Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2005, 1

Способ нарисовать Стивенса

Уоллес Стивенс. «Человек с голубой гитарой»: Стихи / Перев. Бориса Ривкина. Нью-Йорк: ARS-INTERPRES, 2003

 

Петербургская переводчица Эльга Линецкая любила повторять, что профессиональному перелагателю стихов необходимо найти «близкого», наиболее созвучного своему душевному строю поэта, тогда работа по переводу любимого автора перерастет в работу над собой. В таком диалоге и кроется переводческое «познай самого себя».

Для Бориса Ривкина вопроса нахождения «своего» поэта не существует, его душу давно разбередил американец Уоллес Стивенc (1879-1955). Недавно вышедшая книга переводов Стивенса «Человек с голубой гитарой» - лучшее тому подтверждение. Если бы не несомненные достоинства переводов Ривкина, я бы осмелился утверждать, что проходить переводческую практику у Стивенса - дело крайне опрометчивое. Стивенс, пожалуй, самый эзотерический поэт новейшего времени. Замысловатость его стихов часто уводит в сторону, противоположную той, в которую должен направиться переводчик. По своей «неплотскости» эти стихи сродни улыбке Чеширского Кота, и тем не менее Стивенс великолепен именно благодаря этой улыбке и если учит чему-либо, так это филигранности и изменчивости переживания, когда на первый взгляд счастливое лицо превращается в гримасу безумия.

В списке лирических приоритетов Стивенса размышление по поводу предмета или действия всегда стоит выше самого повода, а частное наблюдение, переживание - важнее всех земных истин вместе взятых. Такой подход к творчеству особенно очевиден в хрестоматийном стихотворении «Тринадцать способов нарисовать дрозда», в котором перед читателем разворачивается спектр лирических ассоциаций, связанных с певчим дроздом - символом английской поэзии. Формалист, препарируя стивенсовского «дрозда», вывел бы из этого ассоциативного жонглирования «искусство как прием» или, того хуже, «искусство ради приема». Однако лирика Стивенса с трудом поддается филологическому расчленению, потому что она - не-формальна; в ней есть место не только «мыслям о вещах», но и «мыслям о мыслях». Последнее - непременная составляющая высокой поэзии:

 

А еще я знаю,

Что в том, что знаю,

Присутствует дрозд.

Тринадцать способов увидеть дрозда. VIII

 

Стихи Стивенса метафизичны, запредельны. В его книгах то и дело возникают видения мещанского обихода, дальних стран, даже влюбленных, которые, как миражи, распадаются на тысячи кристаллов по ходу чтения. Переводчик таких стихов буквально «загнан в угол»: как перевести стихотворный мираж, чтобы те же самые воздушные замки возникали и исчезали в иной языковой культуре? Заслуга разбираемой здесь книги состоит в том, что во многих переводах стивенсовские миражи досконально воссозданы:

 

Багроволицые, с железной волей

Бредем навстречу утренним метелям,

Летящим с неприветливых небес.

 

Что наша воля, наш суровый разум

Для звона зябликов средь рощи шумной

В объятьях лета, матери хмельной?

Раздумья небесные и земные

 

Одно из достоинств разбираемой книги - предельная честность Ривкина перед поэтом и читателем. Стивенс переведен с завидной дотошностью; переводчик старается подобрать ключ к наглухо запертым дверям и крайне редко пользуется «отмычками» лирической отсебятины. Такая рыцарская верность оригиналу не всегда приводит к желаемому результату, но в данном случае она оправдана результатом - блестящими переводами, такими как «Возобновление романа»:

 

Откуда ночи знать про песнь ночную?

Ведь песнь живет в себе, как я в себе.

Но через песнь я лучше понимаю

 

Обоих нас. Ведь только нам с тобой

Дарить друг другу все, чем мы богаты.

Ведь ты со мной одно, не ты и ночь,

 

Не ночь и я, а ты и я одно,

Одно настолько, тесно так одно,

Так далеко от жалких одиночеств,

 

Что ночь лишь оттенит единство наших «я»

И верность каждого своей отдельной части

В том слабом свете, что идет от нас.

 

У Стивенса есть стихотворение «Царь-мороженщик», которое, начинаясь с легкой иронии, уводит «в дальние дали»: мускулистому крутильщику сигар предлагается взбить «сладостные комки» мороженого, девицам - одеться в свое тряпье, ибо «настала пора быть, а не казаться». Во второй, и последней, строфе поэт как бы между прочим советует накрыть расшитой простыней лицо умершей женщины. Вдруг становится ясно, что зарисовка мещанского быта понадобилась Стивенсу исключительно как притча о неотвратимой смерти. При этом рефрен стихотворения «единственный владыка - это царь мороженого» приобретает неожиданный смысл - мороженое как символ загробного холода, метафора конечного бытия.

У Стивенса метафора бьет далеко и не ограничивается словесным оборотом; можно говорить о тотальности стивенсовской метафоры, заставляющей возвращаться к стихотворению и заново осмысливать прочитанное. Здесь-то и подстерегает переводчика подводный камень: приверженность буквализму может свести на нет итоговые откровения стихов. В некоторых, по счастью немногих, переводах Ривкин идет по пути наименьшего сопротивления, превращая стихотворение в подстрочник, лишенный лиризма.

Уоллес Стивенс - поэт классический, с легкостью «перемахивающий» временные и пространственные барьеры. Такой художник нуждается в пристальном прочтении и в не менее пристальном переводе. В последнее время Стивенсом занялись всерьез: переводы Кружкова, Гандельсмана, Цветкова и др. успели познакомить русского читателя с мэтром американской поэзии. И все же для полного понимания этого поэта нужен не один переводчик, и переводы Ривкина очень уместны в кругу помянутых прочтений. Новая книга дополняет уже созданный, но пока не устоявшийся образ русского Стивенса. Это еще одна прививка новоанглийского поэта отечественной словесности, еще один, четырнадцатый, способ увидеть и нарисовать стивенсовского дрозда.

Версия для печати