Человек-утка

Пер. Н. Банке

 

И на пятый день тоже шел дождь. В шесть часов вечера он влез в резиновые сапоги, надел дождевик и шапку, купленные в супермаркете «Консум» в Хемсе, и вышел на улицу.

Тропинку, ведущую от дома к большаку, совсем развезло, так что он даже поскользнулся и ушиб колено, после чего сошел на поросшую кустами обочину, стараясь не думать о том, сколько слизняков передавил на своем пути. Вообще-то он ничего не имел против слизняков, но из-за непрекращающегося дождя их вылезла такая тьма, что его передергивало от отвращения. Вся дорога была усеяна черными слизняками, живыми и мертвыми, но ему даже не хватало духа отбросить дохлых в сторону носком сапога. Он прошел мимо своей машины, припаркованной у края дороги – он прекрасно знал, что завести ее теперь можно будет не раньше, чем кончится дождь и она как следует просохнет. Два слизняка заползли на капот, но он не стал останавливаться ради того чтобы стряхнуть их на землю. Он взглянул на часы и пошел в сторону Бургсвика.

Ровно через час и семь минут он оказался на месте. Ноги болели, колено ныло. Ему никогда не приходилось так много ходить пешком, разве что в армии, но увидев огромный  оранжевый шатер посреди поля, оранжевые грузовики и фургоны, услышав яростный рев какого-то животного, он понял, что не зря проделал этот путь.

У входа в шатер он приобрел билет у коренастоймускулистой женщины в красном бикини с блестками, надетом поверх белого трико. Она улыбнулась ему своим ярко накрашенным ртом, сверкнув золотым зубом. Он испуганно улыбнулся в ответ, вошел и едва успел занять место в первом ряду, как публика хлынула внутрь, а минуту спустя в зале оставалось лишь несколько свободных мест на задних рядах. Дети вокруг шумели, жевали жвачку, сосали леденцы и размахивали неоновыми палочками, которыми торговали с лотков разносчики. Когда началось представление, он понял, что работники цирка и были самими артистами. Женщина, продавшая ему билет, оказалась русской гимнасткой, выделывающей всякие трюки на брусьях. Двое парней-коробейников, обходивших публику со своими лотками, были акробатами из Хорватии, а в одном из монгольских атлетов он признал охранника с автостоянки. Он жадно впитывал в себя новые впечатления, и громко хлопал после каждого номера. Только клоун с непременным красным носом и мешковатым клетчатым костюмом нагонял на него скуку, но он понимал, что без этого никак не обойтись – хотя бы ради детей.

В антракте он надел шапку, натянув ее на самые уши, вышел на задний двор и встал в очередь вместе с другими желающими покататься верхом на слоне. Несмотря на дождь, народу все прибывало. Очередь по большей части состояла из родителей с детьми, хотя по лесенке, приставленной к спине слона, поднимались одни дети. Но он давно для себя решил, что должен хоть раз в жизни погладить слона, поэтому, не обращая внимания на насмешливый взгляд погонщика, сел на серебристую попону и, чуть покачиваясь, тронулся в путь. Отсюда, сверху, за цирковыми фургонами открывался вид на гавань в Бургсвике и старую пивную, а когда они повернули обратно, он разглядел ветряки, выстроившиеся в ряд на дальнем мысу.

После антракта на манеж выпустили целый зверинец: здесь были зебры, верблюды, ламы, буйволы и еще какие-то странные звери, о существовании которых он даже не подозревал – например, животное, с виду напоминающее самую обычную корову, но с рогами чуть ли не в метр длиной. Корова не показывала никаких номеров, просто сделала несколько кругов и убежала обратно. В конце концов на манеже остались одни верблюды, которые по команде дрессировщика послушно перешагивали друг через друга, и тут он понял, что забыл погладить слона.

Потом опять вышел клоун, уже в третий раз, и  заскучав, он принялся разглядывать публику. Дети, похоже, подустали – в ногах у него, заговорщицки  перешептываясь, ползали двое мальчишек.  Судя по всему, они играли в войнушку. Тут раздалась резкая барабанная дробь, он подпрыгнул от неожиданности, и ни с того, ни с сего оказался в свете прожекторов. Прямо перед ним, гримасничая, стоял клоун, и он было решил, что ему грозит справедливая кара за столь пренебрежительное отношение к клоунаде. Мальчишки поднялись с пола и встали рядом, возбужденно дыша. Он понял, что на него все смотрят. Тут беленое лицо клоуна расплылось в улыбке, он обратился к публике: «Как по-вашему, этот подойдет?»

Дружное «да!» сотрясло шатер, и клоун протянул ему руку в белой перчатке. Не желая показаться грубым, он ответил клоуну рукопожатием, и тот одним рывком поднял его на ноги. Зал зааплодировал, он слегка улыбнулся и даже чуть было не отвесил поклон почтенной публике. Клоун стоял перед ним, размахивая морковкой. Отложив шапку в сторону, он перешагнул через бордюр и очутился на манеже. Морковка оказалась микрофоном, а клоун тут же принялся вертеться вокруг него, расспрашивая, нравится ли ему представление и как его зовут. Не успел он произнести свое имя, как обнаружил у себя на поясе непонятно откуда взявшийся надувной круг в виде утенка. Заметив это, он прыснул со смеху и нажал на клюв. Раздалось громкое кряканье. Клоун восторженно вскинул руки, публика зааплодировала, и, воодушевленный успехом, он снова нажал на клюв, но на этот раз клоун строго погрозил ему пальцем – не шалить! Он состроил виноватую мину, но не смог удержаться от искушения подразнить клоуна – медленно потянулся к клюву и тут же отдернул руку. Клоун зарычал в микрофон, и он с притворным испугом спрятал руки за спину. Затем снова послышалась барабанная дробь, а клоун затянул:

«Вот утенок-весельчак, кря-кря!»

Публика тут же подхватила песенку, и когда настал черед для очередного «кря-кря!», клоун подтолкнул его в бок, мол, нажимай.

«Ест букашек натощак, кря-кря!»

Вышло вроде неплохо, весь зал дружно подпевал:

«Крякать целый день

Мне совсем не лень, кря-кря!»

И вдруг все кончилось –утенок со свистом сдулся и сполз на пол.

Он взглянул на желтую тряпку у своих ног. Публика умирала от хохота. Он вдруг почему-то почувствовал себя совершенно голым.

«Благодарю, благодарю!» – как ни в чем ни бывало прокричал клоун, и он быстро вернулся на свое место, сопровождаемый лучом прожектора. Щеки его пылали. Соседи улыбнулись ему и чуть раздвинулись, освобождая даже больше места на скамье, чем требовалось. Он сел, чувствуя на себе чужие взгляды, и услышал чей-то шепот:

«Теперь тебе быть Человеком-уткой!»

Он огляделся по сторонам, но тот, кто это произнес, ничем себя не выдал, а остальные сделали вид, что ничего не слышали.

 

 

Сесилия Давидсон[1]

Несчастный случай

Перевод Л. Стародубцевой

 

Мать с отцом жили в пяти километрах от города, рядом со старым полем, где теперь множились, все ближе подбираясь к родительскому дому, виллы, выкрашенные краской пастельных тонов. В те времена, когда я жила с родителями, наш дом было видно с трассы, теперь же, чтобы разглядеть его, нужно было подъехать едва ли не вплотную. Я оставила машину на обочине, хотя и знала, что это запрещено. Соседка из дома напротив, увидев меня, бросила все дела и пошла мне навстречу. Она указала рукой в сторону дома, а я со всей силой захлопнула дверцу автомобиля и быстро зашагала по гравиевой дорожке, успев заметить в окошке ванной испуганное лицо матери. Я приветливо помахала, и мать исчезла из вида.

- Ты? - спросила она, как только я вошла в дом, и ее голос дрожал, вырываясь из худощавого, чуть сутулого тела.

- Да, решила вас навестить, - ответила я.

Мать осторожно взглянула на меня.

- Что-то ты не в настроении.

- Оно у меня всегда портится с приездом.

- Да уж, что есть, то есть, - сказала она, взяла мою куртку, вывернула и повесила на вешалку. Увидев ее костлявые белые пальцы и провисающие сзади штаны, я поняла, что последнее время она мало ела.

- Тебе надо есть, мам, - сказала я.

- Да все как-то не хочется, - ответила она и торопливо добавила: - Бабушка была такая же.

- Да, ты всегда так говоришь.

Я подошла к лестнице, ведущей на второй этаж, и заглянула наверх.

- Прости, что разбудила тебя, - произнесла мать.

- Я все равно собиралась вставать, - ответила я.

- Извини, я как-то не подумала, - сказала она.

Она позвонила мне утром, и, повесив трубку, я так и осталась сидеть на кровати, размышляя, не перезвонить ли ей, но потом решила съездить к ней и выяснить, что же все-таки произошло. В разговоре мать обмолвилась о каком-то происшествии - вроде ничего страшного не случилось, так, какая-то мелкая неприятность. Произошло это в моей старой комнате, где она теперь спала, поскольку отец, по ее словам, стал сильно храпеть. Подробнее она собиралась рассказать о случившемся когда-нибудь потом, при нашей следующей встрече, и добавила, что, конечно, зря позвонила и разбудила меня, так как дело это совсем неспешное.

- Не знаю, что на меня нашло, - сказала она.

- Ну, хватит уже, - бросила я, поднимаясь по лестнице.

- Ну конечно, прости, - поспешно ответила она, семеня за мной. Я быстро оглядела свою старую комнату: даже бахрома ковра лежала ровно.

- Боже мой, - вздохнула мать, осторожно присев на кровать и сложив руки на коленях. Я строго посмотрела на нее:

- Что «боже мой»? В чем дело?

Она поджала губы и покосилась на книжный шкаф. И тут я увидела: за исключением вышитой салфетки мой старый, покрытый морилкой шкаф был совершенно пуст. Все безделушки исчезли. Даже стеклянных дверец не было. Я вспомнила, как всегда старалась не касаться стекла, чтобы лишний раз его не протирать.

- Он что, упал? - спросила я.

Мать робко кивнула.

- Все твои вещи разбились - кроме этой, - она выдвинула ящик тумбочки и достала маленький фарфоровый молочник с розочкой. Я взяла его в руки. Снизу было подписано: «ЛД 1978».

- Жаль, что и он не разбился, - сказала я, возвращая ей молочник.

- Не говори так. Я хочу все сохранить.

- Но теперь-то хранить нечего?

- Нечего. Кроме вот этого, - проговорила она, горестно глядя на молочник.

А я вспомнила кофейные чашки, вазы, круглые и прямоугольные шкатулки, с крышками и без, миски и тарелки. Почти на всех были розовые или красные розы. Все это я сделала в течение одной осени, на курсах росписи фарфора. Мать наклонилась вперед, поставила молочник на салфетку и вздохнула.

- Меня нашел Свен. Он проснулся от ужасного шума, поднялся сюда и нашел меня вот здесь, - она указала на то самое место, где стояла я, - он подумал, что я умерла… я лежала под шкафом, а вокруг - осколки стекла.

- Боже мой.

- Правда, меня спас стол, - она указала на столик вишневого дерева возле окна.

Я подошла к нему и провела рукой по гладкой поверхности. Столик был цел, за исключением маленькой выбоины с одной стороны.

- Так что шкаф упал не прямо на меня. Он вроде как застрял на полпути, - глаза у матери вдруг покраснели, и я испугалась, что она сейчас заплачет.

- Бывает, - сказала я.

- Со мной такого раньше не бывало, - продолжила она, сглотнув, - это ужас какой-то. Этак мне что угодно может прийти в голову - пойду ни с того ни с сего к соседке и там что-нибудь разрушу, - от одной только мысли она побледнела.

Я села рядом с ней и погладила ее по щеке.

- И еще я кричу, - добавила она, глядя на меня, - потому и сплю теперь здесь.

- А я думала, это оттого, что отец храпит, - сказала я.

- Нет, это потому, что я кричу, хотя он все равно просыпается. Говорит, что я кричу так, будто настал мой последний час.

- И давно это с тобой?

Мать задумалась на мгновение.

- Ну, года два.

- Два года!

- Ну да, почти.

- И что ты собираешься делать?

Мать пожала плечами.

- А что можно сделать…

- Можно обратиться за помощью.

- Само пройдет.

- Такое само не проходит.

- Мне понемногу становится лучше, правда.

- Неправда.

- Спроси отца - он знает.

- Точно, спрошу его - неплохо бы узнать и его мнение. Если оно у него есть.

- Он говорит, что это от телевизора, что я слишком много смотрю телевизор.

- Вот как.

Мать встала с кровати, подошла к столику и провела ладонью по выбоине.

- Если повернуть, то и не видно.

- Может, тебе перестать смотреть телевизор, - предложила я.

- Может, ты и права, - ответила она, не уловив иронии, и приподняла столик; я подошла, взялась за другой конец, и мы повернули столик выбоиной к стене.

- Вот так, - сказала мать, - теперь не видно. Хотя я-то, конечно, знаю, что она там, но со стороны не видно, - она посмотрела на пустой шкаф, - если не ошибаюсь, часть вещей ты сложила в коробку и поставила на чердак - те, что не поместились в шкафу.

- Выброси их, - предложила я, - выброси ты этот шкаф к чертовой матери и повесь на его место картину.

- Нет, так будет слишком пусто, - решительно ответила мать, и я поняла, что об этом она уже думала.

Она сделала шаг назад, разглядывая шкаф, и кивнула.

- Да, надо подняться на чердак и разыскать эту коробку, - она снова перевела взгляд на столик, - может быть, заменить его креслом, голубым… Как ты думаешь?

- Конечно, - ответила я.

- А отец пусть запирает входную дверь на ночь. Тогда мне не выйти.

- А вдруг тебе взбредет в голову выбросить кресло в окно?

- Ну, на это мне сил не хватит.

- Опрокинуть шкаф тебе сил хватило, - ответила я, - и вообще, тут и другой мебели хватает, - я махнула рукой в сторону кровати и увидела, как мать вздрогнула и остановила взгляд на тумбочке, где стоял будильник, ночной крем и баночки с витаминами, как глаза ее расширились, взгляд опустел и застыл.

- Лучше мне вообще покончить с собой.

- Может, и так, - ответила я, но мать будто не услышала. Она пробормотала, глядя перед собой широко открытыми глазами:

- Хотя я и этого не могу.

- Да уж, это не всем под силу. Тут смелость нужна.

- Жаль, что стол оказался на пути, - произнесла она уже слегка раздраженным тоном, и злоба словно придала ей сил. Она скрестила на груди руки, локти остро торчали в разные стороны, - если бы я умерла, все было бы гораздо проще.

- Конечно, - ответила я, подходя к окну, из которого можно было заглянуть прямо в спальню к соседям, - а еще можно заколотить окно.

Мать сердито фыркнула.

- И на что это будет похоже?

- А разве тебе есть из чего выбирать?

- Да я лучше умру, чем заколочу окно.

- Ну, значит, ты сделала свой выбор.

Мать ничего не ответила. Она встала рядом со мной и угрюмо уставилась на крыши домов.