Тонино Гуэрра[1]

 

Моим сестрам Гуэррине и Марии,

державшим меня, маленького, на руках.

И моему брату Дино,

научившему меня любить родителей.

 

 

ПОТРЕБНОСТЬ УЕДИНИТЬСЯ возникла у меня,

когда я понял, что мои мысли

блуждают в пыльной пустоте разума.

Я должен был отрешиться от всего,

мысленно прикоснуться к своему детству,

почувствовать его на ощупь.

Я должен был снова ощутить вкус дождя,

которому в детстве подставлял рот.

Мне нужно было сорвать травинку,

вдохнуть запах луговых трав,

услышать журчание воды,

сбегавшей по ржавым водосточным трубам

вдоль стен нашего двора.

Тогда я приехал в лебяжьи луга,

уединенное местечко

в тосканских Апеннинах.

И здесь со мной случилось то,

что случилось с одной калабрийской учительницей.

Учительница давно собиралась купить дом

на романьольских холмах,

но ее вечно что-то не устраивало.

Однажды вблизи Республики Сан-Марино

она нашла старинный дом.

Дом стоял рядом с заброшенным кладбищем.

Учительница без памяти влюбилась в этот дом

и загорелась желанием его купить.

Она поняла, что может обрести тот мир,

который ждал ее появления.

Через год родственник прислал ей калабрийский журнал

с фотографией старого дома ее предков

рядом с заброшенным кладбищем.

И она увидела, что купленный дом

был в точности таким, как тот,

где когда-то жила ее семья.

Теперь передо мной предстали

развалины и жалкие лачуги.

Я вспомнил, что мы с братом

не раз приезжали сюда покупать уголь.

Потом отец продавал его в старой угольной лавке

у нас в Сант-Арканджело.

Сейчас я уже твердо знаю:

мне нужна не асфальтовая дорога,

а земля, потрескавшаяся от солнца.

Набежит тучка, пробьются цветы

и прямо на глазах увянут.

Когда я попадаю на развалины домов,

меня охватывает удивление и в то же время волнение.

Я должен ощущать плотность дождя вперемежку с солнцем.

Я должен видеть выцветшие камни.

Тогда я понимаю, что природа

вносит главный вклад в архитектуру,

даруя ей отпечаток времени и смерти.

Готические соборы и дворцы эпохи Возрождения,

так хорошо сохранившиеся до наших дней,

приводят меня в восхищение, не более того.

Зато руины памятников старины,

помимо восхищения,

пробуждают во мне трепет и глубокое сочувствие

их человеческой агонии.

Вдобавок должен сознаться,

что веду про себя тихие беседы

с беззвучными предметами и образами.

Эти тайные разговоры

наполняются скрытыми истинами.

Тяга к покинутым предместьям

во многом объясняется тем,

что к нашему двору на улице Верди

когда-то примыкал сад.

Четыре метра железной сетки

перед длинной кособокой постройкой.

Внутри сваленный в кучи уголь.

Отец продавал уголь, взвешивая его

на весах, приделанных к потолку.

За четырехметровой сеткой в сквере Мелоти

росла зеленая трава. С правой стороны

сквер упирался в сад семьи Морони.

В ту пору я дружил с Федерико, их старшим сыном.

Когда шел дождь, мы укрывались в конюшне

и слушали, как капли падают на листья смоковницы.

Куры оставляли на мокрой земле следы,

напоминавшие японские иероглифы.

Мне захотелось уединиться

еще и потому, что моя жена

решила на некоторое время вернуться

в Москву.

Одна.

Такое решение удивило меня,

ведь за все тридцать лет нашего брака

только я стремился провести отпуск в России.

Правда, последняя наша поездка

длилась дольше обычного.

Жена снова открыла для себя

глубокую привязанность к друзьям

и причастность ко всему, что мы видели.

По возвращении весь лабиринт нашего дома,

в окнах которого столько света и природы,

показался ей не таким уютным, как раньше.

Наш уединенный образ жизни

больше ее не радовал.

Когда она решила ехать в Москву,

я не спрашивал ее, сколько времени

она собирается провести вдали от меня.

Я понимал, что она пребывает

в полной растерянности.

В течение нескольких дней

у меня не было желания ни с кем говорить.

Я бродил по пригоркам, поросшим миндалем.

Я взбирался на вершину холма,

откуда мы вместе смотрели на долину.

Как-то днем я присел к столу,

на котором стояла ваза с розами.

Цветы уже завяли, и я слушал,

как лепестки опадают на дощатый стол.

Этому она научила меня в Москве.

 

Al pidèdi ch’a lasémm ma tera

e’ sòul, e’ vént e l’aqua

i li scanzèla

e néun

émm vòia da truvè s’l’è rést

un sègn o un’òmbra.

Dòp a trent’an u i è la mi mòi

a Mosca ch’la zirca al paràli

masèdi tra l’érba di prè

indò che a sufièmmi mi palunzòin

ad pòrbia d’piòmmi

che i fiéur

d’la cicòria i lasa te moròi.

 

Наш след земной сотрут,

Сокроют солнце, ветер, воды.

Оставленные ими знаки, тени

Мы силимся найти.

Так и жена моя в Москве

Стремится отыскать слова,

Оброненные тридцать лет назад.

Их в поле травы сохраняют,

Где мы пушинки белые сдували

С головок одуванчиков -

Здесь так цикорий называют[2].

 

 

ПО СЧАСТЬЮ, во мне окрепло

спасительное желание уехать

на какое-то время в лебяжьи луга.

Они раскинулись в ложбине.

С этими местами меня связывали

давние воспоминания детства.

Мой брат возил меня на грузовике

в Апеннинские горы.

Это были удивительные поездки.

Я знал, что испытаю те же чувства,

что и в детстве. Тогда мне казалось,

что в часы прилива море

накроет весь пляж и остальную землю.

Я понимал, что иду по внутренним тропинкам,

которые пролегли среди обломков моей памяти.

Я долго смотрел вокруг, не сходя с места.

Там и сям стояли грубые деревянные строения с жестяными крышами.

Доски покрылись плесенью и затянулись по щелям паутиной.

Меня отвлекла какая-то невообразимая фигура.

Ко мне приблизилась старуха.

Она улыбалась, как будто знает меня.

Так она принимала тех, кто попадал в эту безлюдную местность.

Я заблудился в ее безмятежном взгляде.

С виду туманный, он вдруг наполнился глубинной ясностью,

словно пучина, сквозь которую проглянуло дно.

В жизни бывают мгновения подлинного восторга,

вызывающего глубокое потрясение.

И тогда ты впадаешь

в состояние таинственного наслаждения тем,

что тебе не подвластно.

Тебе хочется просветить сумерки,

казавшиеся непроницаемыми.

Спустя много лет это лицо будто стало лицом

моей бедной матушки.

Она была неграмотной женщиной

и всегда оставалась такой наивной и восхитительной.

И такой сильной

при ее хрупком телосложении.

Она могла остановить коня на полном скаку,

ухватив поводья, волочащиеся по земле.

Мне больно оттого,

что моя любовь к ней была так скудна.

Я стыдился ее полного невежества и не понимал,

сколь велик ее разум. В те исполинские времена

она шла на нечеловеческие жертвы

и жила достойной жизнью.

Я следовал за старухой

по заросшей кустарником пересеченной местности.

Мы вступили в дубовую рощу, усеянную желудями,

миновали заброшенные дома и развалины.

Воздух здесь прошит пунктиром

из пуха и легких перышек.

Птицы сбрасывают их в период линьки,

пролетая по небу этого разобщенного мира.

В пути нам попадались холмы,

покрытые хрупкой кремнистой породой,

крошившейся от солнца и порывистого ветра.

Осколки камней осыпались с холмов,

собираясь в маленькие пирамиды вдоль дороги,

ведущей вниз к мосту Сестино.

Нам предстояло добраться до белых скал.

В июле, во время полнолуния, лунный свет

отражается в долине и падает на скалистую стену,

создавая особенное сияние.

Преодолев тяжелый спуск,

мы попадаем в тесное ущелье

и наконец выходим на лужайку.

При нашем появлении,

порхнув, взлетают трепетные капустницы.

Запах лимона мы услыхали задолго до того,

как показалась крытая жестью деревянная часовенка,

срубленная углекопами.

Мы быстро подошли к ней.

Часовня стояла в дубовой роще,

вплотную подходившей к горному потоку.

Слабый ветерок гулял по ущелью,

овевая стены старой постройки.

Старуха отворила дверь,

припертую палкой как засовом.

Поначалу я не увидел, что было за дверью.

И только заглянув, я с удивлением понял,

что пол часовни являет собой зеленый ковер лимонной вербены.

Вербена плавно колыхалась, послушная ветру,

влетавшему через верхнее оконце.

Больше в часовне ничего не было.

Одни цветки вербены.

- Каждое воскресенье, - призналась мне старуха, -

я встаю на колени перед часовней и вдыхаю запах вербены.

Этот запах погружает меня в молитву.

Так проходит моя служба.

Прямые зеленые стебли вербены

прекрасно чувствуют себя весь год.

К тому же через окошко на них брызжет дождик

и увлажняет почву.

- Кто посадил эти цветы? -

спрашиваю я с любопытством.

Взгляд старухи становится неуверенным.

Она отвечает:

- Растения умирают и снова вырастают.

Кто-то так хочет. Кто - не знаю.

Старуха встает на колени.

Я все так же стою рядом.

Она пристально смотрит на пол,

устланный цветками вербены.

Никто никогда так и не смог объяснить,

почему растения увядают и умирают,

а вместо них появляются другие растения,

дабы не замирала жизнь зеленого покрова.

Я не захотел вставать на колени.

Это было бы против моих убеждений.

Тогда я сел возле нее.

Она была во власти глубокогооцепенения.

Зеленый ковер завораживал меня,

и я наполнил свои мысли

душистыми цветками.

Больше ничем.

Благоговение перед этим запахом вербены,

пропитавшей воздух легким ароматом,

почти сошло на нет в конце войны.

Сюда частенько наведывались люди,

имевшие для этого особые и тайные основания.

Старуха встает и долго жмет мне руку.

Ей нужно срочно на Сицилию -

помочь больной сестре.

Если мне что-то понадобится,

я могу обратиться к женщине,

которой она оставила дом на время покаяния.

Возможно, это была одна из последних прихожанок,

свято преданных этой часовне

и этому благоуханию.

Уходя, она сказала мне:

- Часто встреча начинается в момент расставания.

Я не успел ответить ей.

И еще долго оставался под впечатлением

этой загадочной и прекрасной фразы.

(См. далее бумажную версию)