Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2005, 7

Стихи

Вступление Натальи Ванханен и Татьяны Пигарёвой

Стихи[1]

ОБРЕТЕННЫЙ РАЙ

 

“Многие мои тома я отдал бы за одно стихотворение Гильена”, - признавался Хорхе Луис Борхес.

“Наш самый изысканный лирический поэт”, - так отозвался о Хорхе Гильене замечательный испанский писатель Асорин.

“С самого начала он был учителем и для современников, и для нас, пришедших позднее. Гарсиа Лорка признал это первым; убежден, что я - не последний”, - утверждал Октавио Пас.

Что касается самого Лорки, то его отзывы о Гильене восторженны и многочисленны. Так, рассуждая о поэзии, он предлагает “назвать наугад - случай всегда безошибочен - несколько настоящих (как я это понимаю), истинных поэтов. Это Гильен...”[2]. Затем он назовет Салинаса, Рафаэля Альберти, Херардо Диего, Висенте Алейсандре, Луиса Сернуду, но первым безошибочный случай избрал именно Гильена.

А вот что Лорка пишет Гильену в письме: “Все сильнее я проникаюсь чистотой и красотой (да - Красотой) твоей поэзии, полной дивного чувства, такого понятного, но недостижимого. Я еще почитаю тебе наизусть твои стихи. Я читаю их друзьям и вижу, что стихи твои волнуют. Не правы те, что считают тебя головным поэтом. Твои стихи так естественны, что пробуждают дар слезный, если примешь их в сердце. Я восхищаюсь тобой и хочу, чтобы ты знал это. Тобой одним изо всей нашей молодой литературы я восхищаюсь безоговорочно”[3].

Лорка называет Гильена в числе трех своих лучших друзей, посвящает ему (вместе с Салинасом и Мельчором Фернандесом Альмагро) свою первую изданную книгу - “Песни”. Письма к Гильену он подписывает: “Твой верный друг и почитатель”, а о встречах вспоминает с неизменным восторгом: “Гильен - чудо. С ним я провел незабываемые часы”.

Отзывы Гильена о Лорке не менее эмоциональны: “Рядом с ним вы переставали ощущать жару или холод, вы ощущали только одно - Федерико”.

Критики впоследствии назовут прославленную плеяду испанских поэтов ХХ столетия - поколение 27-го года - “поколением Гильена - Лорки”.

Хорхе Гильен родился 18 января 1893 года в старинном испанском городе Вальядолиде. Некоторое время он учился в Швейцарии. Потом занимался филологией в Мадриде, жил в знаменитой Студенческой резиденции[4], где и познакомился со всеми яркими поэтами-сверстниками, а также с Хуаном Рамоном Хименесом, Антонио Мачадо, Асорином, Мигелем де Унамуно, Валье-Инкланом; слушал лекции Ортеги-и-Гассета. Повзрослевшему Хорхе Гильену довелось жить во Франции и преподавать в Сорбонне. “Я приехал в Париж в состоянии полной душевной смуты. А уехал оттуда через шесть лет, уверенно встав на свой путь: преподаватель, муж, отец”, - писал Гильен.

Именно во Франции он ощущает свое поэтическое призвание. Здесь он начинает писать стихи, которые в дальнейшем сложатся в главную книгу его жизни - “Песнопение”.

Основная внепоэтическая деятельность Гильена - преподавание. С 1929-го по 1930 год он читает лекции в Оксфорде, а затем на кафедре испанской литературы в Севилье. Ученики вспоминали, что его лекции были “произведением искусства”, “воплощением духа”, а сам он казался человеком не от мира сего. Что касается общественно-политических убеждений, то собственно политикой Гильен никогда не занимался. Тем не менее его как друга Лорки и Асаньи - первого президента Испанской Республики - механически зачислили в ряды “левых”. “Я либеральный демократ, в какой-то мере склоняющийся к социализму”, - скажет Гильен о себе на склоне лет.

Гражданская война резко и страшно ворвалась в жизнь этого поборника чистой поэзии: в 1936 году Гильен был арестован в Памплоне франкистами. Грозное обвинение - подозрение в шпионаже - не сулило добра. “Как невыносимо трудно было пережить те ночи, ведь убивать тогда было проще, чем не убивать. Для испанца убить другого испанца - дело патриотическое”, - будет вспоминать Гильен годы спустя. Ему повезло, он был выпущен и вскоре отправился в эмиграцию. Отношение к диктатуре было у поэта не столько политическим, сколько физиологическим: “О диктатуре не размышляют, ее или переваривают, или нет: это вопрос пищеварения. Я сразу понял, что не переварю”.

С момента отъезда в эмиграцию в биографии Гильена сменяются названия университетов, в которых он успешно преподает: Монреаль, Огайо, Гарвард, Сан-Диего, Мехико, Богота. Его американская известность до сих пор превосходит европейскую.

Разлука с Испанией, впрочем, не была слишком долгой. Уже в 1949-м поэт тайно навещает больного отца и проводит лето в родном Вальядолиде, в 1951-м посещает Мадрид, а в 1955-м получает в Севилье премию Латиноамериканской академии искусств.

Как это ни удивительно, уже в 50-е годы в испанские журналы начинают просачиваться подборки стихов Гильена. Не обошлось, правда, без курьезов.

Так, франкистская цензура запретила стихотворение Гильена “Маха и дон Франциско”. Стихотворение было посвящено великому поэту Золотого века Франциско де Кеведо, но для бдительных цензоров в стране был только один Франциско - Франко, а в таком контексте махи неуместны.

В середине 70-х Гильен возвращается в Испанию, живет в Малаге и, по свидетельству современников, становится центром притяжения лучших сил испанской культуры.

Всю свою жизнь Гильен пишет одну книгу - “Песнопение”, расширяя ее, добавляя новые стихи, но сохраняя свойственное ему восторженное приятие мира.

«Твой друг, почитатель и полюс, тебе противоположный», - так подписал Лорка одно из писем к Гильену. Действительно, эти два поэта - полюса одного творческого поколения. У Лорки каждая книга - иная, не похожая на предшествующие. Дар Гильена другой. Он, можно сказать, автор одного гигантского произведения, книги стихов, объединенной общим неизменным чувством. Поэт Педро Салинас, ближайший друг Гильена, сравнивал работу над “Песнопением” с “ростом дерева, которое, оставаясь неподвижным, ширится, разрастается, крепнет, достигает высот своими ветвями, дает все больше тени, радостно осеняя все большее пространство вокруг”.

Трагичный, несогласный с миром Лорка - и восторженный, принимающий мироздание Гильен. У одного сердце рвется от боли, у другого - от счастья. Кто-то из критиков тонко заметил: “Лорка подобен тореро: даже застегнутый на все пуговицы, он кажется обнаженным. Гильен же превращает свою искренность в тунику, проницаемую лишь для взгляда посвященных”.

Лорку в России давно знают и любят, Гильен же, высоко ценимый и в Европе, и в Америке, у нас почти неизвестен. На то несомненно есть свои причины.

Русская поэтическая традиция вырастает из боли и страдания. Воспитанный на русской культуре читатель, знакомясь со стихами Гильена, поневоле впадает в недоумение: да что же это такое? Он все время радуется! Это, конечно, прекрасно, только вот... нормален ли он?

Поневоле всплывает из Маяковского: “Тот, кто постоянно ясен, тот, по-моему, просто глуп”. Или цветаевский - бунт против мироустройства: “На твой безумный мир ответ один - отказ!”

Это нам понятно, это близко.

К одной из глав “Евгения Онегина” стоит эпиграф из Петрарки: “Там, где дни облачны и кратки, родится племя, которому умирать не больно”. Сам сумрачный климат России не способствует ликованию. Как обитающие в лесах племена индейцев способны различать до сорока разновидностей зеленого цвета, так мы - знатоки оттенков тени, сумерек. Ослепительный свет Средиземноморья, заливающий страницы стихов Гильена, режет нам глаза.

Впрочем, надо признать, мировосприятие Гильена - редкость в любой культуре.

Бездны ада изучены мировым искусством гораздо лучше кругов рая, а место вечного блаженства представляется вроде как даже скучным. Все хорошо, все нормально - о чем тут петь?

Хорхе Гильен - поэт нормы, певец рая. Его мир светозарен. Сам поэт полушутя вспоминал: “Один критик написал, что, впав однажды в депрессию, прочел “Песнопение”, и ему сразу полегчало. И добавил: “Рекомендую всем это чтение”. Словно дал предписание отпускать мою книгу в аптеках”.

Рай в настоящем всегда омрачен страхом утратить его: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» Если в литературе и встречается рай, то это рай потерянный. Формы потерянного рая различны, но не столь уж многообразны: счастливое детство, юность, любовь, несбывшаяся мечта. Скажем, у Набокова таким раем становится Россия, которую ему больше не суждено увидеть.

У Гильена рай - обретенный. Его прекрасное мгновенье длится и длится, и ему ничто не угрожает. Разве что плавное перетекание в другое - еще более прекрасное.

Мир Гильена не то творится Богом на наших глазах - “и увидел Бог, что это хорошо”, не то заново обживается неким Робинзоном, приходящим в восторг и от острова, и от возведенной собственными руками хижины, и от крепкого частокола вокруг нее. Да и как не радоваться: только что вокруг царил бесформенный хаос, и вдруг невидимые атомы сложились в простые и добротные вещи, обрели смысл. Разве это не чудо?

Мир у Гильена “хорошо сделан”, “крепко сбит” и оттого прекрасен.

Эта добротность и благоустроенность гильеновского мира способна даже породить подозрение: а может, это обывательский буржуазный комфорт воспевается с таким пафосом? В конце концов, ведь и Робинзон, как известно, не что иное, как возведенный на пьедестал неунывающий буржуа. Именно так и воспринял эту восторженность Луис Сернуда, резко откликнувшийся на строки Гильена о ладно скроенном мире: “Нет, он не ладно скроен, но мог бы быть несколько лучше, если бы не этот ваш буржуазный конформизм”.

Человек иного склада и иного темперамента, замечательный поэт Луис Сернуда в данном случае несправедлив, поскольку с бытовых, социальных позиций подошел к тому, что Гильен рассматривает с точки зрения абсолюта. Гильеновский восторг перед совершенством мироздания сродни духовидческим экстазам великих испанских мистиков - Святой Терезы или Сан Хуана де ла Крус.

Книга недаром носит название с религиозно-мистическим оттенком - “Песнопение” (на русский язык это можно было бы перевести и как “Воспевание”, “Прославление”). Единение с абсолютом, приятие творения, преклонение и восторг перед величием сущего наполняют гильеновскую поэзию.

“Небесная механика” - таким было предварительное название книги. Перед нами некий точный, обретающий объемность чертеж, прекрасный в своем выверенном совершенстве макет Вселенной.

Поэзия Гильена - это мир чистых, залитых светом форм: кругов, конусов, плоскостей. Река не просто течет - она сама себя лепит на наших глазах. Чашка круглится, постепенно обретая свою выпуклую законченность, - словно возникает здесь и сейчас из белой пустоты листа.

Гильена по характеру видения сравнивали с Сезанном. Очень наглядно особенность живописи Сезанна показал выдающийся искусствовед Н. Н. Пунин, сказавший, что если потянуть за ветку сосны на картине Шишкина, то она оторвется вместе с иголками и корой, а ветка с картины Сезанна - вместе с куском неба. Как на картинах Сезанна нет различия между живым и неживым, материальным и эфемерным, а предметы слиты воедино с фоном, так и у Гильена не только живое и неживое, но и конкретное и абстрактное обретают равнозначное поэтическое существование.

И еще один художник, возможно, дает ключ к пониманию поэтики Хорхе Гильена, это современник поэта, итальянский живописец Джорджо Моранди. Его натюрморты - чаши, сосуды, бутылки, вазы, сотворенные из невесть какого материала, - являют только форму и свет, именно свет, а не цвет.

Европейцы говорят: дьявол прячется в мелочах. В поэзии Гильена дьяволу спрятаться негде: тут мир не измельчен на частные подробности. Обобщенные светозарные круги, кубы, конусы напрямую славят Высшую Силу:

 

Круглой чашки борта. Завершенность такая -

ты на радость уму!

Вот и кофе. Я миг настоящий приму,

мысли в круг замыкая.

 

За исключением бытового кофе здесь воспеваются те же совершенные геометрические формы, что и в сияющем дантовом «Рае». Умозрение то же. Не удивительно - Гильен изначально вдохновлялся “Божественной комедией”, только начал он сразу с райской вершины.

Позже, с годами, он еще спустится если не в ад, то в чистилище, написав поэтическую трилогию “Вскрик”, в которой к утверждению, что мир хорошо сделан, добавится горькая поправка: мир людей сделан плохо и, вероятно, таким и пребудет.

Увидят свет и другие книги Гильена. Однако главным его творением останется “Песнопение”. На титульном листе полного и окончательного издания, четвертого по счету, стоят даты начала и завершения работы: “Трегастель, Бретань, 1919-1950 Уэлсли, Массачусетс”.

А между ними - вся жизнь.

Лауреатом Нобелевской премии из поколения Лорки - Гильена станет в 1977 году поэт Висенте Алейсандре. Критика будет единодушна - это премия всему блистательному поколению 27 года. Будет и много недовольных: почему не Гильен, это было бы справедливее! Сам поэт относился к премиям без особого трепета: есть - хорошо, нет – не важно. Впрочем, у него их было немало: премия Этна-Таормина (1961), премия Сервантеса и Римской академии (1977) и многие другие.

 Хорхе Гильен прожил почти век. В его случае долголетие выглядит естественным следствием жизни. Был ли он сам так же безоблачно счастлив, как звучат его строки?

Думается, ответ, как всегда, в стихах поэта: “Я мучился. Это не важно”.

 

ТАМ, ЗА ГРАНЬЮ

(фрагмент IV)

 

Балкон, стекло, вода,

и стол, и книжек груда.

И только-то? Ну да.

Обыкновенность чуда.

 

Материя, сырье,

из атомов в наличье

слепившая свое

конкретное обличье.

 

Окольной ли тропой,

а может, напрямую

здесь атомы толпой

прорвались в жизнь земную.

 

Всех тайных сил запас

тут празднует победу,

вот в этот миг, сейчас,

во вторник или в среду.

 

Из хаоса прийти -

нет, не деталью мелкой -

Явленьем во плоти:

циновкой и побелкой!

 

ДРУЗЬЯ

 

Друзья. И только. Темный лес окрест.

Открытость, ясность - разве надоест?

Любовь, которой клятвы ни к чему,

ты нас возносишь всех по одному

и вместе, враз. И плещутся слова

о берег, беззаботны и легки,

и зеленеет берега трава,

и зеленеет ленточка реки.

Миг вольного паренья, час отрады:

досуг, душа, открывшиеся клады!

 

 

БЛАГОСЛОВЕННОЕ КРЕСЛО

 

Блаженно, благословенно

старинное кресло! В доме

ты память в полном объеме

и знак, что все неизменно,

незыблемо и нетленно,

что прочностью мир отмечен,

добротен, небыстротечен

и крепко сбит, и любое

мгновенье шумит в прибое -

прибой спокоен и вечен.

 

 

АРИАДНА, АРИАДНА

 

Те кручи облаков над кругом кроны -

неужто только сонное виденье?

По кучевому облаку забвенья

бреду сквозь явь, и оживают склоны.

 

Куда? Зачем? Осенних веток стоны,

гнезд густонаселенное кипенье.

Прощаюсь с октябрем без сожаленья,

в апрель вхожу, весною обновленный?

 

Лишь для тебя, всесильной формы царство,

что в слово светозарное одета,

претерпеваю в хаосе мытарства.

 

Неужто в этом мировом избытке

не удостоюсь даже тени света?

О, Ариадна, дай мне кончик нитки!

 

 

КОНЕЦ СТРАСТНОЙ СУББОТЫ

 

День субботний.

Свет с небес!

С нами чудо из чудес.

 

Обрети весну свою!

Аллилуйя бытию!

 

Сам Спаситель был спасен

и в сиянье вознесен.

 

Аллилуйя, свет зари!

Как сияет, посмотри!

 

На гигантских парусах

сто Америк в небесах.

 

Полно смерти нас пугать.

Там, за жизнью - жизнь опять.

 

Нас надежда позвала.

Слава! Слава и хвала!

 

Здесь Он принял свой венец.

Нас собой закрыл Творец.

 

Божий свет нам подал знак:

погляди - сияет мрак!

 

Праздник правды и любви,

день сегодняшний - живи!

 

Луч, пронзающий насквозь,

что обещано - сбылось!

 

И распахнуты сердца,

ликованью нет конца.

 

Так! Воистину! Воскрес!

Громом "да!" гремит с небес.

 

Обрети  весну свою!

Аллилуйя бытию!

 

День субботний.

Божий рай!

Душу радости отдай.

 

 

ТОПОЛЯ У РЕКИ

Антонио Мачадо

 

Серо, бело, склон скалистый.

Бег реки в неясном свете.

Ливня профиль серебристый

в тополином силуэте.

 

Кто-то ходит у потока

с одиночеством в союзе,

или тополь одиноко

никнет с музыкою к музе?

 

А река торит и лепит

за излукою излуку.

Тополиный легкий лепет

не дает угаснуть звуку.

 

И водой зеленой дышат,

зеленея, в небе кроны.

Их дыханье путник слышит

над водой бродя зеленой.

 

Впрямь блажен обретший отдых,

вдоль реки скользящий тенью,

отраженья сея в водах,

в листьях - трепет и смятенье.

 

 

ПОЛДЕНЬ НА ЧАСАХ

 

Сказал я: диво это

достигло полноты.

Серебряного цвета

дрожащие листы.

Любовь что шар в зените

в высоких небесах,

и птица на раките,

и полдень на часах.

И птичий голос реял,

и слушал белый свет,

и самый малый плевел

узнал, что он воспет.

А посреди творенья,

в основе бытия

был я, мой слух и зренье -

вот эта жизнь моя,

вся высота итога,

всей полноты размах,

и мир дозрел до Бога,

и полдень на часах.

 

 

ЗА СТОЛОМ ПОСЛЕ ЗАСТОЛЬЯ

Здесь солнца доверительней тепло.

Рубен Дарио

энергия нормальности...

Альфонсо Рейес

 

На сияющей скатерти в отсветах дня

хрусталя естество

и червонного золота луч сквозь него:

этот свет - для меня!

 

Подведенье итога. Луч медлит в минуте

так знакомо и сладко!

Я вверяю себя целиком, без остатка

цвету, контуру, сути.

 

Упоение мыслью, меняющей формы:

обращаясь друг к другу,

мы заветное счастье пускаем по кругу -

воплощение нормы.

 

Сколько лето дает - и пьянит, и дурманит

полновкусием пира!

И надежда лежит в основании мира -

это прочный фундамент.

 

Луч с лучом говорящий, сверкающий срез.

Позабыл про дела

день, играющий радужным блеском крыла -

гранью божьих небес!

 

Тронуть солнце в прозрачных глубинах кристалла -

о высокое право!

Озаренных стаканов веселая слава -

вот она, воссияла!

 

Рядом трубки дымок, силуэт выбирая,

лепит плотность из света.

О негромкая слава застолья - примета

потаенного рая!

 

Растекается время, паря в настоящем.

Дружба - праздности зданье.

Если это не вся полнота обладанья,

что полнее обрящем?

 

Круглой чашки борта. Завершенность такая -

ты на радость уму!

Вот и кофе. Я миг настоящий приму,

мысли в круг замыкая.

 

Сладость жизни, томящая в каждой детали,

что ни миг - хороша!

Ты куда, возносясь, отлетаешь, душа

вечереющей дали?

 



[1]ї Наталья Ванханен. Перевод, 2005

ї Наталья Ванханен, Татьяна Пигарëва. Вступление, 2005

[2]Ф. Гарсиа Лорка. Самая печальная радость… М.: Прогресс, 1987. С. 376. Цит. в переводе Н. Малиновской.

[3] Там же. С. 376.

[4] Студенческая резиденция – созданный в 1910 г. в Мадриде вольный университет и студенческий городок, куда приезжали читать лекции виднейшие ученые и писатели всего мира. (Здесь и далее - прим. авторов статьи.)

Версия для печати