На лондонской сцене
Сильвия! Кто же она?
Пастушки все без ума...
Эта песенка из “Двух веронцев” пришла на ум семидесятилетнему американскому драматургу Эдварду Олби, когда он сочинял свою новую драму, и теперь те, кто знаком с пьесами современного американца лучше, чем с пьесами великого английского барда, навсегда запомнят, что Сильвия - коза. Пьеса Олби так и называется: “Коза, или Кто такая Сильвия?” Лондонская интеллигенция, которая валом валит в маленький модный театр “Альмейда”, от одного этого названия ощущает некий потаенный трепет, который принято называть французским - непременно французским - словом frisson. Потому что автор “Случая в зоопарке” написал пьесу о любви к козе, и лондонская - как, впрочем, и нью-йоркская - искушенная публика не может прийти в себя от возбуждения.
Обычная благополучная семья в обычном благополучном доме: он - преуспевающий архитектор, она - любящая жена, сын-подросток, очевидно, с гомосексуальными наклонностями, что тоже в благополучной лондонско-нью-йоркской интеллигентской среде, в общем, дело обычное... И вдруг гром среди ясного неба: “Чем это от тебя пахнет?” Кто она? Кто она? Из-за предательства друга быстро выясняется, что она - коза. Речь в самом деле идет о скотоложестве. Мягкий интеллигентный человек, даже в минуты глубочайшего душевного волнения обеспокоенный правильностью речи домашних (по-русски было бы постоянно: “красИвее, а не красивЕе!”, “хотите, а не хочете!”), - полюбил козу, совокупляется с козой... Герой, разумеется, и сам чувствует, что что-то не в порядке и идет на занятия групповой психотерапией, где у всех “сходные проблемы”: “Там одна девушка полюбила гуся...” Пахнет грубоватой и довольно затянутой комедией. Однако длящийся три четверти спектакля семейный скандал, в ходе которого жена крушит все, что попадает под руку, и особенно драматический финал должны убедить нас, что мы не правы: перед нами высокая трагедия, и скотоложество - лишь метафора незаконной, запретной любви. И правда, когда отлучившаяся жена возвращается запачканная кровью, волоча тяжелый труп козы - той самой нежной Сильвии, от волоокого взгляда которой у нашего героя замирало сердце, - нас пронзает ужас при мысли о мере человеческой жестокости и способности близких - с наилучшими намерениями - растоптать то, что человеку дорого. Впрочем, как ни странно, метафора ощущается только при появлении козы на сцене, так сказать, при материализации образа, вернее, символа... Возникает даже мысль о том, что, может быть, виноваты постановщик (Энтони Пейдж) с оформительницей (Хильдегард Бехтлер), сделавшие спектакль чрезмерно реалистичным (в Нью-Йорке, говорят, символики больше), что, может быть, актеры (Джонатан Прайс и Кейт Фей) играют чересчур натуралистично... Однако, скорее всего, дело все-таки в самой пьесе.
Олби - драматург беспощадный (“Кто боится Вирджинии Вулф?” - если мы сами готовы разодрать своих друзей в клочья), но в тонкости не входящий. Персонажи “Козы” не отличаются особо сложными душевными переливами: друг детства совершает предательство без малейших колебаний; жена, двадцать лет счастливо прожившая с верным ей мужем, не испытывает к нему ни малейшего сочувствия; любовь к козе - что ж, это любовь к козе, и в интервью писатель без обиняков рассказывает, что, преподавая в Хьюстоне, штат Техас, он не раз встречал университетских профессоров - особенно из фермерских семей, - которые в юности чем только не занимались... Двусмысленность ситуации щекочет нервы интеллигенции. И игриво, и политически корректно разом - ко всему мы относимся с должной терпимостью... В Америке четыре влиятельных жюри назвали “Козу” лучшей пьесой 2003 года. Те, кто попроще, в отвращении выходят из зала, но не мы...
Никто не выходит из зала и при показе в лондонском “Барбикане” ультрасовременной постановки ибсеновской “Норы”, хотя молодой берлинский режиссер Томас Остермайер делает все, чтобы - как единодушно признают рецензенты - превратить Ибсена в Тарантино. Ибсеновский банкир Торвальд становится преуспевающим яппи, друг семьи доктор Ранк умирает от СПИДа, а в роскошно-стерильном “кукольном доме” с огромным аквариумом может жить одна только кукла - Барби. Барби, разумеется, не до Нориного самоутверждения, не до ее терзаний. Играющая Нору сорокатрехлетняя актриса Анне Тисмер признана немецкими критиками лучшей актрисой года, очевидно, за то, что она - не хуже Барби - стройна и сексуально привлекательна, особенно в тех сценах, где, раздетая и перетянутая ремнями, возвращается домой после садо-мазохистских оргий (это там, где у Ибсена бедная Нора смело плясала тарантеллу). Спектакль заканчивается тем, что Нора убивает Торвальда, ибо, по словам режиссера, сегодня уходом женщины от мужа и трех детей, так потрясавшим современников драматурга, никого не удивишь, а убийством, надеется он, все-таки еще можно...
Что удивит или покорит лондонскую театральную публику - вопрос непростой. Недавно английский писатель-фантаст Джеймс Грэм Баллард написал роман “Люди тысячелетия”, главные герои которого - лондонские интеллигенты - в наши дни устраивают революцию. Взрывается бомба в аэропорту Хитроу, горит Национальный кинотеатр, толпа готова разнести здание Би-би-си, бомбу подкладывают и в цитадель искусства современной тониблэровской Британии - галерею Тейт-Модерн... Неужели британская интеллигенция действительно способна на такие ужасы? Нет, конечно. Но сквозь описание бунта у Балларда проступает сатирический портрет британского среднего класса, и социальная фантастика рисует нам его ярче, чем писатели-реалисты.
Рассказчик, психолог Дейвид Маркем, пытается урезонить демонстрантку, выступающую против показа кошек в столичном выставочном зале “Олимпия”:
- Анжела, взгляните, им же хорошо, - сказал я, указывая на десятки изысканных существ - персидских, сиамских и русских голубых, бирманских и пятнистых короткошерстных, дремлющих на безупречно чистых соломенных подстилках. Их шерстка колыхалась и блестела после разнообразных шампуней и укладок. - О них прекрасно заботятся. Мы же пытаемся спасти их из рая.
Анжела не дрогнула.
- Откуда вы знаете?
- Да поглядите же на них! - Мы остановились перед рядом абиссинок, которые были так упоены собственным роскошеством, что, казалось, не замечали восхищенных толп. - Не так уж им и плохо. Иначе они бы шныряли туда-сюда, пытаясь вырваться.
- Они одурманены. - Брови Анжелы сошлись над переносицей. - Ни одно живое существо, мистер Маркем, не должно находиться в клетке. Это не кошачья выставка, это концлагерь!
Убежденность в своей правоте ослепляет, и известны случаи, когда борцы за права животных совершали преступления против людей - например, посылая тем, кто надевал шубу из натурального меха, письма со взрывчаткой, так что Баллард не столь и фантастичен в своей утопии. Но интереснее в романе не идеологи революции, а, так сказать, революционные массы интеллигенции. В “Людях тысячелетия” Баллард смеется над избалованностью, буржуазностью и законопослушностью бунтующих врачей, юристов, университетских преподавателей; эти качества проявляются даже в ходе революции: автомобиль поджигают, но сперва припарковывают по всем правилам, горючую смесь - так называемый коктейль Молотова - наливают в роскошные французские бутылки из-под бургундского... Более того, писатель отмечает, хоть и мимоходом, интеллектуальную зависимость среднего класса, его несамостоятельность, его единомыслие. Герои потому и стремятся взорвать культурные институты вроде Национального кинотеатра или Би-би-си, что ощущают себя - и справедливо! - их порождением. В володинской пьесе шестидесятых годов героиня отмечала, что “за столом сидели люди с разнообразными интеллигентными лицами” и почему-то разнообразность этих интеллигентных лиц наводила тоску, свидетельствуя, на самом деле, об их однообразии. В Англии, где понятия “средний класс” и “интеллигенция” часто пересекаются, тоска становится еще сильней, особенно там, где и восприятие искусства делается “классовым”, и предпочтение книги или спектакля определяется рецензиями...
