Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2008, 12

Эссе

Он опыт из лепета лепит
И лепет из опыта пьет
.

 

Недавно мне попалось на глаза признание Тургенева, поразившее своей убедительностью, -- ибо знакомое по собственному опыту:

«Поэты недаром толкуют о вдохновении, -- говорил Иван Сергеевич. – Конечно, муза не сходит к ним с Олимпа и не внушает им готовых песен, но особенное настроение, похожее на вдохновение, бывает. То стихотворение Фета, над которым так смеялись, в котором он говорит, что – не знаю сам, что буду петь, но только песня зреет, -- прекрасно передает это настроение. Находят минуты, когда чувствуешь желание писать – еще не знаешь, что именно, но чувствуешь, что писаться будет. Вот именно это-то настроение поэты называют “приближением бога”. Я, например: какой я творец?.. <…> Я только подобие творца, но я испытывал такие минуты…».[1]

Подобных свидетельств много -- особенно по поводу зарождения стихов. Недаром Тургенев говорит о поэтах, музе, песнях и в качестве примера приводит хрестоматийный ныне образец «чистой поэзии». Чище, действительно, некуда -- стихотворение Фета, хотя и открывается обращением к собеседнику (Я пришел к тебе с приветом) и картиной солнечного утра, но уже со 2-й строки и дальше все откровеннее обнаруживает свою нарциссическую сосредоточенность на собственной речи: за приветом следует четырехкратное Рассказать, замыкающееся сообщением о зреющей песне.

Правда, затем Тургенев делится с собеседницей своим опытом не поэта, а прозаика – рассказывает о возникновении замысла «Аси» и, значит, говорит об искусстве вообще. Не только поэзию имеет в виду и Пастернак, когда вторит Фету в «Охранной грамоте»:

«Самое ясное, запоминающееся и важное в искусстве есть его возникновенье, и лучшие произведенья мира, повествуя о наиразличнейшем, на самом деле рассказывают о своем рожденьи».

Все же типичнее такая зацикленность на себе для поэзии – для стихов Фета и Пастернака, а не романов Тургенева и Толстого, где «наиразличнейшего» заведомо больше, чем авторефлексивного. Но есть прозаический жанр, который близок к поэзии своим программным предпочтением внутреннего мира внешнему миру, нацелен на беспредметные взгляд и нечто, питается внутренними соками, плетет шелковую нить из самого себя. Это эссе.

У русского слова эссе короткая история. В словаре Ушакова (1934-1940) его еще нет,[2] -- хотя есть эссеист,[3] а эссе к этому моменту уже появилось в первом издании «Большой Советской Энциклопедии» (т. 64; 1934). Далее эссе включается в «Словарь иностранных слов» И. В. Лёхина и Ф. Н. Петрова (3-е изд.; 1949) и, наконец, в академический «Словарь современного русского литературного языка» (т. 17; 1965). В последнем приводится также альтернативное написание – эссэ -- и документирующая его цитата из «Баррикад» П. А. Павленко (1932), где `это слово фигурирует в заграничном, но идеологически выдержанном контексте и, на всякий случай, пока в кавычках: «Баррикады» -- повесть о Парижской Коммуне, а «непревзойденные образцы корреспондентских “эссэ”» дает не кто иной, как Энгельс.

 Основоположником и крестным отцом жанра был Монтень, так и озаглавивший свою многотомную книгу: Les Essais (1580). Всего два-три десятка лет потребовалось этому наименованию, чтобы перекочевать в английский -- Фрэнсис Бэкон назвал свой капитальный труд Essayes (1597-1612), и в 1609 г. Бен Джонсон употребил уже и слово essayist. Но в немецкий der Essay был введен лишь в 1860-е годы (Германном Гриммом, сыном и племянником знаменитых братьев), а в русском название этого жанра ожидала  непростая судьба.

Соблазнительно думать, что по-русски книга Монтеня могла бы сегодня называться Эссе. Однако для нас он бесповоротно остается автором Опытов, как озаглавливались все переводы (начиная с 1762 г.). Оригинальная семантика слова опыт придает этому заглавию ауру загадочности, до сих пор располагающую к подражаниям.[4]

В современном языке -- да, собственно, уже и в пушкинском -- опыты имеют троякое значение: «испытанные события и переживания»; «научные эксперименты»; «попытки, пробы, в частности, литературные». Круг значений французского слова essai примерно таков же. С той разницей, что  смысловым ядром этого существительного, как и соответствующего ему глагола essayer, «пытаться, пробовать», является попытка -- именно попытка, будь то житейская или литературная, а не ее интеллектуальное осмысление и эмоциональное переживание, приводящее к накоплению опыта (для чего есть слово expérience), и не ее осуществление в порядке опыта научного (expérience, expérimentation) .

Монтень имел в виду, конечно, предложить читателю свои литературные попытки (пробы пера, наброски, эскизы, этюды, очерки), акцентируя их фрагментарность, неокончательность, некатегоричность, субъективность. Эта «пробность» сродни той творческой авторефлексии, с которой мы начали, -- повышенному вниманию не столько к изображаемой объективной реальности или хотя бы к объективному результату данной «попытки», сколько к самому процессу письма. Центр тяжести essai помещается не между текстом и действительностью, а между автором и его текстом.[5]

Но этим субъективность, чтобы не сказать эгоцентризм, монтеневских Опытов не ограничивается. Речь в них идет в основном именно о личности, переживаниях, воспоминаниях, самонаблюдениях и умозаключениях автора, то есть о его внутреннем опыте,[6] чем дополнительно оправдывается русская версия заглавия, -- хотя во французском идея expérience отсутствует. И совершенно уже безосновательно, благодаря неожиданному стечению лексических обстоятельств, в русское заглавие оказывается привнесен элемент «экспериментаторства», и Монтень обретает несвойственные ему черты естествоиспытателя, еще больше усиливающие магию его облика.

В дальнейшем своем развитии французское essai и английское essay утратили  нарциссическую эскизность и стали выноситься в заглавие не только коротких субъективных набросков, но и сколь угодно солидных исследований. Таковы уже Essays , or Counsels Civil and Moral Бэкона, переводимые как Опыты, или наставления нравственные и политические, и двухтомный Essai sur la littérature anglaise Шатобриана (1836) -- Опыт об английской литературе. А постепенно русские Опыты стали применяться при переводе и тех иностранных названий, в которых не было ни слова essaiилиessay, ни вообще чего-либо «пробного».

Так, оригиналом Новых опытов о человеческом разуме (в другом переводе -- ... о человеческом разумении) Лейбница являются Neue Abhandlungen über den menschlichen Verstand (1703-1704). Немецкое слово Abhandlung значит «сочинение, статья, трактат, доклад», и в нем полностью отсутствует идея «попытки». Оно восходит к глаголу abhandeln, «выторговывать, разрабатывать, обсуждать», в свою очередь, производному от handeln, «действовать, поступать, трактовать, торговать, вести переговоры», и семантически опирающемуся на образ руки (Hand) как органа всевозможных действий и взаимодействий, в частности, работы и торговли. Буквальным переводом Abhandlungen было бы «разработки, рассуждения».

Магнетическая притягательность Опытов в качестве заглавия для престижного иностранного текста приводит иногда к прямым искажениям смысла. Недавно вышел увесистый том Умберто Эко Сказать почти то же самое. Опыты о переводе (пер. с итал. А. Коваля; СПб.: Симпозиум, 2006). Это перевод его книги: Dire quasi la stessa cosa : Esperienze di traduzione, в подзаголовке которой стоят не Saggi, принятый итальянский эквивалент (и этимологический двойник) французского Essais, а -- Esperienze. Правильным переводом все равно остаются Опыты, но уже не в смысле «попыток, эскизов», а в смысле «накопленного опыта». То есть, не Опыты о переводе, а что-то вроде: Из опыта переводчика. Разумеется, Опыты о переводе звучат красивее, -- как гласит известное mot, переводы, подобно женщинам (по-французски и по-итальянски «перевод» -- traduction , traduzione -- женского рода), бывают либо красивыми, либо верными.

Меня, однако, архаизированные опыты, наскоро припорошенные патиной времени, влекут гораздо меньше, чем откровенно пижонское эссе, приблизительным сверстником которого я, оказывается, являюсь. Прочитанный в студенческие годы сборник английских эссе[7] открыл мне манящую культуру сочинений на вольные темы – практически ни о чем. Навсегда запомнились такие заголовки, как: «A Few Thoughts on Sleep», «A Defense of Nonsense», «An Apology for Idlers», «On Doing Nothing».[8] Я даже попытался подражать -- произвел на свет эссе о самоубийце, который никак не мог остановиться на совершенном способе покончить с собой, надумал, наконец, отравиться серой со спичечных коробков и головок, но занявшись ее наскребанием, так хорошо организовал эту работу, так в нее втянулся, что вернул себе чувство самоуважения и забросил мысль о смерти.

Мой опус не сохранился, так что отстаивать его художественные достоинства не приходится, но в самом замысле что-то было. Не говоря о чисто эссеистской умозрительности подхода к смерти, тема самоубийства прекрасно согласуется с «эгоцентричностью» эссе, его замкнутостью на себя. Самоубийство это типичный случай самодостаточности, тем более -- самоубийство, претендующее на совершенство и осуществление с помощью самодельных средств. В авторефлексивном ключе выдержана и парадоксально сама себя готовящая развязка.

Возвращаясь к названию жанра, нарциссическим совершенством  отмечено само слово эссе -- почти идеальный палиндром, как бы предающийся самолюбованию в собственном зеркале. Идеальный в произношении и в недолго продержавшемся написании эссэ, -- а, впрочем, и в принятом, если учесть графику и название буквы Э: «Э (или Е) оборотное», то есть, обратное к обычному Е (что особенно наглядно в заглавном варианте: ЭССЕ).Симметрическому совершенству слова эссе подстать его несклоняемость (оно всегда равно себе), средний род (это центр симметрии, не нуждающийся в Другом) и фонетический средний ряд ([е]). Не последнюю роль в придании эссе ореола самодостаточности играет его этимологическая непрозрачность: в русском словаре оно стоит совершенно особняком, и если с чем  перекликается, то только с элитарными заимствованиями типа верже, гляссе, фойе, шале, превосходя их, однако, своей зеркальностью. Все вместе это создает ощущение зауми, глоссолалии, самовитости, блаженной бессмысленности. Заодно снимается налет «пробности» -- эссе приобретает черты некого абсолюта.

Столь безупречный продукт – результат многовекового обтачивания в ходе языковой эволюции. Французское essai, фонетически подобное русскому, но графически досадно асимметричное (тем более, во множественном числе), достигло своей относительной зеркальности (два s в середине, два [e] по краям) по мере того, как на устах говорливых галлов с него облетело все то лишнее, чем был обременен его латинский прообраз.[9] Essai-- потомок позднелатинского exagium (или esagium), «весы, вес, гиря, взвешивание, измерение», в свою очередь восходящего к латинскому глаголу exigo , exegi , exactum , exigere (знакомому нам по эпиграфу из Горация к пушкинскому «Памятнику» -- Exegi monumentum).

Exigo состоит из приставки ex -, «из, от»,[10] и одного из основных глагольных корней -- ago, «двигать, действовать»; в результате, он на редкость многозначен. Среди его значений -- «изгонять, вытеснять, лишать, катить, пускать, устранять, пронзать, размахиваться, вывозить на продажу, отвергать, требовать, спрашивать, взыскивать взимать, смотреть за работой, совершать, заканчивать (вот оно горациевское «воздвиг»!), проводить, проживать, переносить, приспособлять, взвешивать, исследовать, оценивать, измерять, обдумывать» -- есть и ведущие к esagium и к essai.[11] По мере превращения латыни во французский было утрачено несимметричное деление на приставку и корень, а также отяжеляющие взрывные согласные [k] (в ex) и [g].[12] Завершающей метаморфозой и стала реинкарнация французского essai в виде русского эссе.

Все эти рассуждения, конечно, бессильны против прочно занявших свою нишу Опытов. Да моей целью и не было их оттуда выкуривать, поскольку очевидно, что из essai развились два не похожих ни друг на друга, ни на своего общего французского предка, по-разному нарциссичных русских слова – опыт и эссе. Мне просто хотелось -- в одну из тех минут, когда чувствуешь желание писать, еще не знаешь, что именно, но чувствуешь, что писаться будет, -- дать любимому жанру поговорить о себе.



[1]Н. А. Островская. Из воспоминаний об И. С. Тургеневе// И. С. Тургенев в воспоминаниях современников. 2 тт./ Сост. С. М. Петров и В. Г. Фридлянд. М.: Худлит, 1969. Т. 2. С. 62-97 (см. с. 67-68).

[2] Правда, ЭССЕ есть в 41-м томе «Энциклопедического словаря» Брокгауза и Ефрона (1904), но там это река в Зап. Финляндии, она же Эхтэвэн-iоки (Esse = Ähtävän-joki).

[3] Последний, IV, том (1940) составлен Г. О. Винокуром и С. И. Ожеговым. Эссеист – морфологически более прозрачен для русского слуха, и он отражен уже в «Словаре иностранных слов и научных терминов» А. Е. Яновского (СПб., 1905), а затем «Энциклопедическом словаре» Ф. Павленкова (4-е изд.;  СПб, 1910).

[4] Ср., например, книгу: Марк Фрейдкин. Опыты (М.: Carte blanche, 1994), один из разделов которой, кстати, озаглавлен «Книга ни о чем».

[5]В пользу родства essai с поэзией говорит, например, пустившее глубокие корни в русском литературном языке название батюшковской книги Опыты в стихах и прозе (1817), эпиграфом к которой взяты слова Монтеня: «И если никто меня не прочитает, потерял ли я мое время, проведя столько праздных часов в полезных и приятных размышлениях?», а среди заглавий прозаических опытов есть «Нечто о поэте и поэзии», «Нечто о морали <...>» и «Похвальное слово сну».

[6] Вот стандартное википедическое описание книги Монтеня:

«”Опыты” -- это ряд самопризнаний, вытекающих преимущественно из наблюдений над самим собой, вместе с размышлениями над природой человеческого духа вообще. По словам писателя, всякий человек отражает в себе человечество; он выбрал себя, как одного из представителей рода, и изучил самым тщательным образом все свои душевные движения. Хотя наблюдения над свойствами человеческой природы лишены у Монтеня систематического характера, высказываются им мимоходом по случайным поводам, иногда с капризной непоследовательностью, тем не менее у него есть своя точка зрения, с которой он рассматривает разнообразный мир душевных движений, страстей, добродетелей и пороков».

[7] A Book of English Essays/ Selected by W.E. Williams. Harmondsworth: Penguin, 1954.

[8] «Несколько мыслей о сне» Ли Ханта, «Защита бессмыслицы» Честертона, «Апология бездельников» Стивенсона, «О ничегонеделании» Пристли.

[9] Разумеется, в классической латыни подобное совершенство уже было – в виде инфинитива главного глагола всякого языка – esse, «быть», а также указательной частицы ecce, «вот». Есть такая глагольная форма и в немецком: esse – 1-е л. ед. ч. наст. вр. тоже очень важного глагола essen, «есть, кушать» («я ем»»); менее центрально существительное (die) Esse, «кузнечный горн, дымовая труба».

[10] Семантике этой приставки, хотя и довольно размытой, соответствуют из-/ис- в русских глаголах измерять, испытывать. Внутренняя форма латинского exegi в державинско-пушкинском воздвиг пропадает, но может быть понята и по-русски, если осмыслять создание памятника не как воз-ведение, а как ис-полнение, *из-движение

Две другие приставки, по- и о-, сочетающиеся с корнем  пыт- для передачи идеи essai, соотносятся друг с другом характерным образом. По- задаетначинательность, частичность и в то же время законченность отдельной порции действия (глагол с по- выступает в совершенном виде), соответствуя таким образом «пробности» essai как попытки. Напротив, о- сообщает даже одному отдельному опыту (expériment), -- не говоря уже о кумулятивном опыте (expérience), -- характер чего-то целостного, закругленного, охваченного со всех сторон, а в распоряжение опыта в смысле эссе предоставляет управление с помощью аналогичного предлога о, как нельзя лучше подходящего для присоединения обсуждаемых тем (опыт о...).  

[11] Впрочем, с этой этимологией не все ясно. В качестве одного из значений exagium словари поздней латыни дают «единицу веса в 1/72 фунта» и для пояснения ссылаются на параллельное древнегреческое слово (‘)εξάγιον ([h]exagion), «взвешивание, а также вес, равный 1|2 драхмы». Древнегреческие словари дают два разных глагола, соотносимых с этим существительным:

 εξαγίζω (exagizō), «изгонять в качестве проклятого», в котором прозрачна связь с латинским ago и греческим άγω (agō), «двигать, гнать»;

и εξαγιάζω (hexagiazō), «оценивать измерять, взвешивать», которое отличается густым начальным  придыханием (отсюда h в латинской транскрипции), а по смыслу гораздо ближе к идее «(единицы) веса», чем «движения».

Греческое (и латинское) ex - -- это приставка со значением «из-, от-», тогда как греческое hex -- это «цифра 6»,  вполне уместная в разговоре о числовых соотношениях мер веса. В поздней латыни  различие между типами греческого придыхания могло утрачиваться, в результате чего hexagion / exagion / exagium / esagium контаминировались, и значение «взвешивания» вошло в смысл того словарного гнезда, из которого в конце концов выпорхнуло французское essai .

[12] Это [g] сохранилось и даже интенсифицировалось в итальянском saggio [sadžo], тогда как начальное Е пропало. Английское essay уклонилось от фонетической симметрии французского essai в другую сторону. Ненадолго оно проникло и в русский язык – в виде совсем отчетливо йотированного эссея. Однако эссей, зафиксированный в Энциклопедическом словаре Гранат (7-е изд., т. 54; 1948) вместо эссе, в языке не закрепился, несмотря на свою более привычную морфологическую структуру, -- как если бы где-то на русских лингвистических небесах будущее было заранее суждено самовитому эссе.

Версия для печати