

- Антонис, - сказал я ему, - мне все равно, кто ты - как говорится, будь ты хоть отпетым уголовником, главное, чтоб со мной обходился хорошо.

Он засмеялся:

- То же самое говорят и мои клиентки.

- Твои клиенты только женщины? - безразлично спросил я.

- Да, - ответил он, не глядя на меня, - и я никак не успеваю обслужить всех желающих.

Вдруг мою правую руку, а затем и всю спину пронзила боль. Возраст дает себя знать.

- С женщинами проще заключать сделки, чем с мужчинами, - сказал я, следя за его реакцией, - они уступчивей.

Я чувствовал, что балансирую на острие бритвы.

- Они выжимают из тебя соки, - бросил он. В его голосе слышались усталость и равнодушие. - Если так пойдет дальше, - продолжал он, не глядя на меня, - я загнусь от чахотки.

- Какое отношение это имеет к твоей работе? - спросил я.

Он сполз по креслу, как будто сидел на наклонной плоскости. И моя мысль скользнула в какую-то бездонную глубину.

- Самое прямое, - произнес Антонис. - Женщины - они и есть моя работа.

Я наклонился, чтобы поднять с пола ножницы. Впервые за столько лет у меня выпал из рук инструмент. Уж его-то инструмент никогда не должен падать.

- Я же говорил, что ты не захочешь иметь со мной дело, - промолвил он.

Я опустил ножницы в банку со спиртом.

- Замолчи, - резко сказал я, - видишь, каким сапожникам ты доверяешь свои волосы - а ведь должен ходить к лучшему парикмахеру Афин.

Я снова принялся за стрижку, а он поведал мне свою историю.

 

- Я ВЫРОС В ЭГАЛЕО[3]. В четырнадцать лет я еще был наивным подростком. К нам заходили девушки, старше меня, гладили, трепали меня по лицу. При этом они задорно смеялись и о чем-то перешептывались. Ну-ка прочь, негодницы, ругалась мать, вы испортите мне мальчишку. Мне тоже доставалось:а ну оденься сейчас же, ты что, маленький? Потом я начал ходить в спортзал. И чего тебенадо ?! - сказал тренер, сам Господь создал твое тело. Отец стал брать меня с собой на работу чинить холодильники. Хватит шляться без дела, говорил он, пора понять, каким трудом достаются деньги.

Как раз тогда к нам переехала дальняя родственница по отцовской линии. До этого она жила в Патрах[4] и привыкла ходить в шелках, душиться, а с первых дней весны уже разгуливала без чулок. У нас в семье такого отродясь не было. Однажды вечером мы остались с ней дома вдвоем, и она принялась меня расспрашивать, есть ли у меня девушка, целовался ли я уже с кем-нибудь. Я чувствовал, как от смущения у меня словно комок застрял в горле, а она все не унималась. Не стесняйся, говорит, это же так естественно. И одной рукой гладила меня по голове, а другой массировала спину между лопаток. Не горбись, повторяла она, тело юноши - его богатство. С женщинами будь разборчив, гляди в оба. Я недоумевал, почему она все это говорила. Под вечер она уходила из дома, а возвращалась уже далеко за полночь. Заслышав сквозь сон, как поворачивается ключ в замке, я просыпался в сильном возбуждении. Днем отец с матерью о чем-то перешептывались за ее спиной, но если я оказывался рядом, тут же замолкали.

Как-то вечером я снова услышал звук ключа, царапающего дверной замок. Он все царапался и скребся и никак не мог найти замочную скважину. Послышался шум - проснулись родители. Я приоткрыл дверь и увидел: отец с матерью держат ее под руки, а она бьется в истерике, как рыба, выброшенная на берег. А может, она была в стельку пьяна? Под распахнутой блузкой колыхались ее груди - два упругих мяча. Через пару минут она завизжала, как резаная, и родителям пришлось срочно закрывать все двери и окна. Утром она собрала вещи, и больше мы никогда не виделись. Но ее слова звучали эхом где-то внутри: с женщинами гляди в оба.

Я начал вечерами пропадать из дома и возвращаться под утро. С отцом мы жутко из-за этого ругались, а мама, наедине с отцом, всегда вставала на мою сторону. Я словно с цепи сорвался и обошел все публичные дома в округе. Как-то раз мне попалась там одна, голубоглазая блондиночка. По сравнению с другими - потасканными и грязными - она казалась мне ангелом. Она оставила меня дожидаться, пока закончит с остальными клиентами. Пойдем ко мне домой, сразу предложила она. Мы отправились к ней домой, она отдала мне выручку за целый день, и так продолжалось еще месяц.

- Значит, Антонис, ты остался с проститутками? - спросил я.

- Нет, хуже. Отца вызвали в полицейский участок. Займись сыном, сказали ему, пока дело не зашло слишком далеко. Я смекнул, что за меня, того и гляди, возьмутся всерьез, и вернулся на работу. Тогда же у меня появилась первая подружка - она училась на парикмахера. Она не была красавицей, но по крайней мере ее привлекала не только моя внешность. Мы вместе ходили в кино, пили кофе, она сделала мне стрижку - каре. Но пришло время, и меня забрали в армию. Она регулярно писала мне письма.

- А где ты служил? - спросил я его.

- На Эвросе[5] и на островах. Натерпелся там всякого, а когда стало совсем уж невмоготу, притворился больным. Меня отправили в 401-й[6], ну и уволили из армии. Вернее, дали отсрочку: «временно не годен» - гласила бумажка. Я вернулся к своей парикмахерше, и все закрутилось поновой. Только она уже вела себя по-другому. Куда бы мы с ней ни пошли, она начинала меня ревновать и цепляться ко мне. «Ты это нарочно делаешь,всем глазки строишь, а со мной ходишь, надутый как павлин...» А я все оправдывался, клялся именем матери - самым святым, что у меня есть. В кафе, где я часто бывал, как-то заявился некий продюсер и принялся меня уговаривать: пойдем со мной, я дам тебе главную роль, и все в таком духе. Оставил даже свой телефон, чтобы я позвонил. Зря стараешься, сказал я, нет у меня таланта. Я понимал, к чему он клонит. Потому и говорю тебе, Еврипид,- всем им нужно мое тело.

- А дальше-то что было, Антонис? - меня разбирало любопытство.

- Отцу я заявил, что с холодильниками возиться больше не буду, и по объявлению нашел место в торговом центре на Эрму[7]. Там было много женщин, и на меня они засматривались, как на товар. А ты, наверное, китаец, - обратилась ко мне одна хорошо одетая женщина лет сорока в шляпе, похожей на горшок. Нет, вьетнамец, ответил я. А парень с юмором, повернулась она к своей подруге. Женщина в шляпе скупила полмагазина и потребовала, чтобы я лично доставил покупки к ней домой.

Это был богатый дом, там устраивали чаепития и собирались дамы ее круга. Все они трепали меня по щекам и весело смеялись. Тогда я не был таким худым, у меня были щеки. Не обращай внимания на этих дур, сказала мне госпожа Олимпия, я открою тебе другой мир, о котором ты и не мечтал.

Она научила меня, как правильно держать чашку. Не отставлять в сторону мизинец, одну ложку использовать для сахара, другой - размешивать чай, не расставлять колени, когда сидишь, не щелкать пальцами. Так делают одни бродяги. Не знаю почему, но все они держали меня за уличного хулигана. Но зачем тогда я был им нужен? Я не спрашивал. Отсрочка моя закончилась, и пришло время вернуться в армию.

Потом я угодил в тюрьму. Она находилась в Триполи - мороз там был такой, что обжигал лицо. Меня заперли в камере с сотней деревенских парней. Я писал слезные письма домой. Смотри, не натвори еще глупостей, отвечали родители.

Наконец, меня комиссовали - с пометкой, что я психически нездоров. Родные даже на порог меня не пустили. Я позвонил своей парикмахерше:

Не могу с тобой встретиться, разрываюсь на работе.

Тут я и правда чуть с ума не сошел и в конце концов постучался в дверь госпожи Олимпии.Случилось так, что в тот день у нее в гостях был мужчина лет сорока, в итальянском костюме, галстуке от Диора, модной жилетке и с цепочкой в кармашке. Он грыз зубочистку, а когда смеялся, обнажались его воспаленные десны.

«- Агисилай, - представился он, - продюсер.

Что еще за продюсер, я так и не понял.

- Где ты его нашла? - спросил он Олимпию, ткнув в меня пальцем.

- Удачная находка, - ответила она смеясь,- для тебя привела, забирай на здоровье.

Они говорили обо мне, будто я был вещью. Но, рассорившись с родителями, без гроша в кармане, я молчал в тряпочку и уехал от Олимпии с этим Агисилаем.

- Будешь работать на меня, - сказал он в машине, серебряной ‘феррари’, - будешь сидеть на телефоне в состоянии стэнд-бай. - Оператором, что ли? - Помолчи! Когда тебе позвонят, ты должен быть готов выехать. - Куда выехать? - Куда же еще, идиот, к дамам, конечно. Не ко всяким там Олимпиям и старым клячам, а к аристократии и джет сет.

Я не знал, что такое джет сет.

- Да расслабься ты, с твоими-то данными - половина тебе, половина мне, не считая того, что тебе лично перепадет.

- Это сколько? - спросил я.

- В среднем, сотня - ты что, не доволен? Плюс чаевые. Главное: тебе необходимы хорошие шмотки, маникюр, педикюр, займись гимнастикой. - Он отправил меня в спортзал в Колонаки[8]. - Если захочешь и не будешь халтурить - далеко пойдешь, и деньги хорошие будут. Все зависит от тебя».

С тех пор пошло-поехало. Замкнутый круг: утром, днем, вечером у телефона. Как в армии. Договариваешься куда ехать - такая-то улица, дом такой-то. Причем гонять приходится куда скажут: от Глифады[9] до Фракомакедонес[10]. И в самое невообразимое время суток: бывает, в два часа дня, а бывает, что и в два ночи. Чешется у них в это время, как выражался мой начальник. Потихоньку накопишь денег на машину, говорил он мне, а постараешься, так и на дом хватит. Тогда я снимал гарсоньерку на Макриянни и разъезжал на мотоциклетке. Прежде я был сам по себе - мог запросто закрутить роман с любой женщиной, пусть и немолодой, какая разница - главное, что я не зависел от родных. У Агисилая я стал профессионалом. Я должен был быть в определенном месте в определенное время, свежий и одетый с иголочки. Нужно еще уметь правильно вести себя, говорить немного, но складно. Я бывал в таких домах, что и во сне не снились, с прислугой - филиппинками, албанцами, поляками, которые ловят каждый твой взгляд; обычно их отправляли присмотреть за детьми, пока хозяйки дома принимали меняв постели.

- Шлюхи, - возмутился я, - по-сравнению с ними уличные проститутки - просто ангелы! Как ты считаешь, Антонис?

- Не знаю, - произнес юноша. Он снова отрешенно глядел в пустоту, как будто гашишем обкурился.

- А как вы договариваетесь о встрече? - спросил я, склонившись к нему. Меня разбирало любопытство - было ощущение, словно я смотрю кино.

- Для начала они звонят в контору, и контора организует встречу, - объяснил юноша - разумеется, если человек проверенный, и дело не пахнет провокацией и встречей с полицией.

- А полиция что?

- Смотрит сквозь пальцы, хотя, конечно, иногда приходится и подмазать. Представь себе, однажды мне довелось встретиться с одной начальницей из Асфалии[11]. Эти женщины в форме - они лучше всех.

- Не знал, что и они обращаются к вам.

- У каждого из нас есть паспорт с фотографией, только вместо данных - псевдоним, что-то вроде прозвища. Клыкастый, Арап, Неутомимый, Отпетый.

- Понятно - и вас выбирают по этим именам?

- Для желающих существует салон, где можно познакомиться, вроде бара в гостинице или релакс-хаус, понимаешь?

- А! Теперь это называется релакс-хаус!

- Так вот, - продолжал он, - одна дамочка делится впечатлениями с другой, обмениваются телефонами, визитками, - и все шито-крыто.

- Подумать только, какого прогресса достигли Афины!

Можно было не спрашивать, какое прозвище дали ему. Бледнолицый, он и есть бледнолицый.

- А как твоя девушка? - спросил я его.

- Я дал ей отставку. Глупость с моей стороны. А она - она была в ярости.

- Но ты, наверно, быстро нашел ей замену?

- Однажды меня отправили в аэропорт получить какую-то посылку. Там я столкнулся с одной стюардессой - моего роста, спадающие длинные волосы, фигура бесподобная. Она как раз заканчивала смену и переодевалась в туалете для посетителей. Мой взгляд случайно упал на нее. Самое важноев жизни я всегда замечал тайком, украдкой. Я следил за ней со спины, как ищейка, исподтишка, хоть это и нехорошо. Меня заворожили ее движения, волосы, волнами спадающие на плечи, изгиб бедра. Вот это была женщина.

Я нагнал ее на улице, у автобусной остановки.

- Устала, поди. Давай подвезу, - сказал ей, - я за рулем. - У меня уже была серебряная «феррари».

- Твоя? - спросила она.

- Моя, - кивнул я.

В тот же вечер я пригласил ее в ресторан, затем на дискотеку, и, наконец, мы пришли к ней домой. Там был камин и кровать размером с аэродром. Так вышло, что на следующий день оба мы были свободны. Мы слушали радио, любовались ночными огнями города. Если чего и просить от жизни, Еврипид, - так это побольше таких вечеров.

- Она блондинка, брюнетка? - поинтересовался я.

- Русая, - сказал он.

Плохо дело, подумал я и смахнул срезанные пряди волос с его шеи.

- Самое главное, - признался мне юноша, - хотя она и стюардесса, на земле она в облаках не витает.

- Антонис, - я склонился над ним, - можно тебя спросить: а она знает правду?

Он взглянул на меня, словно хотел сказать - ты что, шутишь?

- И ничего не подозревает?

- Она все время на работе, то в Амстердаме, то в Нью-Йорке. В перерывах между ее рейсами и моей работой мы встречаемся у нее дома, разжигаем камин, и тогда я чувствую, что у меня есть семья, как будто домой, к маме, вернулся.

- Сколько ей лет?

- Тридцать.

Если женщина говорит тридцать, подумал я, пиши все сорок.

- И ты никогда не встречался с девушками своего возраста, Антонис?

- Нет, они слишком малы и назойливы. Только зрелые женщины знают, чего им нужно.

- И ты, между делом, - скорей продолжил я, - сменил квартиру, поселился в хоромах...

- Нет, - прервал меня юноша,- я, как и раньше, снимаю гарсоньерку на Макриянни, только купил с рук спортивную машину для разъездов. Чтобысоздать впечатление - ведь в обществе о тебе судят по твоей тачке.

- Можно тебя еще кое о чем спросить, Антонис?

Он выразительно посмотрел меня, будто говоря: теперь уже спрашивай о чем угодно.

- Как происходит оплата? Тебе платят сразу?

- Мне платят как всем, в конторе.

- Пятьдесят на пятьдесят то есть?

- Да, но тут никак не проверишь.

- А эти дамы, - поинтересовался я, - они тебе ничего не приплачивают?

- Только символически, - ответил он, - дарят разные безделушки. В знак благодарности.

Он говорил тоном оскорбленного попрошайки.

- Ладно, - сказал я, - а с твоей девушкой как у вас дела, ты после других, что, совсем не устаешь?

Может быть, он и начал терять терпение, но уже не в силах был идти на попятный, жаждал выговориться до конца, а я - я сгорал от любопытства.

- А ты знаешь хоть одну женщину, которая не хотела бы, чтобы ей доставили удовольствие? Не сможешь, она тебя просто выбросит, как ненужный хлам.

- Это точно, - согласился я, - но тебе-то с ней хорошо? Извини, что спрашиваю.

- Знаешь, - произнес он, - вначале я чувствовал, что занимаюсь любовью с близким человеком, которого выбрал сам. Постепенно и это стало привычным, перестало дарить те ощущения, что раньше.

Было видно, что он с горечью признавал это.

- И что ты теперь делаешь?

- Я закрываю глаза и представляю себе других. Разных. Женщин, проносящихся мимо на мотоциклетках, с развевающимися волосами, а ветер задирает им юбки. Женщин, с которыми ехал в одном лифте. Женщин, которых видел на видео.

Он полуприкрыл веки, как портьеры, за которыми игралось порно. Вот это да, столько женщин у парня, а ему еще и еще подавай!

Юноша наклонился посмотреть на часы. Золотой «ролекс».

- Спешишь? У тебя опять свидание?

- Мне надо быть у телефона - сегодня должна звонить моя девушка,- сказал он, будто оправдываясь. - Она задаривает меня подарками, привозит то из Нью-Йорка, то из Гонконга, хоть я все время повторяю: хватит, перестань, брось это.

- Почему, - удивился я - разве она не твоя девушка?

Он засмеялся.

- Ты не понимаешь, Еврипид. Все они помешаны на мужских духах, цепочках и перстнях. Скоро мне начнет казаться, что я и к ней прихожу за деньги.

Сказав это, он будто камень снял с души. Я опустил руки ему на плечи, чтобы успокоить.

- А ты сам ничего ей не даришь?

- Почему же, - возразил юноша, - кроме одежды я трачусь на нее и на Такиса. Остальное идет в банк.

- А Такис, это кто? - поинтересовался я.

- Малыш, - улыбнулся он, - мой братишка.

Усталость сделала его мягче, лицо прояснилось. Как будто сейчас лето, он дома, курит во дворе с отцом и рассуждает о холодильниках.

- В одном я уверен, - сказал я ему, - в своем деле ты мастер иты действительно нужен всем этим женщинам.

- Да, - вынужден был признать он, - я всегда стараюсь их удовлетворить, а то исделать хоть ненадолго счастливыми. Это настоящее искусство - дарить радость другому.

Он говорил так, будто сам давно ее лишился.

- Везет, наверное, тем, кто попадает в твои руки, - сказал я ему.

Он не ответил. А может, подумалось мне, и я попал в его сети? Что, если за раскосыми глазами и беломраморной кожей скрывается холодный и беспринципный жиголо? Не исключено, что он еще и мужеложец.

- Скажи, Антонис, эти твои «коллеги» - они все такие красивые?

У меня едва не сорвалось - «как ты», но я вовремя прикусил язык.

- Не знаю... - произнес он.- Что ты так на меня смотришь? Какое мне дело до мужчин, чтобы интересоваться, красивы они или нет?

 Кажется, мой вопрос задел его за живое.

- И ты не сравниваешь себя с другими? - не унимался я.

- Нет, - сказал он, любуясь собой в зеркало, - мне нет до них дела. Важно, чтобы я был собой доволен.

- Я имею в виду, ты не похож на хулигана, - произнес я, желая увидеть его реакцию.

- Естественно, - ответил он, - все-таки я вырос в приличной семье.

- А дома что думают?

- То же, что и моя девушка,- что я работаю моделью.

Что модель, что бордель, подумалось мне, - все одно.

- Они тебе верят, - сказал я. - Как и я, хоть вижу тебя второй раз в жизни. Ты внушаешь доверие.

Молния сверкнула в его глазах, он сощурился еще сильней.

- Никогда нельзя быть до конца уверенным, Еврипид. С тех пор как я научился скрывать правду, я не доверяю даже самому себе.

- Правильно делаешь, Антонис.

Я спрыснул его волосы хинином и начал растирать.

- Скажи, - спросил я его, - ты не хочешь стать моим постоянным клиентом?

И тут я подумал, что похож на его дам, и чуть не рассмеялся. Он не ответил.

- А из тех женщин, - продолжил я, - не встречалась какая-нибудь, которая отнеслась к тебе как к человеку, которая тебе самому понравилась, которая была бы тебе ближе?

- Таких я обычно избегаю, - сказал он, - но есть одна женщина... не такая, как все.

Хинин расслабляюще подействовал на него. Это ощущение передалось и мне.

- Одна дама лет пятидесяти с Папагу[12], офицерская жена. До постели у нас дело редко доходит, мы больше катаемся на машине и разговариваем. Она хочет знать все о моей жизни, какой я был в детстве, во что меня одевали, кто мои отец и мать, на кого из них я больше похож... Она расспрашивает про моего братишку, у нее одни вопросы, у этой дамы - прямо как у тебя, Еврипид.

- И ты ей все рассказываешь, как мне?

Он взглянул на меня, желая понять, к чему я веду.

- Не знаю, - произнес он, - меня покорила ее искренность, она дала понять, что я ей нужен не ради моего тела.

Это было его слабое место, его пунктик.

- Ну а когда дело доходит до постели, - спросил я, - тогда что?

- Ей нравится постепенно раздевать меня. Снимать рубашку, брюки, туфли, и приговаривать: «Ах, какая у мальчика жилетка, ах, какие красивые носочки, какие еще вещички хочет мой мальчик?»

- Ну ничего себе, - сказал я. - У этой дамы есть дети?

- Будь они, разве я был бы ей нужен?

- Понятно, - произнес я, - и эта госпожа кладет на твой счет деньги в банке, оплачивает автостраховку, гараж?

- Да, - неожиданно вскричал он, -Так и есть. Если ты все знаешь, зачем спрашиваешь?

У него снова сдали нервы.

- Одного я не пойму, Антонис. Это же ни в какие рамки не лезет!

- Аа, - сказал он, - о чем тут говорить! Денег им девать некуда, вот и бесятся с жиру. И еще... - он понизил голос. - Мне иногда кажется,что всех их гложет одиночество.

- А ты, - сказал я ему, - любишь свою стюардессу.

- Не знаю, не уверен, - устало произнес он, - просто я хочу где-нибудь осесть, но не могу себе представить, как можно все время жить с одной-единственной женщиной. Наверное, меня испортила работа.

- Скорее, улица, - сказал я.

Его плечи дрожали под покрывалом. Будто у него температура или ломка - и нужна доза. Я принялся разминать его плечи, а он продолжил рассказ.

- Моя мечта, Еврипид, - сказал он, - уехать в Америку, начать там все сначала: я слышал, жизнь в других странах лучше и справедливей.

- Народ там, - возразил я, - не знает, ни что значит в кофейне посидеть, ни с друзьями погулять. Будет у тебя один-единственный выходной и тот проведешь в каком-нибудь «фольксвагене». До каких пор думаешь оставаться на этой работе, Антонис?

- Проценты бегут, - сказал он, - когда-нибудь кубышка наполнится.

- Может, ты слишком выкладываешься?

Я аккуратно провел бритвой по его затылку.

- Когда тело устанет, - сказал он, - оно даст знать. Тебя все это пугает, Еврипид? - произнес он вдруг загадочно.

Может, ему и вправду хотелось попугать меня.

- Нет, - ответил я, - в молодости я сам наломал дров - любой мужчина, если ему не мешает образование, пускается во все тяжкие.

- Хочешь сказать, будь у меня образование, я был бы другим? - спросил он как маленький ребенок.

- Конечно, - сказал я, - ты был бы интеллигентом, бедным и голодным.

- А ты, - спросил он, - почему стал парикмахером?

- Чтобы делать людей красивыми, - сказал я.

Он посмотрел на меня в недоумении.

- Тебя это задевает, Еврипид? - спросил он.

- Что именно?

- То, что я тебе рассказываю?

- Для того ты ко мне и пришел, Антонис, - я склонился над ним, - чтобы выговориться. Мы, парикмахеры, такой народ - нам все исповедуются. Историй, что я услышал от своих клиентов, хватило бы на целую книгу.

Он надел пиджак, темные очки и повернулся, чтобы заплатить. Обычный парень, таким он мне показался теперь, немного бледнее и худощавее, чем другие, с чуть более узкими глазами, спокойный в своей нервозности. Может быть, откровенность сделала его похожим на всех. Он больше не напоминал прожженного циника. Врочем, не напоминал он и то совершенство, которое я чуть было не вообразил себе. Все когда-нибудь уходит, подумалось мне, молодость, красота, остаешься один в собственной шкуре, без друзей, без родственников и даже без Бога. Он сунул руку в карман. Легкие деньги: быстро достаются и быстро уходят.

- А если ты не уедешь за границу, Антонис, что ты будешь делать?

- Что же еще, - сказал он, - вернусь в Эгалео. Открою там какое-нибудь дело.

- Почему в Эгалео?

- Там мой дом, - ответил он, - там я родился.

Я проводил его до двери. В мягком осеннем свете он казался милее, хоть и выглядел, как всегда, бледным и печальным. Я провожал его взглядом,пока он снова не превратился в тень. До сих пор не могу понять, как он решился мне все рассказать; должно быть, слишком много накипело внутри. Чем больше он замыкался, тем тяжелее становилось. Если когда-нибудь исчезнет необходимость зарабатывать себе на жизнь и человек сможет посвятить себя своему настоящему призванию, только тогда появится надежда, что этот мир станет лучше. Не нарушая правил. А если его призвание - быть жиголо, подумал я, если только так он может самовыразиться и найти себя? Разве не делают то же самое все художники мира? Разве они не нарушают правил? Художником в своем роде был и он.

 

ВОСЕМЬ УТРА, я только что открылся. Уже глубокая зима и ветер такой, словно дует прямо из Сибири. В такую погоду мысли то и дело возвращаются к плохому. Наверное, потому я нисколько не удивился, когда заметил сперва его тень, а затем и его самого на пороге парикмахерской. Он был во всем черном, только рубашка белая. Кто знает, может, за это время он и правда стал гробовщиком. Юноша молча снял темные очки - наверное, онне расставался с ними даже ночью - и уселся в кресло, как давний клиент. На этот раз он не снял пиджак, плечи которого были чем-то испачканы.

- Перхоть? - спросил я.

Он не ответил.

Шевелюра его была в ужасном состоянии, лицо бледнее обычного, глаза глубоко запали и обведены темными кругами. Можно подумать, эти ведьмы из него всю кровь выпили.

- Кофе? Я закажу, а ты можешь не пить.

Я поинтересовался, как у него идут дела, он спросил, есть ли у меня клиенты. Я заметил, что на нем не было часов.

- Где твои часы? - спросил я.

- Сломались, - отрезал он.

Когда принесли кофе, он решительно отказался от своей чашки.

- Нет, Еврипид, с кофе и сигаретами покончено, врач запретил.

- Врач… в твоем возрасте? - удивился я.

- Сначала и мне это казалось странным, - сказал он, - но я неважно себя чувствую в последнее время.

- Ты устаешь, я уже говорил, тебе надо отдохнуть.

Я продолжал стричь его молча, а он молча терпел меня.

- Мне хотелось, чтобы напоследок постриг меня ты, - произнес он спустя некоторое время, - завтра я ложусь в больницу на обследование.

По моей спине побежали мурашки, откуда-то сквозило - наверное, забыл прикрыть окно.

- Не доверяю я больничным парикмахерам, - продолжил он, - этим санитарам, которые только и умеют, что щелкать ножницами.

- Почему на тебе черный галстук?

Мне хотелось спросить об этом сразу, как он пришел.

- Я потерял отца.

- Упокой Господь его душу. Ему было много лет?

- Семьдесят, мы столько не проживем.

Мы? Кого он имел в виду? Себя лично или своих друзей с работы?

- Не говори так, - сказал я, - все у тебя в порядке, твое поколение при сегодняшнем уровне медицины до ста доживет.

Он взглянул на меня с иронией.

- Разве ты не видишь, до чего я дошел? Позавчера отменил два рандеву.

- Впервые?

- Нет, уже второй раз, а чтобы не было третьего, ложусь на обследование.

- Сначала надо бы провериться, скажем, у микробиолога.

- Проверялся, анализ крови показал низкий уровень гемоглобина и повышенный лейкоцитов.

- А что тебя беспокоит, Антонис? - спросил я мягко, чтобы его не испугать.

- Вялость, еще и вес потерял. Ночами я вижу один и тот же сон: кто-то ключом пытается найти замочную скважину и это никак у него не получается.

Мы переглянулись. По взгляду я могу читать мысли клиента.

- Давай сменим тему - как поживает твоя девушка? - спросил я.

- Сегодня летит в Нью-Йорк. Если бы у меня и ее не было, я бы давно свихнулся.

- О чем вы разговариваете?

- Обо всем на свете, о Таймс-сквер, о Мисиссипи, о кукурузных плантациях.

Он говорил это, как вызубренный урок.

- Она не знает, что ты болен?

- Я стесняюсь сказать ей правду.

Подумать только, ему стыдно признаться, что у него проблемы со здоровьем, а за болезнь под названием «женщины» ему не стыдно.

- Разве твоей матери, - сказал я, - не следовало бы сказать?

- Она только начала приходить в себя после смерти отца.

- А что Агисилай?

- Этому все равно, я уже попросил у него двухнедельный отгул по семейным обстоятельствам, а он мне в ответ: опять?

- А Такис, - спросил я, - твой младший брат?

- Ему бы я рассказал в последнюю очередь, - сказал он.

Нам обоим было душно в стенах парикмахерской. Зима - самое неподходящее время для подобных бесед.

- У тебя обычное переутомление, - сказал я ему, - через месяц ты снова будешь в форме. И не ходи ни к кому другому, - пригрозил я ему, - придешь ко мне, я тебя сделаю красавцем.

- Красавцем, - усмехнулся он, - а здоровье ты мне можешь сделать?

Я склонился к нему, так что наши лица оказались на одном уровне. Род людской - глядит на себя в зеркало и не узнает себя.

- Послушай меня, - произнес я прямо у его уха, - я не знаю, как там в Америке, но в Греции парикмахер и есть врач, слышишь?

- Не переживай из-за меня, - у него хватило духу сказать, - ты меня видишь третий раз в жизни.

- И еще не раз увижу, не забывай: мы теперь с тобой друзья.

Я увидел, как глаза его увлажнились.

- Еврипид, можно тебя попросить об одном одолжении?

- О тысяче одолжений.

- Оставь мне свой номер телефона: ведь я ложусь в больницу, и мне нужен кто-то, кому можно сказать, понимаешь?

Как тут не понять.

- Дам я тебе телефон, - рассердился я, - но он тебе не понадобится, скоро ты опять вернешься к своим женщинам. Везучий ты, негодник, целый гарем!

Его лицо исказила гримаса отвращения. Я схватил его за плечи.

- Я тебе все это говорю потому, что мы, мужчины, и можем доверять друг другу, ведь так, Антонис?

- Меня зовут не Антонис, - сказал он.

- Как бы тебя ни звали, - сказал я, придя в себя, - это ничего не меняет.

Он не ответил. Повисло тягостное молчание - будто в комнате стало нечем дышать. Я торопился скорей закончить стрижку и вполголоса сказал: готово. Он достал деньги.

- Убери, пожалуйста, у тебя сейчас расходы, анализы, больницы, заплатишь в другой раз.

- В моей профессии ничего не делается авансом, - сказал он, - так же как и в твоей, - и сунул мне деньги в карман рубашки.

Я проводил его до двери.

- И не стесняйся звонить мне! - успел я крикнуть в последний момент.

На улице закутанные в пальто люди выдыхали изо рта пар. Я провожал его взглядом, пока он не растворился в толпе - в одном пиджачишке, тонкий, как хворостинка.

 

ПРОШЛО НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ. По соседству, в похоронном бюро, клиентов хоть отбавляй - снуют туда-сюда каждый день. От меня же никто не выходил, потому что никто и не заходил. Тишина. Как-то раз зазвонил телефон. Я всегда подскакиваю от неожиданности, когда слышу звонок. Но в тот день телефонная трель пронзила меня словно током.

- Господин Еврипид? - спросил женский голос.

В мою парикмахерскую редко звонят женщины.

- Он самый, - уверил я ее, - чем обязан?

- У меня есть заказ на ваше имя, назовите, пожалуйста, ваш адрес, я вышлю вам посылку.

- От кого эта посылка, девушка?

- От одного вашего клиента.

- А вы сами кто будете?

- Я его знакомая.

Настаивать было бесполезно - она как тот Бледный юноша. На том мы и распрощались.

Пришла весна, и яркое солнце уже щекотало лучами бороду. Я и думать забыл про телефонный звонок, как однажды днем в стеклянную дверь парикмахерской постучал почтальон. Три раза - говорят, так стучится судьба.

- Еврипид, тебе посылка.

Я подписал квитанцию. Плотно завернутая и запечатанная сургучом посылка призывно смотрела на меня с рабочего столика. Но я ждал до конца дня, пока уйдет последний посетитель.

Только я стал разворачивать посылку, как открылась дверь, и старая Лиса всунула свою физиономию. Хуже не бывает, когда целый день ждешь чего-то, а тут приходят и прерывают тебя в самый неподходящий момент.

- Добрый день, Еврипид. Весна пришла, смотри, какое солнце! - И стоит на одной ноге, прямо как аист. - К тебе почтальон приходил?

Я молча взглянул на нее.

- Что-то случилось, - спросила она, - я могу чем-то помочь?

Я молчу.

- Слушай, а что с тем самым клиентом, ты понимаешь, о ком я, что-то давно его не видно?

А сама косит взглядом на посылку.

- Хочешь знать? - сказал я, доставая содержимое пакета и помахав им у нее перед носом, - вот прядь его волос!

Она в ужасе подалась назад, я мигом захлопнул дверь и дважды повернул ключ в замке.

За окном была весна, и солнце сияло, как золотой «ролекс».