В поздних стихах Ярослава Ивашкевича набросок зимнего пейзажа внезапно заканчивается горьким восклицанием:

 

Как же долго я не был

На могиле у Юрека!

 

Юрек здесь - это друг юности, поэт Ежи Либерт. Они познакомились в начале двадцатых в одной из варшавских редакций. Ивашкевич был десятью годами старше, выпустил уже несколько книг стихов и прозы. Перебивающийся репетиторством безденежный и бездомный студент Либерт, случалось, гостил в загородном имении семейства Ивашкевичей в Стависко, они обменивались письмами, литературная критика связала первый либертовский сборничек с модной тогда поэтической группой «Скамандр», одним из лидеров которой был Ивашкевич. Между тем отличие приглушенной, францисканской по духу лирики застенчивого провинциала Либерта от броской поэтики столичных кабаретистов-скамандритов было заметно уже тогда. Скоро - а вся литературная жизнь Либерта уместилась буквально в несколько лет - их пути и вовсе разошлись, хотя хорошее отношение сохранилось. Можно было бы сказать, разошлись вполне мирно, если бы не стигма «болезни века» - туберкулез, вдруг открывшийся тогда у Либерта и стремительно развившийся до стадии уже необратимой.

От прежних литературных знакомцев Либерта отчуждал, конечно же, смертельный недуг: он знал, что обречен. Отчуждала причастность к религиозному кругу ксендза Корниловича: скамандриты аттестовали себя леворадикалами и атеистами. Либерт же был прилежный прихожанин и духовный поэт, а непримиримость этического поиска делала его, и без того не слишком общительного, еще более замкнутым, нелегким в повседневном обиходе. Так что тогдашнее существование Либерта - по позднейшей характеристике Ивашкевича, «на первый взгляд, заурядное и бесцветное» - составляли все более углубленные стихи и активнейшая, напряженная переписка с самым близким ему человеком, начинающей художницей и поэтессой Брониславой Вайнгольд, вскоре принявшей монашеский сан и вошедшей в польскую словесность под именем Агнешки (опубликованные в 1976 году либертовские «Письма к Агнешке» Ежи Анджеевский поставил на уровень высших памятников отечественной эпистолографии, сравнив их с перепиской Словацкого).

Стихи Либерта, отметит уже наш современник, взыскательный Ярослав Марек Рымкевич, только начинаются как идиллия, а заканчиваются они как трагедия. В предсмертных вещах пасторального прежде поэта звучат мучительные, даже богоборческие ноты, напоминающие, пожалуй, ветхозаветную Книгу Иова. В них приоткрывается какая-то новая поэтика вещих, иногда страшных снов, странно близкая к сюрреализму Шульца или Виткевича, которых, он, кажется, не знал, или к будущим кошмарам Тадеуша Кантора, которых он знать и вовсе не мог. Но продолжить эти шаги самому автору было уже не суждено.

Безвременно ушедший, как правило, оставляет в живых боль вины. Вины не только за прошлое, которого не переиначить, но и за будущее, когда он, живой лишь в их воспоминаниях, обречен умереть еще раз, став дважды забытым. Неяркую либертовскую музу не забыли, но характерно, кто и когда вспомнил поэта из Ченстоховой, кому и зачем он оказался нужен. В переломном для всей Европы 1934 году сборник либертовской лирики открыл своим предисловием «Аполлон польской поэзии» Леопольд Стафф. В столь же роковом 1943-м гениальный Кшиштоф Камиль Бачинский - жить ему оставалось не больше года - взял эпиграфом к своей так и не завершенной поэме «Выбор» заключительные строки либертовского «Всадника». Затем книга стихов Либерта вышла в начале обнадеживающих пятидесятых, но настоящая известность пришла к нему уже в шестидесятые годы, вместе с коренным обновлением польской культуры. Как будто его тень вызывают всякий раз на повороте общих времен, перед решающим собственным шагом. Имя-оберег, имя-путеводитель... Если он, кажется, и не смел надеяться на подобную судьбу, то желал бы для себя, я думаю, именно такой.

Несколько вынужденных слов о переводах, их история по-своему примечательна. Они были сделаны почти тридцать лет назад, в первой половине 1978 г. Это была работа для себя, я понимал, что печатать такие стихи никому не известного польского поэта 1920-х годов в безнадежно застойном СССР вряд ли станут, это мне они были нужны. Но Анатолий Гелескул, которому сам поэт показался симпатичным и кое-что из переводов понравилось, посоветовал все же отнести несколько вещей в «Иностранную литературу». Заведовавшая отделом поэзии Татьяна Владимировна Ланина, человек опытный, сказала сразу: «Нужен паровоз» (так называли тогда предисловие, написанное или попросту подписанное какой-то именитой, авторитетной для властей фигурой и делающее публикацию «проходной»). С отечественными бонзами я иметь дело не хотел, так что кандидатура оставалась одна: Ивашкевич. Пока мы думали, где Ивашкевича найти и как к нему подобраться, на сцену вышла «Солидарность», Ярузельский ввел военное положение, а всё относящееся к Польше сделалось в Союзе сверхподозрительным и стократ запретным. Переводы не забылись, но отодвинулись в сторону, тем более что через несколько лет первые лица у нас в отечестве стали с катастрофической быстротой меняться, потом пришел Горбачев, и началась, казалось, уж совсем другая история…

Однако недавно стихи Либерта - то на польском, то на русском - стали сами собой всплывать в памяти. У себя в столе я нашел лишь несколько машинописных листочков (компьютеры, напомню для молодых, добрались до наших палестин только к девяностым годам, а рукописей - своих - я не храню). В редакторских столах «Иностранной литературы» от того времени, понятно, ничего не осталось: нет тех людей, тем более - их столов. К счастью, машинописная пачка, несмотря на всяческие пертурбации стольких лет, почти целиком сохранилась в домашнем архиве Юлии Марковны Живовой. Мы в 1977 году замечательно работали с ней как редактором над книжечкой Бачинского в издательстве «Художественная литература», и я потом принес ей одну из копий либертовских переводов - на всякий случай, посмотреть, а там кто знает… Сегодня я еще раз сердечно благодарю Юлию Марковну, без которой нынешняя публикация, как и тогдашний Бачинский, не могли бы состояться.

______________________________

 

Апрель

 

В пекле, зеленом пекле

Соки бурлят, вскипая.

Камушком из рогатки

Птаха мелькнет слепая.

 

Голову лось закинул,

Замер, став на поляне, -

Взглядом летит по следу

Лани, небесной лани.

 

1923, декабрь 1929

 

Утренняя музыка

 

Ветер по далям крадется,

Небо и кроны колыша,

И звонкие птичьи горла

Роняют лазурь в затишье.

 

Тишь, до краев налитая,

Пряною сладостью винной,

Цедит лазурь в наперстки

Акации и жасмина.

 

Лазурь в серебро вольется,

И брызнет благоуханье,

Что жжет язычки пичугам

И капает, звон чеканя.

Июнь 1923

 

На даче

 

В ночи загорланит поезд -

Железный петух бессонный.

Как молния, вспыхнет провод

За темно-зеленой кроной.

 

Далёко, за синим полем

Встают облака над бором.

Какое же это счастье -

Покинуть палящий город!

 

И веет в саду жасмином,

И дождик по стеклам катит.

Для капель, для тысяч капель

Любого сердца не хватит.

 

3 июля 1923

 

Серебряный паук

 

Позднелетней серебряной ночью,

Как шкатулкой, обтянутой шелком,

Серебристый паук небесный

Среди звезд и лугов защелкнут.

 

Он, как мух, загоняет в сети

Черный пруд со стодолой рыжей,

Затаится и подползает,

От сытости чуть не брызжа.

 

Манит яблоню и рябину,

Завлекая их сладкой жутью.

Бьются птахи, когда им горло

Он заливает ртутью.

 

В ясли сунется и теленком

Лижет морды коровам спящим.

В ригах шарит, ворует груши,

С огородов капусту тащит.

 

Как серпом, серебристым тельцем

Полоснет по рани небесной,

И хлынет настой кипучий

Из розово-синей бездны.

 

Август 1923

 

Начало осени

 

В листьях яблоки пляшут,

Шум нахлынет и канет.

То пригреет внезапно,

То прохладой потянет.

 

Улыбаюсь. В улыбке -

Всё, о чем я тоскую.

Но никто не увидит

Мои слезы втихую.

 

И лишь кони, что в путах

Ковыляют по лугу,

С той же болью посмотрят

И уткнутся мне в руку.

 

О просторы, просторы!

Вековечная тайна -

Осень, яблоки, тучи,

Табуны и скитанья.

1923 - декабрь 1929

 

Пейзаж

 

К реке сбежались хаты.

На воду пала дрема.

От крыш ксендзовья дома

Лег отсвет красноватый.

 

Копенка золотая

С разбегу окунулась -

В нее корова ткнулась,

Течение бодая.

 

В тоске и страхе бродит

Деметра за садами,

А там белеют астры

Дочерними следами…

1925 - ноябрь 1929

 

Венчание

 

Наломаешься, разогнешься,

Пот с лица оботрешь устало.

Вот он, дом твой, уже под крышей,

Стенка к стенке надежно стала.

 

Тычась в окна, береза гнется.

Шелестит листва молодая,

Но закроешь глаза и стихнешь,

Все о том же себя пытая.

 

Кто разделит мой дом со мною,

Встанет рядом вернее тени,

Чтобы всё, как мечталось, было:

В сердце - мир, а в окне - цветенье?

 

Кто на палец кольцо наденет,

Так привяжет, чтоб вечно помнить,

Чтобы стены наполнить счастьем,

Каждый угол собой наполнить?

 

Будешь вскакивать, вещи двигать,

Ждать, не скрипнет ли половица.

И прибьешь у двери подкову:

Вдруг заметит, вдруг постучится?

 

Пусть берёт тогда все, что хочет,

Все, что есть у меня на свете:

Кровь от крови и плоть от плоти,

Сердце это и руки эти.

 

У дороги распятье вроешь,

Дверь ветрам распахнешь широко, -

Ходят кроны, округу застя, -

И поникнешь, сев у порога.

 

Над тобою качнется небо.

Промелькнет лепесток левкоя.

Запылаешь, и дом займется,

Подожженный твоей рукою.

 

Обручишься с огнем навеки,

Ставя крест на добре убогом.

 

И останетесь только двое:

Бог на небе - и ты под Богом.

 

1926

Словацкий

 

Рано ли, поздно - в вешнем потоке

Ты возвратишься в край свой далекий,

Близких приветишь, став на пороге,

И первым долгом спросишь в тревоге:

 

Как вы тут жили? Как было дело,

Когда над домом буря свистела?

Страх меня мучил, сердце болело:

Это на месте? То уцелело?

 

С вами оставив все дорогое,

Меря чужбину шагом изгоя,

Не находил я сна и покоя

И об одном лишь думал с тоскою.

 

Видел, как тучи с градом и громом

Тяжкой грядою встали над кровом,

Сумраком черно-километровым…

Как мне хотелось грянуть в них словом!

 

Как мне хотелось быть с вами в горе!

Издали мчал я дому в подспорье,

С тучей и вихрем в противоборье,

Стяг защищая, с молнией споря.

 

Ждал, что однажды кто-то знакомый

Стоны услышит, выйдет из дому,

Словом поможет горлу немому,

С век моих сгонит черную дрему.

 

Брызнет целебной влагой криницы,

Чтобы мне от этих чар исцелиться,

Чтоб из заклятой, чуждой столицы

Выйти на тропку по медунице.

 

Грудью прижмусь я к зелени милой,

Чтоб отпустило все, что щемило…

Попусту ждал я… Темная сила

В круг меня ввергла, сном подкосила.

 

Снилось, что стихли буря и пламя

И что моими вышли следами

И отыскали - снова я с вами,

Не затерявшись между словами.

 

И в мою вечность, в морок глубокий

Висла пробилась плеском в осоке,

И отразился в ясном потоке

Облачным гребнем труд мой высокий.

 

1926

 

Всадник

 

Я бежал от тебя в испуге,

Думал скрыться тропой кружною,

Но с зарею на небе снова

Проступали следы за мною.

 

Ты нагнал меня, горний всадник,

Сокрушил, подмял под копыта,

И, как дым с налетевшим вихрем,

Рухнул я, милосердьем сбитый.

 

Нету слов, чтобы вновь подняться,

Речь моя все трудней и глуше.

Или нужно утратить слово,

Чтоб его обрести, как душу?

 

Или нужно себя превысить

Верой в слово твое живое?

Если нужно, бей не жалея, -

Я всего лишь твой верный воин.

 

И над сердцем, одно постигшим,

Остальное уже не властно:

Тот, кто сделал навеки выбор,

Перед выбором ежечасно.

1926

 

Давние слова

Рафалу Блюту*

 

Петли сдавили хваткой стальною,

Сетью накрытый, пал на колени,

Но от себя мне нет избавленья:

Даже под сетью слово со мною!

 

Не убегаю от птицелова,

Вглубь зарываюсь и цепенею,

Только напрасно: раньше ль, позднее -

Снова находит горькое слово.

 

Руки ветвями к небу возносит,

Корку срывая, в сердце стучится, -

Всё, что копил ты, нес по крупице,

Прахом развеет, попусту бросит.

 

И не пытайся переупрямить,

Всё, что скрываешь, дочиста выдай!

Даже минуты нет позабытой,

Помню любую, знаю на память…

 

Сызнова тучи виснут грядою,

Катят по сердцу теплые струи, -

Зря хорониться, биться впустую:

Неизгладимо пережитое.

 

Небо набухло мраком лиловым,

Ядом сочится, встав надо мною,

В круг замыкает, стиснув стеною, -

Слову вверяюсь, втянутый словом.

 

В отзвуки впевшись, вслушавшись в пенье,

Телом накрою всё, что имею,

Съежусь недвижно, глянуть не смея…

Бей, сокрушенье! Бей, сокрушенье!

 

1927

 

 

Юрговская корчма

 

Поверни, растай, окаменей!

Жги тебя мороз и путай вьюга, -

У корчмы не осаживай коней

И не пей, не пей, подруга.

 

Там скакнет из рюмки бес голубой,

Нежный тенор с выраженьем умиленным,

Тук в стекло - шкалик слез перед тобой,

А он плачет, набирая тон за тоном.

 

Тукнет вновь, выжмет верхнее ля,

Остановит время, круг замыкая,

И заплачется из вечности, моля:

Выпей, выпей, дорогая.

 

Звяк стекла… Поглядишь - он исчез,

Только эхо разливается так сладко,

А из шкалика - другой, рыжий бес:

Тупо смотрит, и на лбу чернеет складка.

 

Вперит глаз - и пронзит как игла,

Затоскуешь, от догадки холодея.

Тукнет вновь - я гляжу из-за стекла.

Ах, не пей, не давайся чародею!

 

- Ты, родной? - Снова звякнет стекло,

Треснут стены, лопнет крыша над корчмою.

Под ногами зачернеет жерло,

И беспамятство нахлынет и смоет.

 

Только вальсик тот бесовский запоет,

Зарыдает, милый, незабвенный…

Раз-два-три, раз-два-три, поворот -

И пушинкой поплывешь сквозь стены…

 

март 1928

 

Надежда

 

Знаю на память все "безуспешно",

Все "понапрасну" твердо усвоил,

Но озареньем над головою,

Молнией в сердце - надежда!

 

Гром,поражающий в подреберье,

Мозг, сокрушенный ударом!

Ведь не напрасно, ведь не задаром -

Верю я , верю я, верю!

Март 1928

 

 

Грустная весна

 

Пиво сиднем попиваю,

За окно гляжу без толку:

Елка? Стало быть, за елку!

Будь здорова, дорогая!

 

Дождик сеется, мутнея,

Топит голые опушки…

Понемногу тонет в кружке

Этот март, что всех грустнее.

 

Посошок мой, мой вожатый,

Как же это, друг сердечный?

Ты в щели торчишь запечной,

Я сижу, к стене прижатый.

 

Ну, скажи, скажи хоть слово -

Знал ли кто, подумать мог ли?..

Лапы хвойные намокли -

Выпьем, елка, будь здорова.

 

Только бы просохли лужи,

Выступили бы дороги,

Только б глянуть на отроги,

Отхлебнуть, вдохнуть поглубже.

 

Только! - я неприхотливый:

Больше мне не по заслугам.

Мажу, мажу круг за кругом,

Окуная палец в пиво.

 

А еще бы лучше с нею

Встретиться хотя бы взглядом,

Хоть на миг увидеть рядом

Те глаза, что всех грустнее, -

 

Тут-то веки вдруг смежатся,

Ель в тумане, слезы в горле…

Вот, поэт, не жизнь, а горе:

Ни хлебнуть, ни отдышаться.

Март 1930

 

 

Траурный марш

 

…Гроб тебе, мальчик, сработаем сами -

Как полагается, крепкий и впору.

И, потянувшись лугами-лесами,

С ношею смертной поднимемся в гору.

 

Как тебя бросить нам, незащищенный,

Свято вверявшийся нашей опеке?..

Прочь отойдем от закраины черной -

Нет, не покинем, пусть верит вовеки.

 

Граем и плачем гонимы от ямы,

С прахом, бледнея, попятимся немо…

Но позовет нас отец твой, а мама

Взглядом безумной уставится в небо…

…………………………………………………

 

Июль 1930

 

Пихтовая колыбельная

 

Доктору Зигмунту Жулчинскому

 

Не спасла медицина,

И родня прикатила -

Мужа, брата и сына

Проводить до могилы.

 

Солнце бьет через ветки,

Припекая на лавке

Полумертвые клетки

Человечьей козявки.

 

Жизни просят оглодки,

В кашле корчатся трудном…

Снова полдень в чахотке,

Горный полдень над Прутом.

 

До чего ж тут в июле

Пихты благоухают…

И они обманули:

Воздух не помогает.

 

Скачет ртуть за чертою,

Но уймется к рассвету.

С новою пустотою

Быстро свыкнется лето.

 

И, пихтовник минуя,

Отойдут они вскоре:

Тело - в почву лесную,

А душа - в лесогорья.

 

Июль 1930

 

За окнами рябина

 

За окнами рябина

Склоняется у тына,

И верховодит осень

Округою пустынной.

 

Гуцулы в клубах пыли

Гурты заворотили.

Коснись любой былинки -

И раскрошится былье.

 

В травинке этой вялой,

В трембитах с перевала

И в тучах - всюду осень,

Ее на всё достало.

 

Спеши, черкай страницы,

Она вот-вот умчится.

Насобирай по крохам,

Как выйдет, как случится.

 

Октябрь-декабрь 1930

 

Лисы

 

Не поможет, не поможет бром.

Снова здесь они - да вот - неподалеку,

Снова прядают, крадутся, льнут к порогу,

Снова подбираются под дом.

 

Вскинь тулуп и выйди в пихты за сугроб!

Бром впустую - не забудешься в дремоте.

Ниже гнись, ищи получше и в замёте

Лисий след увидишь, лисий троп.

 

Так по тропу, пустосвят, и брось тужить!

Поспевай за лисом верткими шажками,

И учись, учись - горами да лугами, -

Как ступать и путать след, и жить.

 

Слышишь? Брешет он, уставясь в небосвод,

Лис голодный, видишь, вот он - лунной ковки!

Он покажет тебе все свои уловки,

Лисий ум и толк в тебя вдохнет.

 

Так учись же, пустосвят, овладевай

Ночью, ветром, всей премудростью лесною!

Лезь бочком, крадись по-лисьи стороною,

Да хитрей кружи, с пути сбивай!

 

Лисьим тропом лисьей ходкою спеши,

Пустосвят, перенимай его повадки!

Он секрет тебе откроет, страшный, сладкий:

Вся земля - твоя, и вдоль, и вширь!

 

Ну, не мешкай, бром не действует, пойдем!

Лисья ночь в окне, и нет ее свободней…

Не откладывай - за мной! - еще сегодня

Подкрадемся под соседский дом…

 

Уж тогда-то… бельма кровью налились…

Живо… живо… то горами… то лугами…

Прыгай… цапай… бей когтями.. рви клыками…

……………………………………………………..

Нишкни, нишкни! Я - голодный лис!

 

Ноябрь-декабрь 1930

 

* * *

 

Тебе, человек, обучаюсь.

Нескорая это наука.

И трудные годы ученья

Для сердца и радость, и мука.

 

С зарей ты надеждой разбужен,

Но разочарован под вечер.

Неверье и вера смешались

В уделе твоем человечьем.

 

Учусь тебе снова и снова

И, все еще не разумея,

Живу твоим утренним счастьем,

Вечерней тоскою твоею.

 

1931

 

Вступление и перевод с польского Бориса Дубина

______________________________