Если спросить сегодняшних венгров, кто для них ассоциируется с понятием “классик венгерской поэзии ХХ века”, то большинство из опрошенных скорее всего назовет Аттилу Йожефа. Наверное, не случайно и День поэзии в Венгрии отмечается 11 апреля - в день рождения Йожефа. Как не случайно и то, что больше всего диссертаций венгерские литературоведы до сих пор защищают о творчестве этого поэта, и работы, посвященные Йожефу, в сотни, если не в тысячи раз превышают объем всего им написанного.

Разумеется, этот факт не гарантия мировой известности. Чувство непреодолимой оторванности от литературы “большой”, европейской и мировой, так или иначе испытывали все крупные венгерские писатели и в особенности поэты. Именно о нем, этом чувстве, в первую очередь рассуждал венгр по происхождению Артур Кёстлер, лично знакомый с поэтом, своим ровесником, - в некрологе, который он написал для европейских читателей, узнав о трагической гибели Аттилы Йожефа. “Быть может, беспрецедентное одиночество этого народа, - писал Кёстлер, - объясняет особую интенсивность его бытия, ту частоту, с которой он извергает из себя вот таких необузданных гениев. На нешироком горизонте этого народа гении рвутся, будто снаряды, - успевай собирать осколки. Безнадежное одиночество нации взращивает их таланты, волю к самореализации и - истеричность. Быть венгром - коллективный невроз… Здешние гении - Чоконаи, Ади, Аттилы Йожефы - для внешнего мира рождаются глухонемыми. Поэтому мне так трудно решиться на то, чтобы произнести - ибо, с одной стороны, меня обвинят в преувеличении, а с другой - ведь читатель не может проверить мои слова, - что человек, которого звали Аттилой Йожефом, о котором мир до сих пор не слыхал, да и в будущем вряд ли много услышит, что этот поэт, бросившийся недавно под поезд, был величайшим европейским лириком. Сказать все это меня заставляет мое идиотское чувство долга, хотя смысла в том никакого: стихи погибшего от этого не заговорят, и поезд не остановится”.

Чтобы стихи поэта, столь захватывающе глубоко, как Аттила Йожеф, отразившего трагизм личного бытия в ХХ веке, “заговорили” на другом языке, обычно нужна временная дистанция. Так было и с Переводом поэзии Йожефа на русский язык. На родине первый сборник Йожефа “Попрошайка красоты” вышел в 1922 году, когда поэту было семнадцать, последние же стихи - потрясающие свидетельства разлада душевно надломленного поэта с собою и с миром - были написаны незадолго до смерти, последовавшей 3 декабря 1937 года. В Советском Союзе в это пятнадцатилетие триумфально звучала совсем другая музыка и официально поддерживалась совсем другая поэзия - наподобие, например, боевых пролетарских маршей соотечественника Йожефа Антала Гидаша. Так что до Йожефа очередь дошла спустя много лет, лишь к концу 50-х.

Однако в тех нескольких сборниках (наиболее полный вышел в 1962 году в будапештском издательстве “Корвина”), к работе над которыми подключились советские Переводчики Л. Мартынов, Н. Чуковский, Д. Самойлов, С. Кирсанов, В. Корнилов, В. Корчагин, В. Левик, если называть только самые яркие имена, Аттила Йожеф, увы, так и не заговорил по-русски. Вернее, заговорил, но лишь в некоторых стихах или отдельных, нередко блестящих строфах. Сказалось неосознанное, может быть, упрощение поэзии, нагруженной экзистенциальной проблематикой; обманчивая простота и строгость формы, удивительным образом сочетающаяся у Йожефа с причудливостью образов и ассоциаций, со сложным движением мысли, свободно оперирующей не только понятиями диалектики, а такжеэстетики Бенедетто Кроче или теорией основателя психоанализа Зигмунда Фрейда, тоже не облегчали задачу Переводчиков.

Еще один важный момент, для прояснения которого стоит вновь обратиться к процитированному некрологу Кёстлера: “Подобно лучшим представителям своего поколения, - пишет автор “Слепящей тьмы”, - Аттила Йожеф был коммунистом. Но отшатнулся от движения, деформация которого стоила жизни или рассудка многим из числа как раз самых лучших. Как и многие из этих лучших, он также не смог преодолеть это разочарование. Не смог освободиться от той амальгамы ненависти и любви к партии, точно так же, как не освободился от этого чувства никто из нас, кому довелось его испытать”. Известно, что в 1930-1933 годах поэт состоял в нелегальной компартии, союз этот не удался, после чего Аттила Йожеф сблизился с творческими кругами венгерской социал-демократии, а последние два года жизни вместе с несколькими единомышленниками редактировал беспартийный либеральный журнал “Сеп со” (“Изящное словцо”).

К сожалению, в советское время составители Переводных сборников Йожефа, ориентируясь на культурную политику венгерских властей, приспособившую творчество поэта к своим партийно-пропагандистским нуждам, пытались представить его как крупнейшего пролетарского поэта - без единого слова об упомянутой Кёстлером и отразившейся в поэзии позднего Йожефа “амальгаме”.

Поэтический мир Аттилы Йожефа, чрезвычайно своеобразный, невозможно понять, не учитывая опыта европейского модернизма, прежде всего того его направления, которое принято связывать с идеалом “чистой поэзии”, с именами Бодлера и Поля Валери. Испытав влияние европейского модернизма, экспрессионизма, сюрреализма, Аттила Йожеф создал свой вариант современной поэзии, в котором новое мировосприятие потерянного поколения сочеталось с психологическими концепциями Фрейда, с фольклоризмом таких новаторов в музыке, как Кодай и Барток, и непривычной для экспериментальной поэзии межвоенного двадцатилетия строгостью формы. В венгерском литературоведении поэтика Йожефа поэтому получила достаточно точное, на мой взгляд, определение “классического модернизма”.

И еще об одном. Как-то в разговоре с друзьями Аттила Йожеф сравнил стихотворение с казначейским билетом, золотое обеспечение которого состоит в страдании. “У меня это обеспечение есть, - добавил он не без гордости, - причем высшей пробы”. В самом деле, если окинуть мысленно жизненный путь поэта, то взору представится беспросветная череда несчастий, раннего сиротства, вечной нужды, полуголодного существования, тоски по любви и товариществу и - в конце жизни - отчаянной борьбы с душевным недугом. “Гений боли” - так назвал поэта после его смерти известный венгерский критик Дёрдь Балинт. “Очень больно” - так назывался последний сборник стихов Йожефа, опубликованный в конце 1936 года. Но боль, выразившаяся в поэзии Аттилы Йожефа, имела не только биографические и даже не только национальные корни. В ней отразилась общечеловеческая боль - от невозможности гармонического переустройства мира, от недостатка в нем разума и любви, от избытка насилия и страданий.

Нет ничего удивительного в том, что к творчеству крупных поэтов нередко возвращаются следующие поколения Переводчиков, пытаясь прочесть заново, открыть в них что-то, не прочтенное предшественниками. Весной прошлого года по инициативе Культурного, научного и информационного центра Венгерской Республики в Москве и редакции журнала “Иностранная литература” в связи с приближающимся столетием поэта, которое будет отмечаться в 2005 году, состоялся конкурс Переводов произведений Аттилы Йожефа. Это еще одна попытка приблизить творчество выдающегося поэта к русскому читателю, попытка, принесшая, на мой взгляд, ряд творческих удач. Часть работ, победивших на конкурсе, и составили публикуемую ниже подборку.

 

ЗИМНЯЯ НОЧЬ

 

Держись всему вопреки!

 

Сожжено

лето давно.

Легли на обугленные комки

тускло-серой золы мазки.

Земля замерла.

Поскребла

острой ветки игла

воздуха тоненькое стекло.

Чары безлюдья. Лишь серебрится

ленты обрывок - ткани тряпица, -

мертвою хваткой вцепившись в куст.

Вот так же на ветках-сучках бытия

виснут обрывки чувств.

 

Мосластые дряхлые горы вдали

мускулы напрягли,

словно держат в ладонях с трудом

круглую тишь земли,

хутор, одетый дымком,

заката огонь над шуршащим мхом.

 

Пахарь идет домой. Тяжелы ноги,

как вросшие в землю стволы.

Мотыга бредет на плече домой,

на трещинах ржавь кровавой каймой.

Он с поля бредет, как из жизни самой,

и все тяжелее ступать по стерне,

все тяжелее кладь на спине.

 

А ночь уж восходит дымом печным.

искры звезд даря вышине.

 

С волной колокольного звона льется

ночь в синеве стальной.

В сердце сбой-перебой, как будто бы бьется

нечто иное в клетке грудной -

не бренный комок, а простор ледяной.

И мнится: зимняя ночь, зимняя даль, зимняя сталь

колоколом гудят,

и стал языком литой расшатавшийся шар земной.

А в сердце - набат.

 

Память озвучена. Всплеск моментальный:

зима ударяет по наковальне,

чтоб заковать в небесах окно,

в которое сыпало лето солому,

плоды, лучи и зерно.

 

Ярче мысли - терпеть невмочь -

блещет зимняя ночь.

 

Серебристая мгла тишины

мир запирает замком луны.

 

Ворон мелькнул над стужей пустыни.

Чуют ли кости, как стынет космос?

Как с хрустом молекулы кружат в стыни...

 

Увидишь ты зимнюю ночь такую -

где, на какой картине?

 

Стужу пронзило ветки копье,

и воронье -

словно ад дохнул чернотой -

вьется фантомом над пустотой.

 

Зимняя ночь. И вдруг возникая

во мраке, как малый мрак,

по равнине ползет товарняк,

и звездная стая,

в дыму порхая,

в микровселенной медленно тает.

 

По мерзлому полю вагонных крыш

свет то и дело снует, как мышь,

зимней ночи призрачный свет.

 

На городские дома

еще дышит паром зима.

Но по сверкающим рельсам к ним

мчится с холодом голубым

желтой ночи призрачный свет.

 

По-хозяйски всюду шурует

и шипы страданья штампует

стылой ночи призрачный свет.

 

Мерцает фонарь вверху -

словно сыплет соломенную труху.

А на земле

плащ задубелый дрожит во мгле -

как природа сама,

сжался, съежился человек,

но жжет его ноги зима.

 

Среди ржаволистых дерев.

где сумрак слегка поредел,

зимнюю ночь мерю взглядом я,

эта ночь - моя,

мой исконный надел.

 

Перевод Натэллы Горской

 

Я в поисках объехал шар земной

 

Я в поисках объехал шар земной,

а Бог стоял все время за спиной.

.......................................................

.......................................................

 

Я ползал на карачках. Бог смотрел

и не подумал протянуть мне руку.

Я понял, что свободен, и посмел

подняться сам. Спасибо за науку.

 

Так Он помог мне - тем, что не помог.

Он был огнем и стать не мог золою.

Всяк любит как умеет, вот и Бог

меня оставил, чтобы быть со мною.

 

Плоть немощна, и страх - защита ей,

Но, преданности полон неизменной,

с улыбкою я жду судьбы своей

на шатком шаре, в пустоте вселенной.

 

МАМА

 

Все время думаю о маме.

Она, обняв двумя руками

корзину мокрого белья,

взбиралась на чердак. А я,

 

отнюдь не сдерживаясь, маме

я вслед орал, стуча ногами,

белье разбухшее кляня,

чтоб на руки взяла - меня!

 

Но мама мне не отвечала

и словно бы не замечала,

лишь хлопающее белье

взлетало из-под рук ее.

 

Теперь не то. Что проку в плаче?

Ведь маму вижу я иначе:

с летящим светом в волосах,

в слепящих синькой небесах.

 

Перевод Марины Бородицкой

 

11 АПРЕЛЯ[1]

 

Разворошив жнивье и косо

на воробьев взглянув, под вечер

вдруг подхватил меня однажды

апрельский оголтелый ветер.

 

Всех сыновей своих он свистом

сзывал - и на меня наткнулся.

Взревел, ликуя. Я ж с улыбкой

к нему ручонками тянулся.

 

И где нас только не носило -

в полях, в грязи, во тьме кромешной,

пока он с хохотом малютку

не поволок в трущобы Пешта.

 

А там шпана хмельная шлялась,

чуть что - за нож. Ах, как мы влипли!

Они орали - мы в ответ им,

пока бедняги не охрипли.

 

И был в тот день великий праздник,

спешили в церковь прихожане,

святые бледными перстами

их на вечерню провожали.

 

Сердца людей покоем полня,

плыл долгий благовест - и шатко

из подворотни в переулок

бежал убийца, сдернув шапку.

 

Вот так в году девятьсот пятом

и был я принят всенародно

(не без участья повитухи) -

певец тюльпана и свободы.

 

Отец - рабочий и картежник,

мать - прачка, ей - стирать и плакать,

а сыну - рощей стать, и грязью,

и страстью, и мечтой в заплатах.

 

Давно уж мать моя в могиле,

но сына не покинул ветер -

в ночном лесу мы вместе стонем

и засыпаем на рассвете.

 

УСТАЛЫЙ ЧЕЛОВЕК

 

С полей бредут крестьяне молчаливо.

Мы знай себе лежим - река и я.

И дремлют сладостные травы

под сердцем у меня.

 

Река полна великого покоя,

заботы, как росу, рассеяв по траве.

Не муж, не брат, не венгр - кто ж я, прилегший

здесь отдохнуть? Усталый человек...

 

На всех по-братски каравай безмолвья

разделит вечер. Я - краюха в нем.

На небе тишь, расселись звезды чинно

на водах Мароша - и на лице моем.

 

Перевод Константина Ситникова

 

Горе

 

Шагает горе почтальоном

С потертой сумкой на плече.

Выходит в сумерки - из страха

Растаять в солнечном луче.

 

В худой груди не умолкает

Дешевых ходиков тик-так.

Почтарь бредет по тротуару.

Ныряет в подворотни мрак.

 

Стучится и письмо вручает.

 

Перевод Максима Калинина

 

Вот и родину обрел я…

 

Ну вот и родину обрел я,

Желанный и последний дом,

Где имя скромное напишут

На сером камне гробовом.

 

Земля - огромная копилка -

Меня сожрет. Кому нужны

Гроши, железные монеты

С далекой, сумрачной войны?

 

Кольцо железное с девизом

“Любить свободу!” - ни к чему,

Сейчас все кольца золотые,

Но жизнь похожа на тюрьму.

 

Как долго был я одиноким,

Как поздно я обрел друзей.

И счастлив мог я быть лишь с ними,

Но не вернуть прошедших дней.

 

Так жизнь влачил я понапрасну,

В ней смысла, право, не найти,

И даже смерть моя едва ли

Смогла бы пользу принести.

 

С тех пор как я живу на свете,

Со страшной бурей спор веду,

И обижаю сам не больше,

Чем от других обиды жду.

 

Весна и лето дышат светом -

Теперь зима милее мне.

И я желаю людям счастья,

Завидев свет в чужом окне.

 

Перевод Дарьи Анисимовой

 

Мой итог

 

Всем обязанный лишь себе самому,

Я всегда понимал: ничего никому

Я не должен или должен не более,

Чем скотина, что умирает в поле,

Я боялся, но жил - иначе нельзя:

Появился, смешался, выделился

И отдал всем то, что им причиталось:

За доброту - любовь, за жадность - жалость.

Женщины мной играли зло и мило,

А я им верил: чтоб им приятно было.

Я палубы мыл, якоря выбирал,

Перед умными глупого изображал,

Я продавал все то, что продавалось:

Хлеб, игрушки, статьи - и стихов малость.

Не хочу смерти в петле или в бою -

Я приду умирать на кровать свою.

Мой итог: жил, в радости и печали.

Что ж, ведь и другие так умирали.

 

Перевод Михаила Липкина