Михалис Ганас[1] 

*

- Ты ведь не умрешь.

- Погаси огонь.

- Разве мамы умирают? Не умирают.

- Нет. Смотри не обожгись.

- А Николиса мама почему умерла?

- Болела, бедная, плохо ей было.

- А у тебя зуб болел?

- Зуб - другое дело. От зуба не умирают.

Пойди поиграй.

- Не хочу. Хочу, чтобы ты не умерла.

- Не болтай глупости. Принеси мне сковороду.

- А бабушка умрет?

- Ты тогда будешь большой, не бойся.

- Какой буду большой?

- Взрослый мужчина. У тебя будут жена и дети.

А может, и внуки.

- А ты тогда какая будешь?

- Как бабушка. Старенькая.

- Как бабушка? Беззубая, на один глаз слепая…

Ты такая не будешь. И не умрешь.

Умрешь?

- Нет, не умру. Подай мне кастрюлю.

- Если ты умрешь, я тоже умру, так и знай.

- Типун тебе на язык. Не говори так.

- Если ты умрешь, я тоже умру. Слышишь?

 

Слышу. Врунишка.

И того, что обещал мне в детстве, не сделал.

 

*

Каждый раз ты была от меня все дальше.

Все отчужденней. Жена моего брата

беременная Андреасом

а мне четырнадцать.

Той ночью в подполе

ты держала треснувший кувшин

и светила мне свечой.

Переливание, трудное,

точно то была кровь - не вино

в четыре руки

не глядя в глаза

а если твой или мой взгляд ошибался

то тотчас раскаивался

упирался в струйку

эту хмельную нить

что связывала нас как пуповина

превращая хлеб и вино тел

в причастие.

 

*

Я творю тебя понемногу каждую ночь.

Наступает утро и все рушится - я вместе с тобой.

 

Целиком я никогда тебя не увижу.

И ты не будешь моей. Каждый раз

твое тело создано заново и лишь отчасти.

Ради тебя я стал всемогущ

Но  богом не стал.

И на что мне это всемогущество

если чудо запрещено.

 

*

Ты стоишь за прутьями ограды и я не могу на тебя наглядеться. Мне страшно: вдруг что-то случится и ты исчезнешь. В стеклянном глазу-объективе застывает кадр но на твоем месте растет кипарис.

Пылающий и без единой птицы.

Струйка дыма шуршит наполняя клубами небеса и мы как будто на улице Скуфа и ты меряешь юбки.

Наклоняюсь и целую тебя в губы. У тебя была черная помада я измазался и вечереет губы немеют ты улыбаешься несмело заплаканная блондинка.

Ты никогда не была блондинкой.

И я проснулся.

 

*

 

Ночь напролет

ты шла одна

по старому мосту.

 

И я погружаясь в сон

боялся проснуться.

 

Ты высокая

на меня падает твоя тень

и я вечерею.

 

Превращаюсь в глубокий колодец

и во мне болят звезды.

 

Закрой глаза

чтобы я снова увидел мир

своими глазами.

 

Вижу закрытые веки

и трепещущие ресницы.

 

Рождественская история

 

Он сидит в одиночестве

у очага и чистит ружье.

Никто не придет, он знает,

как прошлый год, дороги завалило снегом,

и позапрошлый, и опять на Рождество,

и выпивка в буфете замерзает.

И самогон кислит, и узо смерзлось в молоко,

вино в бутылках малость забродило.

Ее четвертый год как схоронили.

 

У очага один сидит он,

не курит и не пьет, не молвит слова.

И в телевизоре все тот же снег,

он ровным слоем покрывает пол и стол

и выцветшие фото,

глаза умерших на него глядят

из будущего.

Ее четвертый год как схоронили,

и только взгляд ее

из прошлого приходит.

 

Скоро полночь,

а он с утра свое ружье все чистит.

Как мне его поздравить с Рождеством?

Туда ведь поздравленья не доходят,

дороги завалило, телефон отрублен,

и пусть туда и рвутся мысль и память,

но через это одиночество им не пробиться.

То одиночество, что выросло неспешно

без слов и из всего, что есть вокруг.

 

Уже светает; он еще сидит

у очага и полирует ствол.

Движенья медленные, точно ласки.

На пальцах остается масло,

но ласка исчезает.

Он вспоминает прежние охоты.

Кабан на окровавленном снегу.

А скоро он и сам добычей станет -

на мушке он у тайного охотника,

невидимого до поры, но выдают

его то блеск ствола,

то шорох остролиста,

а то и сильный запах табака.

Он знает - длинноствольное ружье

старинное тот держит, с крупной дробью

и черным порохом. Когда он наконец

решится выстрелить, его не будет видно

за дымным облаком от выстрела его.

 

Когда и впрямь он думает об этом,

- и я его за то не осуждаю, -

то где уж тут ложиться и уснуть.

Отцом бы стать мне моему отцу,

отцом, которому достался

ребенок молчаливый и упрямый,

и я ему рассказывал бы сказку,

чтоб он уснул.

 

Сон, что баюкаешь детей, убаюкай и отца…

 

Сон, что баюкаешь детей,

убаюкай и отца; возьми его на руки

как будто бы он ранен, отнеси туда,

куда детей ты водишь, теплый китель

набрось ему на плечи.

 

Хорошую собаку дай ему

и старых возврати ему друзей, и снег насыпь

такой же белый, как всегда. И мама на крыльцо

пусть выйдет, со всегдашнею заботой

во взоре голубом, и мы усердно скроем от нее,

что умерла она.

 

Сон, что баюкаешь детей,

Возьми и нас с собой; родители пусть маленькими будут

детьми детей; всех уложи нас на пол

зимней ночью, в заресничье,

прислушиваться станем: взрослые молчат, и кашляют,

и проклинают снег. Мы пожалеем их

за то, что выросли, но будем торопиться

стать как они: пускай они увидят, как мы выросли -

им это в утешенье.