Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2005, 10

Приятное общество

Рассказ

ПРИЯТНОЕ ОБЩЕСТВО[1]

 

1

Перед смертью мать Алехандро де ла Гуардии сообщила ему, что, во-первых, отец его, Себастьян де ла Гуардия, не оставил сыну в наследство ничего, кроме сильно запущенной квартиры на Лилльской улице. Это кое-что. Но продавать не стоит - много за нее не выручишь. Можно, как и раньше, сдавать. Жить на ренту - семейное, так сказать, призвание. Что тут такого. Не в этом дело.

Дело в тетках. В сестрах матери. Дед и бабка Алехандро де ла Гуардии сбежали из Мексики, едва лишь раскатились первые громы революции[2], поскольку были уверены: если даже сапатисты, проводя свою аграрную реформу, отнимут у них имения, они безбедно устроятся в Европе, потому что давно уже вложили деньги в недвижимость, акции, драгоценности… И всякое такое.

- Твой отец был мот. Он, знаешь, принадлежал к тем аристократическим сынкам, которые, хоть и отлично прижились во Франции, всю жизнь боялись, что их воспринимают как метеков, пришлых, чужаков, и терпят лишь за то, что у них есть деньги. А главное, за то, что они их тратят.

Начало разорению положил дед. Он решил, что европейцы примут его, если он будет устраивать грандиозные званые ужины, пышные костюмированные балы, вечера русского балета, путешествия на яхте… И за двадцать шальных и развеселых лет пустил по ветру половину состояния.

Отец пошел по его стопам и просадил вторую половину. В один прекрасный день у него осталась только кучка золотых монет по сто франков. А сеньора де ла Гуардия, мать Алехандро, смиренно и безропотно смотрела, как тают эти монетки, словно фишки в руках ловкача-крупье.

- А когда растаяли, твой отец всю ночь в отчаянии пробродил по Парижу. Утром его нашли мертвым. Что ж, хоть на это у него хватило совести…

Донья Люсия Эскандон де ла Гуардия сдала в аренду квартиру в доме на Лилльской улице, рядом с особняком Богарнэ, а сама перебралась в трехкомнатную мансарду за площадью Сен-Сюльпис. Давала уроки кулинарии и растила сына, оставшегося сиротой в девять лет. И вот теперь, изнуренная болезнью, погруженная в свои думы, почти всегда безмолвная, словно печаль лишила ее дара речи, она узнала, что жить ей осталось месяц, самое большее - два, и разверзла уста с намерением высказаться и дать последние наставления Алехандро - всем на свете обязанному ее героической и жертвенной материнской любви, получившему «весьма удовлетворительно» на беспощадном экзамене на степень бакалавра, не сделавшему карьеры и подвизавшемуся на мелкой должности в мексиканском туристическом агентстве, в совершенстве владевшему испанским языком, опять же благодаря упорству и настойчивости матери - «даром ничего не дается», - которая, давно уже смирившись, согласилась работать с представителями новой мексиканской власти, хотя и отказывалась поддерживать с ними какие бы то ни было отношения, кроме официальных, не говоря уж о том, чтобы сблизиться или подружиться.

Так что же во-вторых?

- В Мехико живут мои старшие сестры - твои тетки. Они ухитрились сохранить собственность, обзавестись счетами в американских банках и, подозреваю, - припрятать драгоценности. К выходкам твоего отца всегда относились с досадой и презрением. Никогда не помогали мне, зато постоянно кололи глаза тем, что я «вышла за этого транжира».

Донья Люсия вздохнула так, словно в ее обреченных легких оставались последние пузырьки воздуха.

- И что же ты мне предлагаешь, мама? Отправиться в Мексику и улестить их, чтоб не забыли меня в завещании?!

- Именно это. У них нет никого на свете. Обе остались старыми девами. Постарайся им понравиться.

Она помолчала, но не потому, что возникла необходимость передохнуть.

- Две злобные старые девы.

- Как их зовут?

- Мария Серена и Мария Сенайда. Но не суди по именам, сынок: Сенайда - как раз подобрее, Серена[3] - совсем злющая.

- Наверно, с годами они переменились…

- Чудес не бывает. Прекрасно помню, как в детстве они меня мучили - связывали по рукам и ногам, прижигали свечкой босые ступни, запирали в уборной…

- Может быть, к старости изменились…

- Горбатого могила исправит, - пробормотала донья Люсия.

Алехандро послал ей улыбку «современного» человека, бесконечно далекого от обид, когда-то нанесенных в Новом Свете.

- Ладно, постараюсь понравиться.

- Постарайся, Алехандро. С тем, что дают тебе служба и аренда нашей квартиры, ты никогда не выбьешься из нужды…

Она погладила его по щеке:

- Mon petit choux[4]. Плохо тебе будет без меня.

Алехандро снова улыбнулся, хотя эти ее слова оказались последними.

 

2

Он был молод и привлекателен. Так говорили люди. Так говорило зеркало. Волосы вьющиеся, с медным отливом. Кожа смуглая. Нос прямой. Глаза желтоватые. Беспокойный рот. Крепкий подбородок. Рост - сто семьдесят девять сантиметров. Вес - семьдесят килограммов. Гардероб небогатый, но тщательно подобранный. Руки пианиста, как опять же говорили ему. Пальцы длинные, но не жадные. Подружки, более или менее случайные. Он чаще принимал приглашения, чем приглашал сам, ибо очень даже знал счет деньгам. Ну да, «американский кузен». Метек, которого принимают с сердечно-покровительственной улыбкой.

После смерти доньи Люсии Алекс подумал, что с Францией его теперь ничего больше не связывает. Служба давно ему опротивела, аренда дома на Лилльской улице приносила более чем скромные деньги, ни с кем из девушек серьезных отношений не завязалось… Мексика, тетки, богатство. Эта перспектива вдруг стала привлекательна.

Он написал теткам. Так и так, донья Люсия умерла. Больше у него ничего во Франции нет. Хотелось бы после стольких лет на чужбине, полученной по наследству, вернуться домой. Можно ли ему будет, пока не устроится, пожить с ними?

Вложил в конверт свою фотографию в полный рост, чтобы при встрече сразу узнали. Вскоре получил два письма. Отдельно от Марии Серены Эскандон и от Марии Сенайды, носившей ту же фамилию. Но обе писали одно и то же, в одних и тех же словах:

«Милый племянник. Будем счастливы принять тебя».

Почему они не подписали одно письмо? Почему прислали два? Алехандро не стал ломать себе голову над этой загадкой. Ни над этой, ни над всеми прочими, которые без сомнения будут ждать его там. Две старушки с большими причудами. Что ж, он заранее готов к любым капризам.

В аэропорту он увидел таксиста с плакатиком, на котором значилось его имя - Эскандон.

- Это вы и есть? Я получил заказ встретить вас.

Машина доставила его к старому дому на улице Рибера-де-Сан-Косме. Его, привыкшего к идеальной парижской симметрии, хаос мексиканской столицы сначала ошеломил, потом неприятно поразил, а потом очаровал. Мехико, показалось ему, летит очертя голову невесть куда, завороженный собственной скоростью, не тормозя, бросая вызов самой бесконечности, заполняя каждую клеточку свободного пространства собой, своими каменными оградами, лачугами, небоскребами, цинком крыш, грязными закоулками и лезущими друг на друга рекламами…

Изредка попадавшиеся в этом сбивчивом потоке запятые и тире красоты - то барочная церковь, то особняк из базальта, то видение сада - давали представление о глубине, спорящей с протяженностью. Алехандро де ла Гуардия знал от незабвенной красавицы доньи Люсии, что это еще и город ацтеков, вице-королей, город неоклассический и модернистский…

И потому он обрадовался, увидев, что дом, у которого высадил его таксист, - старинный дом. Неопределенно старинный. Двухэтажный, с фасадом из серого камня, изысканным и обветшалым - изысканно-обветшалым, подумал Алекс, - с кое-где выщербленной плиткой, увенчанный плоской крышей: он уже успел заметить, что двускатных крыш на европейский манер в Мехико нет вообще. Он видел это, когда подлетал. Плоские кровли, многочисленные бадьи для дождевой воды, ни скоса, ни ската, ни чердаков, ни разноцветной черепицы голливудской банальности…

Дом серого сурового камня. Три ступеньки ведут к черной железной двери. По обе стороны от нее - два зарешеченных окна. И в каждом - из-за штор выглядывает голова. Алехандро взял чемоданы.

- Просили предупредить, чтобы вы воспользовались черным ходом, - сказал таксист.

- Почему?

Тот пожал плечами и уехал.

Мария Серена и Мария Сенайда. Он никогда не видел их фотографий последнего времени - только детские снимки. А потому оставалось гадать, как зовут приземистую тучную старушку, отворившую ему дверь.

- Тетушка, - произнес Алехандро.

- Алехандро! - воскликнула старушка. - Как же мне тебя не узнать! Вылитая мать! Копия! Привел Господь увидеть! Счастье-то какое!

Алекс наклонился поцеловать ее в кокетливо нарумяненную щеку. Старушка прошептала ему на ухо, словно по секрету:

- Я - тетя Сенайда.

Седая, как лунь, но кожа на лице была свежа и надушена. Впрочем, пахло не духами, а розовым мылом. Платье в цветочек с белым пикейным воротничком, как у гимназистки. Юбка до щиколоток. Белые туфли без каблука, словно боится упасть. И носочки тоже ослепительно белые, опять же как у гимназистки.

- Входи, входи, моя деточка, - певуче смеясь, говорила она. - Ты у себя дома. Устал с дороги? Хочешь отдохнуть? Показать тебе твою комнату? Я приготовлю тебе шоколаду?

Старушка приглашающе повела рукой. Они оказались на кухне.

- Спасибо, тетушка. В самом деле, хотелось бы немного отдохнуть. Перелет был тяжелый. Я хочу познакомиться с тетей Марией Сереной… И пригласить вас обеих поужинать где-нибудь…

Он щедро расточал улыбки.

А с лица Марии Сенайды улыбка исчезла.

- Мы не выходим из дому.

- А! Что ж, сейчас я поздороваюсь с вашей сестрой, а потом…

- Мы не разговариваем, - и черты ее лица стали неуклонно собираться в неприязненную гримасу.

- Ну, тогда… - Алекс развел руками, как бы покоряясь неизбежному.

- Мы поделили дом, - потупившись, сказала тетушка. - Днем он принадлежит мне. А вечером - ей. Пойдем, я покажу тебе твою комнатку.

И снова заулыбалась:

- Деточка моя! Будь как дома! Иисусе сладчайший, спаси и сохрани тебя!

 

3

Отведенная ему комната в задней части дома выходила окнами на маленький и запущенный городской парк, где несколько ребятишек в возрасте от девяти до тринадцати лет играли в футбол. Дальше виднелись трамвайные пути, слышались протяжные гудки.

Он оглядел свое новое обиталище. Не слишком роскошно. Кровать больше напоминала топчан. Стены - голые, если не считать пятнадцатилетней давности календаря с изображением вулканов Попокатепетль и Истаксикуатль в образах спящей женщины и воина в дозоре. Деревянный стул оказался соединен со столом, так что получалась школьная парта. Алехандро откинул крышку и убедился, что внутри пусто.

В туалете нашлось все необходимое - ванна, унитаз, умывальник, зеркало…

Отдернув занавеску, он обнаружил нечто вроде платяного шкафчика с полудюжиной проволочных вешалок.

Хотел было разобрать свои вещи, но усталость превозмогла.

Было шесть вечера, и он буквально рухнул на топчан. В самолетах спать так и не научился да и вообще так далеко, через океан, никогда еще не летал.

Через два часа проснулся в тревоге. Побрызгал в лицо холодной водой, причесался, поправил галстук, надел пиджак.

Отправился приветствовать тетушку Марию Серену, благо она наверняка в это время уже принимает.

Напряженно распрямив спину, она сидела на самой середине жесткого дивана, как на троне. Горели свечи. Тетушка ждала его - так, по крайней мере, ему показалось - в полной неподвижности, сложив ладони на мраморном набалдашнике - волчья голова - своей палки. Вся в черном, и подол юбки, такой же длинной, как у сестрицы, закрывал носки туфель. Блузка с черными же воланами и на груди единственное украшение - камея. Черный боа вокруг шеи.

На белом лице - ни капли косметики, сдвинутые брови внятно предупреждают: «Мне прихорашиваться незачем». Тем не менее на голове не очень ладно сидел парик цвета красного дерева без единого седого волоска. Стараясь подавить неуместную улыбку, Алекс подумал, что кокетство, впрочем, ей не вовсе чуждо: на переносице не без задора и вызова сиделоpince-nez без оправы - «кеведос», машинально перевел он, повинуясь покойной матери. Алехандро, у которого был абонемент в Синематеку на Ульмской улице, оно напомнило треснутое, окровавленное пенсне раненой женщины из фильма «Броненосец “Потемкин”».

- Добрый вечер, тетушка.

Вместо ответа она царственно указала, куда он должен сесть.

- Сразу перейду к делу, племянник, уж так я привыкла. Мы отдалились от твоей матери из-за ее опрометчивого решения связать свою судьбу с таким недостойным человеком, каким был твой отец. Когда Провидение, словно из рога изобилия, осыпает тебя благами, расточать их без цели и пользы - значит оскорблять Господа. Хочу, чтобы ты знал - мы горюем по ней. И мы были рады узнать, что ты решил навестить нас.

- Я тоже очень рад, тетя Серена.

- Не знаю, что ты намерен делать…

- Искать работу… а потом…

- Не торопись. Надо освоиться. И помни - это твой дом.

- Спасибо.

- Но будь любезен соблюдать наши правила. Скажу напрямик: мы с сестрой не очень ладим. Слишком уж мы с ней разные. И живем по разному расписанию. Постарайся понять это.

- Не беспокойтесь.

- Правило второе. Никогда не пользуйся парадным входом - только черным. Он рядом с твоей комнатой, ведет из кухни в сад.

- Да, я видел…

- Постарайся, чтобы никто не заметил, как ты входишь и выходишь.

- В котором часу вы обедаете? - Алекс попытался сменить тему разговора, становившегося невыносимым.

- Ты будешь обедать в два. С моей сестрой. Ужинать - в восемь. Со мной.

- А завтрак? Впрочем, не беспокойтесь… Я привык сам себе готовить.

- Это ты не беспокойся, мой мальчик, - она улыбнулась в первый раз за все время разговора. - В шесть утра приходит Панчита прибираться и стряпать. Учти, она - глухонемая.

«Ей-богу, кажется, что на меня уставились четыре глаза: стекла пенсне жили словно отдельно от близоруких глаз».

Она поднялась.

- А теперь мы с тобой поужинаем. И ты мне обо всем расскажешь.

Когда за ужином в сумрачной столовой, освещенной, как и гостиная, только несколькими канделябрами, Алекс, привстав, протянул тетушке блюдо, с которого та стала накладывать себе на тарелку нарезанные ломтики ветчины, ростбифа, куриной грудки, Мария Серена снова улыбнулась:

- Ну, полно, я уже убедилась в твоей галантности… Расскажи лучше о себе.

 

4

Он спал крепко и проснулся рано. Привел себя в порядок, вышел на кухню. Панчита уже сварила кофе и выложила на блюдо сдобу. Алекс слегка наклонил голову, здороваясь. Женщина не ответила. Сухощавая индианка, иссиня-черные волосы туго стянуты на затылке в пучок. Алекс едва сдержал улыбку, когда она стала подогревать лепешки на старой плите. Губы ее были плотно сжаты - стеснялась то ли отсутствия зубов, то ли своей немоты. Как и хозяйки, была низкорослой, но худой и гибкой.

Алекс поглядел на нее, улыбаясь одними глазами. Ответный взгляд ее выражал печаль и смирение. Она вымыла руки. Сняла передник. Стянула грудь шалью. Открыла дверь черного хода. На пороге обернулась и посмотрела на молодого человека - на лице, обычно непроницаемом, застыла тревога, словно она хотела о чем-то предупредить приезжего. Вышла. Алекс пил кофе, поглядывая через окно в парк, где мальчишки гоняли мяч.

Тетки признаков жизни не подавали.

Алекс спустился в парк, обогнул дом и вышел на улицу Рибера-де-Сан-Косме.

Полное запустение. Старых домов вроде того, что принадлежал сестрам, уже не было. Бросалось в глаза, что дома, казалось бы недавно построенные, зияли пустыми оконными проемами, а в других стекла были разбиты, стены покосились, и черные мешки с мусором заваливали двери, приглашавшие войти в обширные галереи, что тянулись вдоль обоих этажей. Он и вошел.

Женщины, облокотившиеся на железные перила балюстрады, равнодушно оглядели его. А, может быть, и не удостоили взглядом.

Снова оказавшись на улице, он стал замечать толчею и сутолоку, движение прохожих и машин, вывески дешевых магазинов - скобяных товаров, белья, галантерейных, кондитерских, молочных, откуда остро пахло сыром.

Каждый был занят своим. Никому не было до него дела. И когда он здоровался, никто ему не отвечал.

Вернулся домой, как было сказано, - черным ходом.

Мария Сенайда что-то стряпала на кухне.

- Свет очей моих! - она поцеловала его в лоб. - Чем займешься сегодня?

- Ну-у… - замялся он. - Я совсем не знаю города. Может быть, начну с экскурсии.

Но тетка не улыбнулась в ответ.

- Мехико стал очень опасным городом. По улицам разгуливать не надо. Далеко ли до беды.

- Сяду в автобус. Или возьму такси.

- Тебя могут похитить, - Мария Сенайда аккуратно резала на дощечке помидоры, лук, морковь.

Он рассмеялся:

- Зачем меня похищать?

- Ты очень выделяешься из толпы. Хорош собой. И одет хорошо. Подумают, что у тебя водятся денежки.

- Я могу надеть джинсы и какую-нибудь майку.

- Породу не спрячешь. Видно сокола по полету.

- Вы преувеличиваете, тетя…

- Желанный мой… - глаза ее были полны слез.

- Давайте, я лук нарежу?

- Ничего, ничего, я сама, - она с улыбкой покачала головой.

До двух часов он просидел у себя в комнате на кровати, а потом пошел пообедать с Марией Сенайдой.

На этот раз было подано единственное блюдо - густой овощной суп.

- Алекс. Как покушаешь, поди погуляй.

- Я уже выходил утром. Ничего интересного… И потом, вы же сами предупреждали меня, что…

- Что ты слушаешь старую трусиху?

- Хорошо, с удовольствием прогуляюсь.

- Знаешь, - она подняла на него глаза. - Соседи думают, здесь никто не живет. Мы ведь никогда не выходим из дома.

- Тетя, милая… - сказал Алекс учтиво. - Я - ваш гость, располагайте мной, как вам угодно…

- Ах, дурачок, ты сам не знаешь, что говоришь…

- Простите?..

- Ну, покажись на улице… Пусть думают, что… кто-то… что мы… продолжаем жить…

Алекс изобразил удивление:

- Продолжаете жить? Значит, кто-то решил, что вы умерли?

- Прости, я неправильно выразилась. Я хотела сказать - «что мы еще живы»…

- Не понимаю, тетушка. Мне надо выйти из дому, чтобы люди поняли - вы и ваша сестра живы или продолжаете жить?

- Да.

- Зачем же тогда пользоваться черным ходом? Ведь так никто не узнает…

Мария Сенайда поникла головой и расплакалась:

- Я вконец запуталась. Серена умней меня. Пусть она тебе и объяснит.

Порывисто вскочила и вприпрыжку, как кролик, метнулась прочь.

Алекс весь остаток дня провел за чтением. Неожиданно попав в другую страну, оказавшись в другом доме, избавленный от необходимости ходить на службу, он получил желанную возможность читать привезенную с собой «Исповедь сына века» Альфреда де Мюссе, словно пуповиной связывавшую его с Парижем. Полученное во Франции образование позволяло благодаря Мюссе попасть в романтическую, посленаполеоновскую эпоху, в которой он, Алехандро де ла Гуардия, никому в том не признаваясь, предпочел бы жить. Он часто воображал, что одевается, причесывается и ведет себя, как денди того времени.

«Когда человеком овладевает страсть, - читал он, - разум, плача, идет за ним по пятам и предупреждает об опасности, но стоит человеку охладеть, как страсть восклицает: "А как же я? Неужели ты хочешь моей смерти?"»

Такого исступления страсти уже не сыскать сейчас во Франции. Да и в Мексике, разумеется, тоже. Алехандро де ла Гуардия вновь обрел способность безропотно принимать действительность - единственное свойство, которое со всей непреложностью осталось в нем с юности.

Да, в Мюссе он находил истинное воплощение той эпохи. Но, кроме того, по своему обыкновению привез - он любил читать несколько книг сразу - карманное издание «Правды о малыше Донже» Сименона. Мюссе помогал ему противостоять своему времени, Сименон - подглядывать за ним в замочную скважину, и Алекс чувствовал себя в известной степени сыном их обоих.

В восемь он отправился ужинать с тетей Сереной. Иными словами, переместился из комнатенки возле кухни в столовую, где во главе стола его уже поджидала старая дама. Не успел он занять свое место, как она протянула ему чашку густого дымящегося шоколада. Кусок бисквита дополнял трапезу. Молодой человек ожидал чего-нибудь более существенного, и его разочарованный взгляд не укрылся от внимания Марии Серены.

- У нас в Мексике это называется «мерьенда». Легкий ужин способствует легкому сну. Здесь ведь больше двух тысяч метров над уровнем моря, и если слишком плотно наесться на ночь, тебе, извини, могут присниться кошмары.

Алекс учтиво улыбнулся:

- Буду следовать обычаям страны.

Серена взглянула на него строго, будто ждала и не дождалась какого-то вопроса:

- Ты ни о чем не хочешь меня спросить?

Алекс понял смысл этого взгляда и спохватился:

- Да-да, тетя Сенайда еще раз сказала, чтобы я никогда не пользовался парадным подъездом - только черным ходом.

- Правильно сказала, - сказала Серена обмакивая в шоколад кусочек бисквита.

- И еще - что мне надо будет показаться на улице.

Он последовал ее примеру. Хлеб и шоколад.

- Для того, чтобы люди думали… что вы - живы…

Слова не шли с языка. Донья Серена энергично проглотила кусочек.

- Моя сестра до того скудоумна, что не умеет выразить свои мысли. Она хотела сказать не «живы», а «живут», лишь в том смысле, что дом - обитаем. Только и всего.

Но Алекс не сдавался. Французский бакалавр - существо рациональное и методичное.

- Почему же тогда вы требуете, чтобы я пользовался черным ходом?

Устремленный на него взгляд старухи дробился и множился: ее близорукие глаза, будто плававшие за стеклами старомодного пенсне, были устремлены на племянника, но за ними угадывался еще один взгляд - взгляд ее души, сказал себе Алекс, - который при всей своей непроницаемой мрачности все же давал, пусть на краткий миг, представление о том, что в этой самой душе таится.

- Это - загадка, - ответила Серена, проглотив кусок.

Алекс светски улыбнулся ей:

- В сказках обычно загадывают три загадки, донья Серена. А кто отгадает, получит награду.

- И ты получишь, - ответила старуха с неприятной улыбкой.

В ту ночь спал он плохо, несмотря на «легкий ужин». Хватило одного дня на Рибера-де-Сан-Косме, чтобы разыгравшееся воображение принялось терзать его вопросами: «Где я? Что творится в этом доме? Ничего особенного? Что это - страх? Мои вздорные вымыслы? Или что-то такое, чего я не замечаю?»

И казалось, что тетки, подсев с обеих сторон, шепчут ему на ухо: «А что бы ты сам предпочел? Чтобы ничего особенного не было? Или тайну? А может быть, страх?»

Стоило лишь смежить веки, как в памяти тотчас всплыло слово «песадилья»[5], употребленное доньей Сереной. Некрасивое слово - не то что французский «cauchemar» или английский «nightmare». В песадилье слышится несварение желудка, недомогание, недуг… От него веет чем-то нехорошим.

- Что ты хочешь найти в нашем доме? Норму, секрет, страх, тайну?..

Он закрыл глаза:

- Да будь что будет.

И прибавил, словно во сне:

- Выбор - это всегда ловушка.

(Cм. далее бумажную версию)



[1] ї CarlosFuentes, 2004

ї Александр Богдановский. Перевод, 2005

[2] Имеется в виду мексиканская революция 1910-1917 гг., один из руководителей которой, Эмилиан Сапата (1879-1919), был автором программы ликвидации крупной земельной собственности. (Здесь и далее - прим. перев.)

[3] Серена (serena) - тихая, безмятежная (исп.).

[4] Мой мальчик (франц.).

[5]Pesadilla - дурной сон, кошмар (исп.).

Версия для печати