Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2006, 4

Стихи

Вступление Антона Нестерова

Этой публикацией «Иностранная литература» открывает новую рубрику. Называется она так потому, что в ней мы стремимся показать поэзию, достаточно непривычную нашему читателю, выпавшую из поля зрения наших специалистов и издателей. Слово «Антология» присутствует в названии рубрики потому, что это - попытка дать «картографию» другого поэтического пейзажа в целом и представить того или иного поэта как своеобразное «геологическое явление», серьезно меняющее ландшафт современной поэзии.

В ближайших публикациях в этой рубрике читателя ждет знакомство с такими поэтами, как Джон Эшбери (США), Дан Пагис (Израиль), Пол Малдун (Ирландия), Вальтер Тюмлер (Германия), Чарльз Бернстайн (США), Родриго Хуаррос (Аргентина).

 

Роберт Крили

Стихи

Переводы с английского

ВступлениеАнтона Нестерова

 

Несколько слов о Роберте Крили[1]

 

В апреле 2005 года в техасском городке, чье название - Одесса - русскоязычному читателю напомнит совсем другой город, в возрасте 78 лет умер от воспаления легких поэт Роберт Крили. Еще за несколько дней до смерти он выступал в Шарлотсвилле (Виргиния) с чтением своих стихов - периодически прикладываясь к небольшому баллону с кислородом и пошучивая по этому поводу: «Ну чем не бутылка шампанского - размеры - один в один!» В тот последний свой публичный вечер он настойчиво говорил о вещах простых - тех, которые единственно важны: «Ушедший век - в нем было столько войн, столько боли… И теперь мы должны учиться тому, что такое доброта, но именно доброта, только она, делает нас людьми».

Он был одним из самых сложных и достаточно жестких поэтов, писавших по-английски в ушедшем столетии. Он сделал с поэтическим синтаксисом почти то же самое, что кубисты сделали с фигуративной живописью. Пикассо и его последователи раскололи объект на серию восприятий, позволяющих видеть предмет одновременно с разных точек зрения. Крили точно так же расколол линейное развертывание предложения, разорвав его между несколькими поэтическими строками не там, где проходят границы логического деления смыслов, а там, где из разрывов рождаются новые смыслы. Добавьте к этому стремление к минимализму, когда со словом происходит то же самое, что с материей, захваченной «черной дырой», - слово наливается почти немыслимой тяжестью, вбирая в себя массу аллюзий, а короткая цепочка из двух-трех слов может служить отсылкой к целой поэме - к Донну, Мильтону, чрезвычайно ценимому Крили Генри Воэну, или - к Паунду, Уильяму Карлосу Уильямсу… «Я взываю к словам - только в них мое спасение, и как человека, и как поэта», - сказал он в одном из интервью.

Славу Крили, его опыт описания мира, его открытия, пытались объявить «своими» две серьезнейших поэтических школы, под знаком которых прошла американская поэзия 60-х: «Блэк маунтин скул» и «битники». «Блэк маунтин скул», «черногорцы», получившие свое имя от названия одноименного колледжа, во главе которого стоял поэт и критик Чарльз Олсон, - это Дениз Левертов и Роберт Данкен - имена, без которых немыслима любая антология американской поэзии ХХ века. Битники - это Гинзберг, Керуак, Ферлингетти… И все же Крили выбивался из рамок любой школы, он был больше, интереснее, чем то или иное движение… Один из знакомых Крили, директор арт-программ Университета Брауна Питер Гай Нельсон сказал о нем: «Большой поэт - редкость, еще большая редкость - Личность, а Крили был и тем, и другим. Но… он был больше, чем это, - рядом с ним вы физически ощущали присутствие Настоящего». Заметим: директора программ поддержки искусства - как правило, люди несентиментальные… А друг Крили, английский поэт Том Пикард как-то заметил: «Вряд ли можно чем-то помочь этому миру, но не любить мир, в котором может появиться такой, как Роберт Крили, - нельзя…»

Роберт Крили родился в 1926 г. в Арлингтоне - типичном американском городе средней руки, где его отец был одним из самых уважаемых врачей. Семья, живущая в достатке. Если бы не несчастья… Когда Роберту было два года, родители везли его на машине - та потеряла управление. Столкновение - и мальчик на всю жизнь ослеп на один глаз. А еще через пару лет отец умер - воспаление легких с тяжелым осложнением. Мать пошла работать сиделкой, на полную ставку. Но тут разразилась Великая Депрессия, в городе совсем не стало работы. Семье пришлось переехать жить на ферму, перейти на полное самообеспечение…

Все это наложило на Роберта свой отпечаток - он вырос суровым, неуступчивым юношей, предпочитающим скорее выйти из игры, чем согласиться на компромисс. В 1943 году он поступил в Гарвард - но вскоре, когда выяснилось, что ему не дают «заниматься» исключительно Хартом Крейном и Уолтом Уитменом, стал чаще появляться в джазовых клубах, где слушал Чарли Паркера и Телониуса Монка, чем на лециях. В конце концов он решил отправиться добровольцем на войну, - но так как в армию его не взяли из-за проблем со зрением, то он стал водителем санитарного батальона Американской полевой службы - сперва в Индии, потом - в Бирме. Попал в несколько серьезных переделок - настолько серьезных, что удостоился двух медалей, - а волонтеров вспомогательных служб награждают редко…

После войны он вернулся в Гарвард, но так и не закончил курс. Одной из причин, по которой Крили оставил университет, была женитьба: жизнь вдвоем требовала денег, пришлось предпочесть работу - учебе (ситуация довольно типичная для многих писателей в этом поколении). Молодожены перезжают в Нью-Гемпшир, где, среди прочего, Крили пытается начать издавать поэтический журнал. Крили списывается с Эзрой Паундом (находящимся на правах узника в госпитале св. Елизаветы), Уильямом Карлосом Уильямсом, Луи Зуковским, Чарльзом Олсоном и просит их прислать тексты для публикации… Выбор этих четырех имен говорит о многом. По сути, эти четыре поэта - своего рода «кардинальный крест», определяющий американскую авангардную поэзию тех лет. Все четверо ответили согласием, но проект так и не состоялся… Зато состоялась дружба Крили с этими людьми. А в 1954 г. Чарльз Олсон приглашает молодого поэта в «Блэк маунтин колледж», в качестве преподавателя литературы и редактора литературного журнала. Олсон был ректором этого удивительного учебного заведения, существовавшего на частные пожертвования. В совет директоров «Блэк маунтин» входили Альберт Эйнштейн и Уильям Карлос Уильямс.

Олсону удалось привлечь к работе в колледже, кроме упоминавшихся уже поэтов, художников Франца Клайна[2] и Роберта Раушенберга[3], композитора Джона Кейджа, хореографа Мерса Каннингема[4]… То была своего рода американская Касталия.

Сам Олсон был талантливым поэтом и создателем теории «стиха-проекции» (projectiveverse). Согласно Олсону, такой стих существует как открытая форма, как наложение силовых полей смыслов, структура же строк определяется не метром, а дыханием поэта.

Стих-проекция Олсена повлиял на многих, кто с ним общался. Повлиял не как догма, а как толчок к поискам, к размышлениям. В одном из поздних интервью, с Аланом Райхом, Крили говорил о страсти, с которой американские поэты пытались как-то формализовать свой опыт: «Помню, друзья-англичане пеняли мне: “Что вы, американцы, все талдычите о теории, просодии и прочей ерунде! У вас что, поэзии нет? Нет традиции?… Что вы так переживаете, как вы там пишете? Просто паранойя какая-то… Нравится вам какое-то стихотворение - так чего еще вам надо? А все эти теории, проекции…” Я же отвечал: может, мы слишком склонны оправдываться, но… нам приходится объяснять, что мы такое, тем, кто нас совсем не знает…»

И все же, истоки поэзии Крили связаны не столько с американским модернизмом, сколько с поэзией английских метафизиков - он сам признается, что Уильмс, Стайн, Хильда Дулитл «они поздно, очень, очень поздно вошли в мой быт как писателя. Стайн - чуть раньше, чем Хильда Дулитл. А к Уитмену я пришел позже… Прочел я его лишь лет в тридцать… А несколько поэтов, которых я вправду любил, в колледже, или еще раньше… Я любил Геррика… Любил якобитов… Ну, Донн, конечно… Но скорее - Крэшо… Воэна, Генри Воэна - особенно любил.. Ну, и Кольридж повлиял на меня... Еще Харт Крейн - его я любил. И Гарди…»

К моменту приезда Крили в «Блэк маунтин» колледж уже шел к закату - фонды были истрачены, новых пожертвований почти не поступало. Колледж все же просуществовал до 1956 года, а последний номер «Блэк маунтин ревью» вышел в 1957 году.

К этому времени у Крили было опубликовано уже четыре сборника стихов: «Что-то вроде (любви)….» («The kind of act of», 1953), «Все, чтоестьславноговчеловеке» («All that is lovely in men», 1955) «Еслиты…» («If you», 1956) «Плеть» («The whip», 1957). Выходили они в маленьких издательствах, очень небольшими тиражами: какая на Майорке, какая в Англии, в Ворчестере… Маленькие сборнички на 15 - 40 страниц…

Крили переезжает в Нью-Йорк, потом - в Сан-Франциско - город битников (с Алленом Гинзбергом он был знаком задолго до этого, неоднократно печатая его в «Блэк маунтин ревью»). В Сан-Франциско Крили издает две книги прозы - сборник рассказов «Золотоискатели» и роман «Остров». Книги неплохо расходятся - и издательство «Скрибнерз» даёт Крили возможность в качестве третьей книги напечатать избранное из своих стихов. Так в 1962 году появляется сборник «Любви ради: стихи 1950 - 1960» («Forlove: poems 1950 - 1960»). По сути, это было признание Крили одним из поэтических лидеров поколения: избранное в одном из крупнейших американских издательств, занятых серьезной литературой.

В чем было открытие Крили?

“Who pays any attention / to the syntax of things” - «Тот, кто внимателен/ к синтаксису бытия» - эти строчки Эдварда Эстлина Каммингса могут служить лучшим определением современной поэзии. Она имеет дело с соотношением смыслов и связей мира, и это - одна из причин ее повышенного внимания к грамматике. Грамматические категории фиксируют самые общие и абстрактные отношения явлений: соотнесенность во времени, взаимосвязь субъекта и объекта. Внимание к грамматике есть внимание к первоосновам бытия.

Именно с грамматикой прежде всего и «работал» Крили в 50-е - 60-е годы, заставляя ее обнажать свои смыслы и из каркаса, несущего речь, превращаться в само наполнение этой речи, в ее смыслы:

 

В первый раз

- это

в первый

раз. Во

второй раз над

этим

подумай.

 

В этом первом стансе стихотворения, прочитываемого как достаточно трагическая история любовных отношений, разрывы строк, проходящие «по живому» мясу синтагм, заставляют смыслы множиться. Эту строфу можно переписать/пояснить как: «Первое узнавание / Присутствие как бытие / Оторопь удивления / Его единичность / Повтор дает отстранение / Это присваивается как знакомое / Становясь толчком к рефлексиии» - и это лишь одна из возможных интерпретаций этой строфы.

При этом стихи Крили пронизаны массой культурных аллюзий. Иногда эти аллюзии явлены воочию - как название стихотворения «Музыка на воде», отсылающее к знаменитой сюите Генделя, написанной для увеселения короля Георга и его двора во время водной прогулки по Темзе, из Уайтхолла в Лаймхауз. Стихотворение «Память», написанное после смерти Аллена Гинзберга, в своем подтексте отсылает к поэме «Каддиш» того же Гинзберга, посвященной памяти его матери. Иногда такие отсылки менее явны - только дочитав стихотворение «Песнь» до третьей строфы и встретив формулу «а мы с тобой/ живы молитвой», читатель поймет, что перед ним - вариация на библейские псалмы, многие из которых и в библейском каноне обозначены именно как «песнь» (псалмы 29, 65 - 67 и т. д.). При этом Крили еще и отсылает читателя к переложениям псалмов, сделанных Мильтоном, - сказалось пристрастие Крили к английской поэзии XVII века. С другой стороны, в этом стихотворении присутствует и отсылка к «Песни песней», где, среди прочего, есть стихи, которым вторит ситуация, описанная у Крили: «Знамя его надо мною - любовь! Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви. Левая рука его у меня под головою, а правая - обнимает меня…» (Песн. 2, 4 - 6). Но при этом «Песнь» Крили - еще и спор с канонической молитвой, молитва иного века, - века, в котором Бог превратился в жалкого, немощного старика, живущего в трущобах, всеми забытого, как в упоминавшемся уже стихотворении «Память»…

К середине 80-х годов Крили стал уже абсолютным классиком. В 1988 г. его приглашают в Американскую академию и вручают Медаль Роберта Фроста, в следующем - избирают поэтом-лауреатом штата Нью-Йорк… В 1999 г. Крили получает Боллингеновскую премию, стипендию Гуггенхайма… Интересно, что его стихи этих лет гораздо ближе классической поэзии - их синтаксис становится более ровным, в них появляется рифма…

И в заключение хотелось бы сказать несколько слов о переводчиках Крили, представленных в этом номере. Аркадий Драгомощенко - один из самых ярких поэтов-экспериментаторов, пишущих сегодня по-русски. Без Ирины Машинской невозможно представить русскоязычную поэзию Америки. У Григория Стариковского в прошлом году вышла в Нью-Йорке книга стихов… Стихи живущего в США Александра Стесина много печатались в «Знамени», «Новой Юности», нью-йоркском «Новом журнале», вошли в антологии «Девять измерений» и «Освобожденный Улисс».

***

Заметки, приведенные ниже - не просто размышления переводчиков о поэте, стихи которого они переводили. А. Драгомощенко и И. Машинская не раз с Робертом Крили встречались, а А. Стесин учился у него в университете Буффало. Поэтому данные заметки - живая память того, каким Крили был.

 

Аркадий Драгомощенко. В своем online “ежедневнике поэта” (как далеко еще было в ту пору до LJ!) в 1997 году Крили пишет: мол, приехала телевизионная команда из Лондона, чтобы расспросить об Аллене Гинзберге, вернее “о чем писал” Гинзберг. И далее - “хотелось сказать, что все мы в ту пору писали для пары-другой “золотых ушей”, но и теперь, наверное, тоже…”

Мне думается, мостовые отнюдь не вымощены золотом слуха, а если оно рассыпано в воздухе, то лишь благодаря нескончаемому поэтическому труду таких, как Роберт Крили.

Его слух был безупречен. В каждый последующий миг, превращаясь в высказывание, его слух становился предвосхищением некоего знания, которого - и это было в самом деле реальное ощущение, - тебе недоставало в этот самый момент. Более того, он тотчас разделял это знание, как бы снова вслушиваясь, но уже вместе с тобой

 

Ирина Машинская. Если бы я не видела, как он выглядел, я бы описала свои ощущения от стихов Крили примерно так: солдат, пришедший с войны, напряженный, сдержанный, рыжая земля на солдатской форме, ржавый звук, он не узнает языка - все изменилось, пока он был в другом мире, и тогда он создает новый язык из обломков того, прежнего, до немоты, звук наступает на звук, образ на образ, стихи звучат ржаво и резко, как в би-бопе. Грустно, как Чет Бейкер, и сбивчиво, как Чарли Паркер. Вообще, птичий язык. Но я видела его выступление: спокойный, профессорский (по-американски)голос, естественная, остроумная и открытая речь. А закрою глаза - опять: ржаво, резко, труба, прерываемая саксофоном. 

 

Александр Стесин. Крили часто цитировал известный лозунг Уильяма Карлоса Уильямса "No ideas but in things", т.е. никаких идей кроме того, что осязаемо. Думается, в отличие от самого Уильямса, Крили имел в виду не столько осязаемость посредством подробностей (перечислений), сколько осязаемость самой речи, ее тщательно выверенной и абсолютно подлинной фактуры. Поэтическая речь Роберта Крили поражает сочетанием двух, казалось бы, взаимоисключающих качеств: причудливость и разговорность. Причудливость, потому что его эллиптические обороты зачастую приводят в недоумение: по-английски так не говорят. Разговорность, потому что, при всей ломанности, этой речи свойственна синтаксическая непрерывность. И действительно: те, кому доводилось общаться с поэтом, отмечали, что его необычная манера излагать свои мысли вслух мало чем отличалась от того, что проступало на бумаге. При этом у собеседника не возникало ощущения искусственности или «оригинальничанья». Напротив, это был совершенно естественный язык Роберта Крили, и в нем была та самая всепроницающая осязаемость, которая, согласно Уильямсу, должна определять поэзию как идею.

 

Григорий Стариковский. В стихах Крили - сила простого, сказанного без придыхания, слова. Слова связаны в пунктирную линию, которая никогда не срастается в сплошную, они живут намеками, недосказанностями и внутренней правотой отдельно взятой боли. Они - тихая молитва человека. В этих стихах есть протестантское просветление, незагроможденность библейского горизонта.

 

Мера

Ни вперед

Ни назад

Не двинуться.

Пойман

 

временем

его же мерой.

Что думаем

о том, что думаем о -

 

безо всяких причин

думаем, чтобы

думать и только -

для себя, в себе.

 

Версии

Лишь любовь

как любовь есть. Эти

смыслы воссоздают

собственное определение -

 

в горсти предпосылки

руки. Глазам - вся красота,

которую они сокрывают.

 

Продолжи. Таким образом,

голос вновь, эти смыслы

воссоздают странные предпосылки

чувства, снова чувство.

 

Я слышу. Слышу,

как захлопывается рассудок,

голос вне его очертаний,

руки открыты.

 

Сколь тесно сжимают

друг друга, пустоту

подобного ощущения.

 

Слышать, где эхо

громче, отчетливей

ощущения звука

 

касания и исключения

более не любви

только, намерений рассудка,

взгляда, рук охраняющих -

разбитых в эхо, эти

смыслы воссоздают

собственное определение.

Я слышу, как

захлопывается рассудок.

 

Язык

Помести я люблю

тебя где-

то в

 

зубах и

глазах, впейся

в это, но осторожно,

не повреди,

 

ты хочешь всего-

ничего. В словах

весь ответ.

 

Я

люблю тебя

опять,

 

вот, для чего

пустота. Чтобы

 

ее наполнять,

полнить.

 

Я слышал слова

и они, полны дыр,

саднили. Речь -

это рот.

 

1987

Перевод Аркадия Драгомощенко

 

Снова

Еще с одним покончено,

а он

был днем.

 

Он начался, и он

закончился, вперед

бежал, назад

 

прокручивался, быстро

а то замедленно,

сияло, облака,

 

там в высоте

я был с другими, а потом сошел

на землю снова.

 

Безлунна ночь. Гостиница,

окно - начать

сначала.

1969

 

Из цикла Жизнь и смерть

 

Долгая дорога этого всего

А долгая дорога этого всего

есть эхо,

растущий - звук ли, образ,

рамки - раскладываясь, свертываясь - вверх,

одна, за ней другая,

все мы суть

мысль восходящая

и падающая, взрыв

пустоты, забытой быстро.

 

Когда оно приходит 

 

Когда оно приходит,

стираются края,

и ничего вокруг,

ни этих мест,

лишь только ветерок нездешний,

и - в реку весь,

она течет себе -

и в белооблако,

и все, и нет ее.

1998

Перевод Ирины Машинской

 

 

Поворот

В каждую сторону

поворота предчувствуй вывих,

только что

была здесь, а теперь

 

нет её, уходящей, но,

уходя, действительно ли

прошла

перед тем,

 

как исчезнуть. Дерево

не умеет ходить, только силой

заставишь

ходить его. Корни

 

прислушиваются к зубцам пилы,

и кричат. За обедом

даже лист салата

вопит беспомощно.

 

Желаем одно,

получаем другое.

Увидев однажды,

уверены, что снова увидим?

 

Нет, никогда. Движась,

продолжим

движение, а потом -

все, конец.

 

Окно

Точка зрения находится там,

где её оставили,

вот, к примеру,

 

большой пруд,

посеребренный, с белой

церковью неподалеку,

 

ты возвысил все это

ради чего? Громоздкий

замедленный

 

мир,

разложенный

по местам. Кто-то

 

проходит рядом

с машиной, стоящей

на крутом склоне,

 

лист, окрашенный

в желтое,

скоро

 

слетит, все

опадает

на свои места. Мое

 

лицо сдавлено

зрением,

глаза крошатся.

 

Песнь

Тяжесть обета

гнетет меня.

Не в стыде, пойми,

не в нем дело.

 

Ночь наступает. Спим.

Говори, если есть

что сказать, не притворяйся

спящей, открой глаза.

 

Врагам, им к лицу

обличья,

а мы с тобой

живы молитвой.

 

Немощному,

что проку в словах мне.

Скажи, если хочешь,

что я тебе.

 

Ты превзошла всех женщин

мудростью

всех превзошла

верностью.

 

Но судьба, о любовь, -

она злобы исполнена.

Тяжесть обета

гнетет меня.

 

Они

Что стало

со струнами

после музыки,

 

за которой

они тянулись,

в себя уходя,

 

вне партитуры,

в согласии

с ней? Они

 

наполняют собой мир,

не уловить их плеск,

вне времени,

 

со временем в такт,

каждая - свою молчит песню:

вечное притяжение.

Перевод Григория Стариковского 

 

EN FAMILLE

Я, одинок, как облако, блуждал,

Казалось, я из виду потерял

тех, с кем пришел. Отец и мать, сестра

и братья. Плоть от плоти.

 

И вот не стало рядом никого.

Лишь в зеркале мое лицо.

Единственное на крючке пальто.

Кровать застелена. Куда они ушли?

 

*

В одиночку тебе

не уйти далеко. Там темно.

Слишком долго идти.

Любая собака знает.

 

Это он, тот, кто любит нас больше всех.

Или думается, что любит. В потемках души.

Поспокойнее. Осторожней езжай, не спеши.

Так держать. Мы вовсе не сбились с курса.

 

*

Мы здесь, куда же нам еще идти?

Мы принимаем все оно, как есть.

Нам сказано - мы знаем. Все пути

ведут сюда, всем хватит места здесь.

 

Нельзя отстать, нельзя уйти вперед.

Мы уступаем место в свой черед.

Нам снится небо лестницей в веках.

Мы видим звезды, мысля, где и как.

 

*

Рассказали ли мы тебе все, что хотел ты знать?

Неужели так скоро пора уже уходить?

Было ли что-то, чего ты не смог забыть?

Разве того, что ты понял, хватит на всех?

 

Неужели мудрость - только пустое слово,

а старость - просто выпавшее звено?

Самоценна ли человеческая основа?

Счастье. Вот здесь - оно?

1999

 

Память

Где-то сейчас Аллен Гинзберг

вспоминает: однажды матери

приснился Бог, старик, говорит она,

живет за рекой в Нью-Джерси

в городке Палисейдс, забытый, побитый,

в какой-то хибаре, еле сводя концы

с концами. Мать спрашивает старика:

как ты мог позволить, чтобы наш мир

дошел до такого, и все, что он может

ей ответить, - я старался, как мог.

Он выглядит неухоженным, говорит она Аллену,

ходит в зассанном нижнем белье. Больно

слышать, что Бог справляется не лучше, чем

любой из нас, - просто еще один

безымянный старик где-нибудь на скамейке или

в кресле-качалке. Помню, один уролог

объяснял мне, как, поссавши, стряхнуть мочу:

надавить двумя пальцами сначала в паху,

в области предстательной железы, потом ближе

к кончику члена, чтобы последние капли

угодили в толчок, а не на одежду.

Все же трудно назвать это идеальным

решеньем. Как быть в общественном туалете?

Примут за рукоблудие. С другой стороны,

что же делать, чтобы не выползать

оттуда, расставив ноги, с позорным пятном,

проступающим под ширинкой? Не надо

убеждать меня, будто старость может быть легкой

для кого бы то ни было. На Золотом Пруду[5] -

идиллический образ: озеро, пенсионеры

в штате Нью-Гемпшир, но это неправда, все

это неправда. Прошу, не ссылайте тех,

кто вам дорог, в Дома престарелых. Они

умрут. Там только болеют. Иначе

зачем бы им там находиться? Я

не знаю, что будет дальше, что может

со мной случиться... Обломки того,

что казалось мной, выглядят все мрачнее,

как вершины гор, которые видел когда-то,

едва различимы в сгущающемся тумане.

Надо как-то встряхнуться, может быть, надо

несколько раз отжаться, выйти из дома,

заглянуть к соседям, которых не видел годами.

2002

Перевод Александра Стесина

 

***

В первый раз

- это

в первый

раз. Во

второй раз над

этим

подумай.

 

*

Там была

ты,

раз

за разом

 

*

Это

не в силах.

вернуть

 

*

Твое было там

а ты здесь

но было

хоть это

 

Музыка на воде

Слова - прекрасная музыка.

Слова - канут, как в воду.

 

Музыка на воде,

громко, так чтобы не

 

слышать лодок,

птиц, эту листву.

 

Все что им нужно -

место: присесть и пожрать -

 

ни значенья,

ни цели.

1967

 

Ноль

Марку Петерсу

Не то, чтоб совсем уж не,

Не то, чтобы - нет ответа,

Не то, чтобы оторопь, или

Совсем уже нечем крыть

 

Это как Прошлое никогда

не похоже на настоящее. С нами

покончено.

Выхода нет, не ищите…

 

Боже мой! Это как

Я хотел бы собаку.

Боже мой.

Собака была, но сбежала.

 

Пес по имени Ноль,

- нечто, за которым нет ничего!

Как вам собачьи галеты?

Заполните бланк.

 

На прощание

Теперь-то я понял:

мне всегда выпадало

быть чем-то вроде

фотокамеры

 

на автоспуске,

трубы водосточной,

по которой вода -

так и хлещет,

 

чем-то вроде цыпленка

которому шею

свернут к обеду,

чем-то, наподобие

 

плана в голове мертвеца.

Любое из названных определений

подходит, когда вспоминаешь,

а как оно все началось?

 

Об этом - Зуковски:

«Родился слишком юным

в мир, что стар, слишком стар …»

Век шел полным ходом,

 

когда я явился,

теперь он подходит к концу,

и я понимаю:

недолго осталось.

 

Но как говорила мама:

А по-другому неужто нельзя?

Почему было нужно

убить все и вся, почему

 

правота обернулась ошибкой?

Я знаю: тело нетерпеливо.

Я знаю: голос мой слаб, разум так себе.

И все же: я любил, я люблю.

 

Не хочу сантиментов .

Просто хочу знать - здесь я дома.

1996

Перевод Антона Нестерова

 



[1] ї

ї Аркадий Драгомощенко. Перевод, 2006

ї Ирина Машинская. Перевод, 2006

ї Григорий Стариковский. Перевод, 2006

ї Александр Стесин. Перевод, 2006

ї Антон Нестеров. Перевод, вступление, 2006

[2] Франц Клайн (1910 – 1962) – американский художник, один из лидеров абстрактного экспрессионизма.

[3] Роберт Раушенберг (р. 1925), американский художник, один из пионеров поп-арта, работал в основном в технике коллажа и редимейда.

[4] Мерс Каннингем (р. 1915) – выдающийся американский хореограф, положивший в основу своей хореографии импровизацию и принцип случайности: для определения порядка движений танцоры бросали кости, монетки, тянули карты.. В 1953 г. создал «Merce Cunningham Dance Company». Известен своим сотрудничеством с Джоном Кейджем. Оформителями хореографических постановок Каннингема в разные годы выступали Роберт Раушенберг, Джаспер Джонс,Эндрю Уорхолл. В 2003 г., по инициативе Каннингеима, шоу возрожденного «Merce Cunningham Dance Company» открывала группа «Radiohead».

[5] «На Золотом Пруду» (OnGoldenPond, 1981) - фильм режиссера Марка Риделя по сценарию Эрнеста Томпсона. Главный герой фильма - престарелый профессор, проводящий лето с семьей в коттедже в Нью-Гемпшире (прим. перев.).

Версия для печати