Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2003, 6

Поцелуй женщины-паука

Роман. Перевод с испанского Антона Ильинского. Вступление Бориса Дубин

С латиноамериканской словесностью на русской почве происходит в последние десять-двенадцать лет что-то неладное. Издатели в большинстве своем, кажется, внушили себе и публике куцую мысль, будто литература Латинской Америки закончилась на Маркесе, Кортасаре, Борхесе, а потому ни о ком выше Коэльо и слышать не хотят. Так что судьба Мануэля Пуига в России (о его сверстниках и преемниках на южноамериканском континенте сейчас не говорю) складывается до обидного криво.

По едва ли не единодушному теперь признанию критиков, посвятивших пуиговской поэтике добрую дюжину монографий и сборников на разных языках мира, ни один латиноамериканец после Борхеса не сделал столько для обновления испаноязычной прозы. И что же?.. Два романа Пуига, притом из лучших, выходили в девяностые годы на русском, “Предательство Риты Хейворт” так даже двумя изданиями, - ну и?.. Даже имя писателя, которое напрасно искать в “бумажных” русскоязычных энциклопедиях и биографических словарях, по-прежнему почти ничего не говорит у нас не только читателям, но и профессионалам-литературоведам (“Солер Пуиг?” - бывало, переспрашивали меня последние, имея в виду благосклонно переводившегося в СССР 1960-х годов кубинского соцреалиста). Может быть, киноманы в России знают о Пуиге несколько больше, чем библиофилы. Если это так, то не случайно.

Дело не просто в фильме Эктора Бабенко, поставленном в 1985 г. по роману, который читатели сейчас держат в руках, - исполнитель главной роли Уильям Хёрт был тогда отмечен “Оскаром” в США и каннской премией в Европе (два других пуиговских романа - “Крашеные губки” и “Ангельский пол” - экранизировались раньше в Аргентине, но за ее пределами не так известны). И даже не в недавней, но уже намного более шумной ленте модного гонконгского режиссера Вонга Карвая по пуиговским мотивам “Счастливы вдвоем” (1997), с благодарностью посвященной памяти аргентинского прозаика. Дело в особой роли кино для героев и книг Пуига, для всей жизни их автора.

С кинофильма начинается и “Поцелуй женщины-паука”. Больше того, этот роман (пересказывать его не буду, он перед читателем, прочерчу лишь основной мотив) открывается базовой метафорой кинозрелища как такового - встречей двух взглядов, которая сопровождается чувством тревожащей странности, тревоги и угрозы, потери границ и опор, сомнения в самом явном. “Сразу видно, что она какая-то странная, не похожа на других...” - начинает герой пересказ прославленного фильма ужасов “Люди-кошки”, и читатели с первых же слов романа, еще не понимая, кто, где и о чем говорит, перенимают эту его зрительную, точней - зрительскую перспективу. Собеседник парирует: “А глаза?”, и наш взгляд тут же переходит на героиню, дальше мы смотрим уже ее зеленоватыми глазами; за ней же, со своей стороны, из клетки зоосада (отметим и не забудем эту клетку!) наблюдает пантера. На пересечении двух миров, двух взглядов (мы повторяем их восьмерочное движение в своем уме зрителей и читателей) под рукой героини фильма, художницы, рождается рисунок, соединяющий в себе двойную природу - то ли это человек, то ли кошка, то ли зверь, то ли дьявол. И всё, мы внутри повествования. Еще не закончилась первая страница, а роман, весь целиком, можно сказать, уже есть, как есть он, собственно говоря, в заглавии, тоже соединяющем несколько, казалось бы, несоединимых вещей - женщину и паука (а мужской род с женским), паука и поцелуй. “Твои глаза предали тебя…” - почти незаметно мелькнет реплика в конце романа, увы, подтверждая самые первые и уже тревожные предчувствия читателя.

Пуиг - и в этой книге, и в своей прозе как таковой - сделал, среди прочего, вроде бы простой, на беглый взгляд торопящегося читателя незаметный, но в высшей степени радикальный для литературы шаг. Если сказать совсем коротко, он сумел превратить свою экзистенциальную и биографическую проблему (как быть собой, если не стать другим?) в повествовательную тему, а ее связать с самой оптикой повествования, обусловить ее техникой рассказывания, изложения и представления себя другому. Читая “Поцелуй…”, мы все время находимся внутри чьего-нибудь рассказа. И внимательный глаз, несомненно, заметит, что перемены и переломы в судьбах двух героев пуиговского романа всякий раз сопровождаются не только передачей точки зрения другому и следующему другому (другим), но и особым нарушением линейности повествования, речевым замешательством и расстройством, языковым сбоем, переходом от речи к письму и т. п.

Мало того. Пуиг сделал упомянутый радикальный шаг, еще и перейдя с хорошо разведанных и заботливо картографированных территорий “порядочной” словесности, из области ее апробированных, надежных и высоких традиций на темные земли малопрезентабельных “массовых” жанров. Таких как старые радиопьесы, жгучие экранные мелодрамы 1920-1940-х гг., обожаемые Пуигом и его матерью, в свое время приохотившей сына к еженедельным походам в провинциальную киношку, таких как женская пресса и “письма читательниц”, розовые романы и фотороманы, сентиментальные песенки танго и болеро (героиня пуиговского романа “The Buenos Aires Affair” с намеком делает скульптуры из… мусора, городских промышленных отбросов). Подобная затертая стилистика не просто воспроизводится в “Поцелуе…” - с ее помощью пуиговские герои выговаривают всё, даже самое потайное. Другого общего, но не избитого языка у них нет; однако и читатель его прозы всегда находится внутри того или иного пласта вот такой, всеобщей и ничьей речи. От себя же автор у Пуига не высказывается: он, по старинной богословской формуле, которую любил повторять Флобер, везде и нигде. В лучшем случае речь от третьего лица, как в “Поцелуе…”, не без иронии вытесняется в маргиналии, буквально - в постраничные сноски. Но и там она мозаично склеена из пересказанных книг по проблемам сексуальности и власти, пародируя то расхожий американский фрейдизм, то радикальный дискурс левых шестидесятников в их бунте против репрессивного общества, этом восстании тела против культуры.

У тела в прозе Пуига и в данном романе - особая роль. Герои писателя замурованы в своем теле, как в камере. Это тело, как правило, несвободное, слабое, больное. Его утесняют, мучают, травят, чуть ли не отнимают силой. Тем не менее сбыться герои хотят именно в этом униженном и нечистом теле: оно - последнее, что у них осталось своего (“…в моей жизни нет ничего моего, личного”, - обмолвливается герой на чужом, еще раз повторю, ничейном языке). И преображает эту униженную материю… кино. Кино создает открытое зрителям пространство, находящееся между ними и созданное из желаний другого - желаний других людей и желаний каждого быть другим, стать этими другими. Если в начале пуиговского романа тело (естество) приравнивается к клетке зоопарка и тюремной камере, то затем тюремная камера становится утопическим островом (“Мы свободны, - говорит герой, - вести себя по отношению друг к другу как угодно… Как если бы мы были на необитаемом острове. На острове, на котором нам предстояло бы прожить долгие годы. Потому что за стенами этой камеры у нас могут быть притеснители, но только не здесь. Здесь никто никого не угнетает”). А к концу само тело преображается грезящим героем в необозримый остров, а тот - большое и теплое тело женщины - заполняет все поле зрения, становясь гигантским белым экраном.

Тело может стать собой, только став, точнее - представ, другим, “иной природой”. Эту иную природу и создает, ею и живет кинозрелище. Заметим, что фильмы, которые герои “Поцелуя…” пересказывают, видят в мечтах, во сне, в бреду, всегда разворачивают, по словам американского киноведа Карлы Маркантонио, одну тему - тему “неустойчивой и меняющейся идентичности… заточения и преображения”. Отсюда в этих воображаемых фильмах постоянный мотив преграды - стены, порога, границы, которая при этом все время зыблется, как дым или туман, размывается, чтобы в конце концов исчезнуть. “Границы и основанные на них представления о себе превращаются в нечто эфирное, улетучивающееся”, - пишет Карла Маркантонио. Герой “Поцелуя…” уже не знает, кто он: “…будто я - это больше не я. Словно теперь я… стал тобой”. И позже: “Как будто, когда я один на своей койке, я - это даже не ты. Я кто-то другой, не мужчина, не женщина, кто-то, кто чувствует себя…” - “…в безопасности”, - подхватывает двойник-собеседник. И вот Молина машинально нащупывает у себя на лбу родинку, которую видит над глазом у Валентина.

При этом Молина, в отличие от своего более прямолинейного партнера-революционера, гибким чутьем понимает, что они с ним равноправны, но не равны (по его тонкому замечанию, в любви “иначе неинтересно”). И потому он - настоящий герой романа, типа тех кинороманов, которые он в застенке создает. Как всякий такой герой, он мечтает стать героем, подняв на пьедестал и сделав героем своего кумира: он хочет быть не просто мужчиной, а этим мужчиной, почему и становится… женщиной, его женщиной. Валентин же, человек действия, - персонаж производный, второго, ограниченного плана, можно сказать, плана реальности. Молина соблазняет его вымыслом, рассказом и пробуждает этим к другой жизни (в последней главке уже Валентин рассказывает свои морфиумные видения). Валентин же соблазняет друга явью, действием - и становится причиной его гибели. Можно, с большой условностью, прочитать это так: невозможно стать собой, оставшись только собой; нельзя безнаказанно стать другим - за пределами воображения. “Я - это он, другой”, - нашел точку опоры для небывалого прежде “современного” искусства Артюр Рембо. И роман Пуига - по-иному в современности, кажется, не бывает - это еще и притча о даре воображения, месте искусства, роли художника. Будет жаль, если читатели мимо этого важного, но не подчеркнутого плана пройдут.

Напомню под конец, что автор писал “Поцелуй…” в эмиграции - в Мексике и США. Пуиг уехал из Аргентины после возвращения прежнего диктатора Перона, которого ненадолго сменила потом “родина-мать” Эвита, на чье место пришел уже новый “железный вождь”, генерал Видела, положивший начало бессудному и бесследному уничтожению сотен тысяч аргентинцев. Так что тема военно-полицейского преследования, тайных пыток и глухих смертей в пуиговском романе - тема историческая для его страны и, если угодно, криптобиографическая для него самого. Есть у нее и еще один контекст. К началу и середине 1970-х годов в европейском искусстве возникает мотив эстетического любования фашизмом, поэтизации огосударствленного зла: в 1973 году выходит “Ночной портье” Лилианы Кавани, вызвавший немедленный гневный отклик бывшего нацистского узника, прославленного врача-психоаналитика Бруно Беттельхайма и анатомически точную статью Сьюзен Сонтаг “Завораживающий фашизм”. Пуиг уловил это тревожное веяние среди первых. Один из пересказанных Молиной фильмов (в 1974 году Пуиг десятками насматривал подобные в нью-йоркских синематеках) воспроизводит это соединение опереточной красивости и механизированного насилия. Наконец, писателя гнала из Аргентины агрессивная неприязнь критики, и правой, и левой, прямые угрозы патриотов-перонистов и мачистских блюстителей нравственности то в письмах, то по телефону. Так что тоска по другому, нота у Пуига сквозная, но особенно слышная в семидесятые годы в “Buenos Aires Affair”, в “Поцелуе женщины-паука”, может быть, питается еще и острой тоской по читательскому пониманию.

Не это ли чувство толкало Пуига в вечные разъезды и к другим наречиям? Всегда многоязычный, он начал в эмиграции писать по-английски (роман “Вечное проклятие тому, кто прочтет эти страницы”), подступился к португальскому (пьеса об аргентинском короле танго Карлосе Гарделе), принялся сочинять воображаемые рассказы из истории кино на итальянском (“Глаза Греты Гарбо” и др.). Кто знает, кем бы он еще стал… После двухдневной комы Мануэль Пуиг, не приходя в сознание, скончался от неустановленных причин в больнице мексиканского города Куэрнавака.

Борис Дубин

Часть 1

ГЛАВА 1

— Сразу видно, что она какая-то странная, не похожа на других. На вид довольно молодая, ну лет двадцать пять, может чуть больше, в лице что-то кошачье, оно скорее круглое, чем овальное, носик маленький, вздернутый, лоб высокий, скулы широкие и резко сужаются книзу, как у кошки.

— А глаза?

— Светлые, по-моему, зеленые, немного прищуренные — ей так легче рисовать. Она смотрит на черную пантеру — она ее рисует. Пантера поначалу спокойна, лежит, растянувшись на полу клетки. Но тут девушка чем-то скрипнула, то ли этюдником, то ли стульчиком, и пантера сразу вскочила. Ходит туда-сюда, рычит на девушку, но та этого не замечает, она смотрит уже на рисунок — ей нужно правильно наложить тень.

— А чего пантера ее раньше не учуяла?

— В клетке большой кусок мяса, она чует только его. Мясо специально кладется рядом с решеткой и перебивает все другие запахи. Наконец девушка замечает, что пантера пришла в ярость, и начинает торопиться, ее рука движется все быстрее и быстрее, и на бумаге появляется странная морда: не то зверь, не то дьявол. А пантера (это, кстати, самец) наблюдает за девушкой, и тут непонятно: она хочет разорвать ее на куски и сожрать или ею движет еще более низменный инстинкт.

— В зоопарке больше никого нет?

— Никого. Зима, промозгло, деревья голые. Дует холодный ветер. Так что девушка практически одна — сидит на раскладном стульчике, перед ней этюдник с листом бумаги. Хотя нет, не одна, поодаль, у клетки жирафа, группа школьников с учителем, но они довольно быстро уходят — слишком холодно.

— А ей что, не холодно?

— Да нет, ей не до того, она будто в другом мире, она вся в себе, ее интересуют лишь пантера и рисунок.

— Вся в себе и одновременно в другом мире? Бред какой-то.

— Понимаешь, это одно и то же. Она впервые открывает в себе другой мир — свой внутренний мир. Она сидит нога на ногу, черные туфли на высоком толстом каблуке с открытыми носами — ногти покрыты темным лаком, а блестящие чулки такие тонкие, что непонятно — чулок это или шелковистая розоватая кожа.

— Но-но, мы, кажется, договорились: без эротики. Не нужно.

— Ладно, как хочешь. Пошли дальше. Одну перчатку она сняла — так удобнее рисовать. Ногти у нее длинные, на них почти черный лак, а пальцы белые, даже чуть синеватые — от холода. Она прерывается на минуту, и чтобы согреть руку, засовывает ее за пазуху. Пальто теплое, черное, с высокими плечами, из ткани с густым ворсом, знаешь, как шерсть персидской кошки, нет, даже еще гуще. И вот кто-то останавливается у нее за спиной. Этот кто-то пытается прикурить, но ветер тушит спичку.

— Кто это?

— Погоди. Она слышит чирканье спички, пугается, оборачивается и видит симпатичного мужчину, не красавца, но вполне ничего, на нем мешковатое пальто и очень широкие брюки, поля шляпы опущены. Он дотрагивается до шляпы, как бы здороваясь и в то же время извиняясь, и говорит, что рисунок просто замечательный. Она понимает, что перед ней человек неплохой: спокойный и добрый — это написано у него на лице. Она поправляет прическу, растрепанную ветром. У нее завитая челка и волосы до плеч с маленькими локонами внизу, по тогдашней моде, вроде перманента.

— Постой, сейчас угадаю: она брюнетка, невысокая, с хорошей фигурой и двигается, как кошка. Настоящая красотка.

— Ты же не хотел эротики…

— Ладно, давай дальше.

— Она говорит ему, что не испугалась. И в этот момент ветер подхватывает рисунок и уносит. Мужчина бежит за ним, ловит, приносит назад и просит прощения. Она говорит: ничего страшного, и по акценту он догадывается, что она иностранка. Девушка объясняет ему, что она беженка, изучала изобразительное искусство в Будапеште, а когда началась война, уехала в Нью-Йорк. Он спрашивает, не скучает ли она по родному городу, и тут будто туман застилает ей глаза, взгляд меркнет, и она отвечает, что приехала не из города, что выросла в горах. В Карпатах.

— А-а, родина Дракулы.

— Да-да. Там темные леса, там дикие звери, зимой они сатанеют от голода и спускаются с гор в поисках пищи. Люди в деревнях трясутся от страха, кладут для них у дверей туши овец и других животных и твердят заклинания, чтобы защитить себя. Потом мужчина говорит, что хотел бы встретиться с ней снова, и она отвечает, что на следующий день опять придет сюда и будет рисовать — всю зиму она работает здесь, когда на улице солнечно. И на следующий день мы видим его в мастерской (он архитектор) в окружении коллег. И видим его помощницу — молодую девушку. В три часа, когда на улице вот-вот начнет смеркаться, он откладывает в сторону циркуль и линейку, чтобы отправиться в зоосад — а тот прямо напротив мастерской, в Центральном парке. Помощница спрашивает, куда он собрался и почему такой веселый. Видно, что она влюблена в него, но пытается это скрыть, а он относится к ней как к другу.

— Она уродина?

— Совсем нет, приветливое лицо, каштановые волосы, не красавица, но довольно миловидная. Он уходит, так и не сказав куда. Она расстроена, но виду не подает и с головой окунается в работу, дабы окончательно не пасть духом. Он в зоопарке. Еще не стемнело, и вообще свет какой-то немного странный для зимы — все видно довольно отчетливо: черные решетки, стены клеток из белого кирпича, гравий — он тоже кажется белым, и серые деревья, на которых не осталось листьев. И налитые кровью глаза зверей. Но девушки, которую зовут Ирена, там нет. Проходят дни, архитектор все не может забыть ее, и однажды, когда он идет мимо витрины художественной галереи на одной из центральных улиц, что-то вдруг притягивает его взгляд. В витрине выставлены работы какого-то художника, на рисунках одни пантеры. Архитектор заходит в галерею и видит Ирену, ее все поздравляют… Я подзабыл, что там дальше.

— Ну давай вспоминай...

— Погоди-ка… Кажется, уже там с ней здоровается какая-то женщина, которая ее пугает… В общем, архитектор тоже поздравляет девушку и замечает перемену: похоже, она счастлива, и тот прежний тусклый взгляд исчез. Он приглашает ее в ресторан, и они уходят из галереи вместе, сбежав от гостей. Она выглядит так, будто в первый раз идет по улице, будто ее долго держали взаперти, а теперь она вольна идти куда хочет.

— Он же в ресторан ее повел, а не куда она хочет?

— Ты все слишком буквально воспринимаешь. В общем, когда он подходит к дверям ресторана, венгерского или румынского — что-то в этом роде, — она опять становится сама не своя. Он-то хотел доставить ей удовольствие, потому и привел туда, где собираются ее соотечественники, но получилось наоборот. Он видит: что-то не так, и спрашивает, в чем дело. В ответ она явно лукавит, говорит о воспоминаниях, связанных с войной, что они все еще сильны. Тогда он предлагает пойти в другое место. Но она понимает, что у него не так много времени — всего лишь обеденный перерыв, — и он должен вернуться в мастерскую, поэтому делает над собой усилие, и они входят в ресторан. И все прекрасно, ресторан вполне приличный, еда неплохая, и она снова начинает чувствовать, как же хороша жизнь.

— А он?

— А он доволен, видя, что она пересилила себя, лишь бы угодить ему, ведь и он тоже хотел угодить ей. Так бывает, когда два человека встречаются и между ними что-то возникает. И она ему очень нравится, он даже не возвращается на работу после обеда, а остается с ней. Начинает рассказывать, что в галерее очутился случайно, что на самом деле был занят совершенно другим — искал подарок.

— Той самой помощнице?

— Откуда ты знаешь?

— Догадался.

— Ты смотрел фильм.

— Да ничего я не смотрел. Давай дальше.

— И девушка, Ирена, говорит, что они могли бы пойти за подарком вместе. И он прикидывает, хватит ли у него денег купить два подарка — один для помощницы ко дню рождения, а другой для Ирены — так она ему нравится. По дороге она говорит, что сегодня ей почему-то не так грустно наблюдать, как в три часа дня уже темнеет. Он спрашивает, почему она не любит вечер, может потому, что боится темноты? Она задумывается на секунду и потом отвечает, что да, боится. И вот они подходят к магазину, и она растерянно смотрит на вывеску. Это лавка, где продают птиц, очень красивых, снаружи видно, как они в клетках летают с жердочки на жердочку и сидят на обручах; много-много птиц, ну просто все возможные виды. Они клюют зерна, листья салата, пьют свежую водичку, которую им постоянно меняют…

— Стой, а у нас есть вода?

— Есть, я налил, когда выходил в туалет.

— Тогда ладно.

— Тебе дать? Водичка что надо.

— Нет, хотел убедиться, что утром будет чай. Ну, дальше.

— Не беспокойся. Воды хватит на целый день.

— А я забыл, когда ходил в душ. Если б не ты — сидеть нам без воды.

— Я же говорю — ее полно… Так вот, когда они заходят в магазин, начинается что-то невообразимое, будто туда сам дьявол зашел. Птицы мечутся, как безумные, в страхе бьют крыльями. Владелец не знает, что делать. Птицы кричат, и крик такой, будто это не маленькие пташки, а стервятники. Она хватает архитектора за руку, и они выбегают на улицу. Птицы тут же успокаиваются. Она спрашивает, не обидится ли он, если она сейчас уйдет. Тогда они договариваются о свидании и прощаются до следующего вечера. Он снова входит в магазин, и птицы не обращают на него никакого внимания, он покупает маленькую канарейку. А потом… не помню, что дальше. Наверное, устал.

— Ну еще немного.

— Очень спать хочется, поэтому не могу вспомнить. Может, отложим до завтра?

— Ну если совсем ничего не помнишь, давай до завтра.

— Тогда днем продолжим.

— Вечером, днем — мне и так есть о чем подумать, не об этой же ерунде.

— …

— Если я не читаю и при этом молчу, значит, я думаю. И не обижайся, ты тут ни при чем.

— Да нет, все в порядке. Я не буду тебя отвлекать, не волнуйся.

— Рад, что понимаешь. До завтра.

— Спокойной ночи. Пусть тебе приснится Ирена.

— Уж лучше помощница.

— Я так и знал. Чао.

— До завтра.

 

 

— Мы остановились на том, как он вернулся в магазин, а птицы на него и внимания не обратили. Значит, они боялись ее.

— Это ты сам додумал, я такого не говорил.

— Ну хорошо, чего там дальше?

— Они продолжали встречаться и полюбили друг друга. Она свела его с ума, потому что была совсем не такая, как все; ну вот представь: смотрит на него ласково-ласково, видно, что любит, обнимает нежно-нежно, а как только он попытается поцеловать ее, она отстраняется, не позволяет прикоснуться к себе губами, говорит, что сама будет его целовать. И целует, но очень осторожно, сжатыми губами, словно ребенок, и губы у нее детские — мягкие и нежные.

— В те времена секса в кино еще не было.

— Погоди, не торопись. Однажды он снова ведет ее в тот ресторан — помнишь? — не первоклассный, но вполне ничего. На столах скатерти в клетку, все из темного дерева, нет, из камня, нет, подожди, сейчас вспомню, ага, кажется, так: внутри это как деревенский дом — газовые лампы, на столах свечи. Он поднимает стакан с вином за ее здоровье, потому что сегодня он, влюбленный без памяти, собирается сделать ей предложение и надеется, что она его примет. Ее глаза наполняются слезами. Слезами счастья. Они молча чокаются, пьют, и он берет ее за руку. И вдруг Ирена резко руку высвобождает — она видит, что кто-то приближается к их столику. Это женщина, довольно красивая на первый взгляд, но буквально через секунду замечаешь что-то странное в ее лице. Что-то пугает тебя в нем, но что — сразу не понять. Потому что лицо женщины одновременно похоже и на кошачью морду. У нее раскосые глаза, и самое невероятное, даже не знаю, как передать, — нет белков. Глаза совершенно зеленые с черными зрачками посередине, и больше ничего. Кожа очень бледная, словно под толстым слоем пудры.

— Ты же сказал, что она красивая.

— Да-да, очень красивая. Одета по-европейски, волосы уложены короной.

— Что еще за корона?

— Ну, это когда… как бы тебе объяснить? Когда заплетают косу и укладывают ее вокруг головы.

— Ладно, не важно, давай дальше.

— Ну, может, я ошибаюсь, но мне запомнилось что-то вроде косы вокруг головы, что-то необычное, как носят в той стране. Длинное платье до пола, а на плечах лисья накидка. Она подходит к столу и смотрит на Ирену с ненавистью или, скорее, словно гипнотизируя ее, но в любом случае смотрит недобро. И вдруг начинает говорить на каком-то странном языке. Архитектор, будучи истинным джентльменом, встает, как только она подходит к их столику, но женщина даже не смотрит в его сторону и обращается исключительно к Ирене. Та отвечает ей на том же языке, и видно, что она очень напугана. Архитектор не может понять ни слова из их разговора. Потом, явно для того чтобы и он слышал, женщина внятно произносит: “Я сразу тебя узнала, и ты понимаешь почему. Еще увидимся…” И она уходит, так ни разу и не взглянув на него.

Ирена сидит как неживая, глаза полны слез, но не прозрачных, а мутных, будто грязная вода из лужи. Не говоря ни слова, она встает, набрасывает на голову газовый шарф, а он оставляет на столе деньги и, взяв ее за руку, уводит из ресторана. Оба молчат, он видит, что она смотрит в сторону Центрального парка и в ее глазах страх. Медленно идет густой снег и приглушает все звуки улицы: машины скользят совсем бесшумно, слабый ветер неслышно покачивает фонари, и они выхватывают из темноты белые хлопья снега, в тишине еле различимо рычание диких зверей, клетки неподалеку — в Центральном парке. Ей трудно идти, она просит обнять ее. Он прижимает ее к себе, она дрожит, то ли от холода, то ли от страха, хотя звери уже вроде затихли. Почти шепотом она говорит, что боится возвращаться домой и ночевать в одиночестве. Он останавливает такси, они садятся в машину, не произнося ни слова, едут к нему домой и молчат всю дорогу. Он живет в старом, но хорошо сохранившемся доме: высокие потолки с балками, везде ковры, резная лестница из темного дерева, а внизу, где начинаются ступеньки, стоит гигантская пальма в великолепном китайском горшке, во всяком случае рисунки на нем китайские. Пальму отражает зеркало в резной деревянной раме под стать лестнице. Ирена напряженно смотрит на себя в зеркало, словно пытается отыскать что-то необычное в своем лице. Лифта нет, они поднимаются на второй этаж. Их шаги по лестнице почти не слышны — звуки тонут в ковре, как в снегу. Квартира у архитектора огромная, мебель прошлого века, все очень благородно — раньше тут жила его мать.

— Ну и что он? Что он делает?

— Ничего, он понимает, что с Иреной что-то происходит, что-то ее мучает. Он предлагает ей кофе. Она отказывается и просит его присесть — хочет кое-что рассказать. Он закуривает трубку и смотрит на нее мягким, добрым взглядом, как он смотрит на нее всегда. Она же не может заставить себя взглянуть ему в глаза и сидит потупясь, потом обнимает его и начинает рассказывать страшную легенду своей родной деревушки — эта история с детства внушала ей ужас. Вот тут я точно не помню, что-то там связано со средневековыми войнами, когда все мужчины ушли на войну, и деревня оказалась на многие месяцы отрезанной от остального мира снежными завалами, и жители умирали от голода, а дикие звери в поисках пищи подбирались прямо к людскому жилью… Точно не помню, но, по-моему, именно тогда в селении появился дьявол и сказал его обитателям, что, если им нужна еда, они должны отдать ему одну женщину. И тогда самая храбрая из жительниц вышла к нему и увидела, что рядом с дьяволом сидит голодная черная пантера. Так вот, чтобы остаться в живых, эта женщина заключила с дьяволом какой-то договор, и не знаю, что произошло, но спустя некоторое время у нее родилась дочь с лицом кошки. С тех пор время от времени в деревне рождались женщины-пантеры. А когда солдаты вернулись с войны и муж этой женщины тоже пришел домой и хотел, как водится, поцеловать свою жену, она, словно свирепая пантера, разорвала его на куски.

— Что-то я не все понимаю, слишком уж много неясного.

— Просто я не очень хорошо помню. Но это не имеет значения. Важно, что дальше, а дальше я помню. Друг погибшего воина узнал о случившемся и явился к его жене, но она скрылась от него в заснеженной чаще. Он пошел по ее следам и, когда подошел к лесу, обнаружил, что следы женщины превратились в следы пантеры. Он шел очень долго, забрел далеко в лес и не заметил, как наступила ночь. И вот в темноте он увидел два светящихся зеленых глаза — кто-то, затаившись, поджидал его. Он сложил меч и кинжал в виде креста и держал перед собой, и тогда пантера превратилась обратно в женщину. Она лежала словно в полусне, как загипнотизированная, и вдруг воин в ужасе отступил — к женщине, учуяв ее, с грозным рычанием подбирались дикие звери. Еле живой от страха, он вернулся в деревню и все рассказал жителям. Так вот, легенда о женщине-пантере не умерла в этой глухой деревушке до сих пор. По легенде женщину-пантеру можно встретить где угодно, с виду это обычная женщина, но стоит мужчине поцеловать ее, как она превращается в дикого зверя.

— Так что, Ирена — женщина-пантера?

— Просто эта история вселяла в нее ужас, когда она была маленькой: а вдруг и она пантера? — и этот страх остался.

— А та, в ресторане, что она сказала?

— Вот и архитектор спрашивает Ирену о том же. А она, исступленно обнимая его, рыдая, говорит, что та подходила лишь поздороваться с ней. Но потом она набирается мужества и рассказывает: женщина говорила на ее родном языке и сказала, что, едва взглянув на лицо Ирены, сразу поняла, что они сестры, и велела ей помнить об этом и остерегаться мужчин. Архитектор смеется: “Разве ты не понимаешь, она узнала тебя, потому что земляки всегда узнают друг друга, куда бы их ни занесло. Если я увижу американца в Китае, я подойду к нему и поздороваюсь. А поскольку она женщина, к тому же несколько старомодная, она и дала тебе такой наказ — остерегаться мужчин”.

Он говорит, и Ирена успокаивается. Она больше не нервничает, и глаза у нее начинают слипаться. Он укладывает ее на диван, подсовывает под голову подушку и приносит одеяло со своей кровати. Она быстро засыпает. Он идет к себе в комнату, и сцена заканчивается тем, как он в добротной, но не очень дорогой пижаме стоит на пороге своей комнаты и любуется Иреной. Потом закуривает трубку и продолжает задумчиво смотреть на спящую. Горит огонь в камине, нет, не помню, свет, наверное, идет от лампы на ночном столике. Когда она просыпается, огня уже нет, лишь тлеют угольки. Занимается заря.

— Она просыпается от холода, как и мы.

— Нет, не от холода. Так и знал, что ты это скажешь. Ее будит пение канарейки. Сначала Ирена боится подходить к клетке, но потом ей кажется, что птичка вполне безмятежна, и она решается. Затаив дыхание, приближается и сама успокаивается, видя, что канарейка ее совсем не боится. Ирена идет на кухню, делает тост с маслом, берет хрустящие хлебцы и…

— Не надо о еде.

— И пончики…

— Я серьезно. Никакой еды и никаких голых женщин.

— Ладно, она будит его, и он так счастлив видеть ее у себя в хорошем расположении духа, что спрашивает, не хочет ли она остаться здесь навсегда.

— Он в кровати?

— Да, она принесла ему завтрак в постель.

— А я не любил завтракать в постели — мне надо сначала почистить зубы. Извини, продолжай.

— Так вот, он хочет поцеловать ее, но она не позволяет.

— У него изо рта воняет — он же зубы не почистил.

— Если ты будешь издеваться, всё — рассказ окончен.

— Ладно, прости, я слушаю.

— Он спрашивает, хочет ли она выйти за него замуж. Она отвечает, что да, очень хочет и хочет остаться у него навсегда, ей здесь так хорошо. Она осматривается и видит, что на окнах висят портьеры из темного бархата, она раздвигает их, и свет заливает комнату. А за портьерами — прозрачный тюль. А потом мы видим все старинное убранство комнаты. Она спрашивает, кто выбирал такие красивые вещи, и, кажется, он рассказывает ей, что это его мама, и что он ощущает ее присутствие в этих вещах, и что она вообще была очень хорошей матерью и наверняка полюбила бы Ирену, как родную дочь. Ирена подходит к нему и целует его почти с благоговением, знаешь, как целуют икону. В лоб. И просит никогда не покидать ее — она хочет остаться с ним навсегда и каждый день, просыпаясь, видеть его рядом… Но прежде чем стать его женой по-настоящему, она просит дать ей немного времени, чтобы прошли все страхи…

— Ты понимаешь, в чем тут дело?

— Она боится превратиться в пантеру.

— А по-моему, она просто фригидна и боится мужчин. Или боится секса и поэтому придумывает невесть что.

— Может, помолчишь немного? Он соглашается, и они женятся. И в первую брачную ночь она спит на кровати, а он на диване.

— Сторожит мамину мебель?

— Говорю серьезно: будешь издеваться — не стану ничего рассказывать. Мне фильм очень нравится. К тому же он мне не просто так нравится, я как раз хотел тебе сказать одну вещь, но теперь не скажу.

— Да ладно, скажи.

— Нет, я хотел, но ты смеешься, а меня это, честно говоря, выводит из себя.

— Почему? Мне фильм тоже нравится, но тебе-то хорошо — ты рассказываешь, а мне ведь тоже иногда хочется хоть слово вставить. Думаешь, легко молча слушать тебя часами?

— Я думал, тебе будет не так скучно, да и заснуть легче.

— Да, верно, время это убивает и заснуть помогает.

— Ну так?

— Понимаешь, если ты не против, я хотел бы обсудить кое-что, поговорить о том, что ты рассказал. Не против?

— Если будешь издеваться над фильмом, который мне нравится, — против.

— Да нет, я не издеваюсь, а просто хочу обсудить. Например, мне интересно, как ты представляешь себе мать этого архитектора.

— Ты больше не будешь смеяться?

— Обещаю.

— Ладно… Я даже не знаю, думаю, она очень хороший человек. Прекрасная женщина, которой все в жизни удавалось, которая постаралась сделать счастливыми своих детей и мужа.

— Ага, думаешь, она целыми днями занимается уборкой?

— Нет, я вижу ее безукоризненно одетой, на ней платье с высоким воротником и кружевами, которые прикрывают увядшую шею. Она из тех редких женщин, которые при всей своей серьезности никогда не теряют некоторой доли кокетства. Невзирая на возраст, они остаются женщинами и желают нравиться.

— Да, всегда безукоризненна. Отлично. У нее есть слуги, которых она эксплуатирует, потому что у них нет другого выхода, кроме как прислуживать за гроши. Понятно, что она была счастлива с мужем, который, в свою очередь, эксплуатировал ее, заставлял исполнять его малейшие прихоти, держал дома, как рабыню, ждущую своего хозяина…

— Слушай, ты…

— …ждущую, когда он вернется из своей фирмы или от врача. И она была всем довольна и никогда не протестовала и в том же духе воспитывала своего сына, а он теперь втюрился в эту женщину-пантеру. Ну и флаг ему в руки.

— Но скажи, разве ты бы не хотел, чтоб у тебя была такая мать? Любящая, всегда аккуратно одетая… Я серьезно спрашиваю…

— Нет, и скажу тебе почему, если до тебя не доходит.

— Слушай, я устал, и меня бесят все эти твои штучки. Потому что я чувствовал себя превосходно и даже забыл об этой вонючей камере, в которой мы сидим, я думал лишь о фильме.

— Я тоже обо всем забыл.

— Тогда зачем? Зачем нужно было опускать все с небес на землю? Чего ты добиваешься?

— Похоже, тебе надо все на пальцах объяснять.

— Замечательно придумал. Все равно в темноте я твоих пальцев не разгляжу.

— Я тебе и так объясню.

— Ладно, только завтра, потому что сейчас все это у меня уже вот где сидит. Так что до завтра… И почему мне именно ты достался, а не тот архитектор из фильма, например?

— О, это совсем другая история, к тому же мне это неинтересно.

— Боишься говорить на такие темы?

— Нет, не боюсь. Просто мне это неинтересно, к тому же про тебя я все знаю, хотя ты мне ничего и не рассказывал.

— Я говорил тебе, за что сижу — за совращение несовершеннолетних, вот и все, так что не надо разыгрывать из себя психолога.

— Да ладно, признайся, он нравится тебе потому, что курит трубку.

— Нет, потому, что он добрый и понимающий человек.

— Все очень просто — мать его кастрировала.

— Мне он нравится, и довольно. А тебе по душе его помощница — неотесанная девица!

— Уж поверь, она лучше, чем пантера.

— Чао, завтра объяснишь почему. Дай поспать.

— Ну как хочешь.

 

 

— Мы остановились на том, что она хочет выйти замуж за этого, с трубкой. Давай дальше.

— А чего ты ухмыляешься?

— Ничего, давай дальше, Молина, рассказывай.

— Сам и рассказывай. Ты, как выясняется, знаешь о нем больше меня, хотя фильм-то смотрел я.

— Он тебе не подходит.

— Почему же?

— У тебя на уме ведь не только платонические мысли, так? Признайся.

— Естественно.

— Хорошо, Ирена нравится ему потому, что фригидна, и он знает, что ему не придется к ней приставать, вот он и ухаживает за ней и приводит домой, где все напоминает о матери — и мебель, и занавески, в общем весь этот хлам, ты сам так рассказывал.

— Ну?

— Если он оставил барахло своей маменьки нетронутым, как оно было при ее жизни, это значит, что ему все еще хочется быть маленьким мальчиком, жить с мамочкой и домой он привел не женщину, а просто подружку.

— Но это всего лишь твои домыслы. Я не утверждаю, что квартира принадлежала матери. Я сказал так, потому что его обиталище мне очень понравилось, а раз вещи старинные, я предположил, что там жила его мать, вот и все. Может, он снял квартиру уже с мебелью.

— Тогда ты половину фильма просто выдумываешь.

— Нет, клянусь, я не выдумываю, но некоторые вещи, конечно, приукрашиваю, чтобы ты мог лучше представлять, видеть все так, как вижу я. Например, его дом.

— Признайся, тебе самому хотелось бы жить в таком.

— Да, конечно. А приходится сидеть здесь и выслушивать банальности, от которых меня уже тошнит.

— Да? А что же я должен тебе говорить?

— Все вы одинаковые, все время талдычите одно и то же, всегда!

— Что именно?

— Что меня слишком баловали в детстве и поэтому я стал таким, что я все время держался за мамин передник, и вот теперь я такой, и что человек всегда может стать нормальным, и поэтому мне нужна женщина, ведь ничего лучше женщины быть не может.

— И все тебе говорят банальности?

— Да, и на это я отвечаю: отлично! я согласен! Поскольку лучше женщины ничего нет, я хочу быть женщиной. Таким образом, я отделываюсь от бесполезных советов, потому что сам знаю, что для меня лучше. Для меня все уже давно ясно.

— А мне не так ясно, по крайней мере из того, как ты объяснил.

— Мне совершенно не нужно, чтобы кто-то учил меня, что и как делать, поэтому, если хочешь, буду рассказывать дальше, нет — пожалуйста, буду рассказывать сам себе шепотом и “salutitanti, arrivederci, Sparafucile”[1].

— Спарафучиле?

— В опере ты, конечно же, не разбираешься? Это злодей из “Риголетто”.

— Хватит спорить, и рассказывай, мне же интересно, что дальше.

— На чем мы остановились?

— На брачной ночи. Когда он даже не дотронулся до нее.

— Точно, он спит в гостиной, на диване и… О, я не сказал тебе — они договорились, что она пойдет к психиатру. И вот она начинает ходить к врачу и во время первого же приема обнаруживает, что психиатр чертовски симпатичный и не прочь с ней пофлиртовать.

— “Чертовски симпатичный”? Интересно, а что это значит в твоем понимании?

— Он стройный, темноволосый, с усами, выглядит великолепно, у него высокий лоб, а усики такие тоненькие, как у сутенеров… Даже не знаю, как тебе объяснить: эти усики выдают в нем человека довольно умного. И раз уж мы заговорили об этом, мужчина, который его играет, абсолютно не в моем вкусе.

— А что за актер?

— Не помню, ведь у него не главная роль. Он симпатичный, но, по мне, худоват. Знаешь, таким очень идут двубортные костюмы, а если они носят обычный, то с жилеткой. Как правило, такие мужчины пользуются популярностью у противоположного пола. Не знаю почему, но сразу видно, что он насквозь положительный, что он нравится женщинам. А вот у зрителя он сразу вызывает антипатию. Ирене он тоже не нравится; она лежит на кушетке, рассказывает о своих проблемах, и ей как-то неуютно, она чувствует, что разговаривает не с врачом, а с мужчиной, и ей от этого не по себе.

— Да, то еще кино.

— Что, глупое?

— Нет, все очень связно, давай, продолжай. Только не злись.

— Она начинает рассказывать о том, что боится, как бы из нее не вышла плохая жена, и они договариваются: в следующий раз она расскажет ему о своих кошмарах и как однажды ей приснилось, будто она превратилась в пантеру. На этом они и заканчивают сеанс, но в следующий раз она не идет на прием, врет мужу и направляется не к врачу, а прямиком в зоопарк, к пантере. И стоит возле клетки, словно зачарованная. На ней то же пальто, ткань черная, но ворс серебрится на солнце, точь-в-точь как шерсть пантеры. Животное ходит туда-сюда по огромной клетке, не спуская глаз с Ирены. И тут появляется смотритель, открывает дверь вольера… открывает лишь на секунду, бросает внутрь мясо и снова закрывает, но он так сосредоточен на крюке с мясом, что забывает ключ в замке. Ирена все видит, но молчит, смотритель берет метлу и начинает подметать дорожку, на которой валяются бумажки и окурки. Ирена неслышно подходит к двери клетки. Вынимает ключ из замочной скважины и долго смотрит на него. Ключ такой большой, ржавый… Она стоит задумавшись; проходит несколько секунд…

— Что она хочет сделать?

— … нет-нет, она просто подходит к смотрителю и отдает ему ключ. Старик, с виду хороший человек, благодарит ее. Ирена возвращается домой и ждет мужа, обычно он в это время приходит с работы. И еще я забыл упомянуть, что каждое утро она заботливо кормит канарейку, меняет воду и наслаждается ее пением. Наконец приходит муж, она обнимает его и вот-вот поцелует, ей так хочется поцеловать его, а он радуется, думает, что, наверное, сеансы у психиатра ей помогли и что наконец-то они станут настоящими мужем и женой. Но он совершает ошибку — спрашивает, как сегодня прошло ее общение с врачом. У нее сразу портится настроение, потому что она ведь никуда не ходила и чувствует себя виноватой. Она выскальзывает из его объятий и говорит, что все прошло хорошо. Так что момент упущен. Ему остается лишь улыбнуться и молча это проглотить. И вот через несколько дней он опять на работе со своими коллегами. И его помощница, которая с него глаз не сводит, потому что он ей небезразличен, видит, что он чем-то обеспокоен, и предлагает после работы пойти куда-нибудь выпить для поднятия настроения, но он отказывается, ссылаясь на большое количество дел, и говорит, что, вероятно, он останется в мастерской подольше, и в конце концов помощница, которой никто никогда не нравился так, как он, говорит, что она тоже может остаться и помочь ему.

— А она мне нравится. Странно, ты о ней почти ничего не рассказывал, но она мне нравится. Интересная штука — воображение.

— Она остается с ним в конторе допоздна, хотя ее никто не держит. Она уже потеряла надежду на взаимность после того, как он женился, но хочет просто помочь ему, как друг. И вот они работают вечером. Мастерская большая, там много всяких столов, у каждого архитектора свой, но все уже разошлись, и студия погружена в полумрак, видно только его рабочее место. Столешница стеклянная, и свет идет из-под нее, поэтому их лица освещены снизу, а тела откидывают на стены гигантские зловещие тени, а когда кто-то из них берет в руки линейку, ее тень напоминает меч. Они работают молча. Она как всегда наблюдает за ним, и хотя ей ужасно интересно, она так и не решается спросить, что же его беспокоит.

— Да, она мне решительно нравится. Тактичная и скромная. Может, потому и нравится.

— Ирена тем временем ждет его дома и в конце концов решает позвонить ему на работу. Трубку снимает помощница и передает ему. В Ирене просыпается ревность, но она пытается это скрыть. Он говорит, что звонил ей, чтобы предупредить, что задержится, но ее не было. А она в тот момент как раз была в зоопарке. Понимая, что у самой рыльце в пушку, Ирена не решается упрекать его. А он с тех пор начинает возвращаться поздно, что-то удерживает его на работе, ему не хочется идти домой.

— Так логично, просто фантастика…

— Ты сам себе противоречишь… Ты же видишь — он абсолютно нормальный, просто хочет ее как женщину.

— Нет, послушай, раньше он без колебаний шел домой, зная, что она не подпустит его к себе, но сейчас у него появился шанс, и это его беспокоит. Пока он ее всячески опекал, они ничем таким не занимались, разве что валяли дурака, как дети. Но такие игры довольно часто носят сексуальный характер.

— Валяли дурака, как дети… Боже, какая пошлость.

— По мне, звучит нормально, именно этим они и занимались. Извини, если получилось так, будто я противоречу себе.

— Что для тебя звучит нормально?

— Что они дурачились. Под этим можно многое подразумевать.

— Ладно, вернемся к фильму. Нет, погоди, а почему он тогда запросто остается наедине с помощницей?

— Потому что он уже женат, так что ничего произойти не может. Помощница для него больше не сексуальный объект, потому что у него теперь есть жена.

— Ты все выдумываешь.

— Если ты выдумываешь, почему я не могу?

— Ладно, я продолжаю. Однажды вечером Ирена ждет его, а он все не возвращается. Ужин готов, стол накрыт, свечи зажжены. Правда, она не подозревает одного: поскольку сегодня годовщина их свадьбы, он ушел с работы пораньше, чтобы встретить ее после сеанса у психиатра, но, конечно же, не встретил, ведь она больше туда не ходит. Он выяснил, что она уже очень давно не была у врача, пытался дозвониться домой, но Ирены, конечно же, там не было — она опять пошла в зоопарк, куда ее толкает какая-то неведомая сила. Тогда он в отчаянии вернулся на работу, ему захотелось рассказать обо всем своей помощнице. Они отправились в ближайший бар, чтобы вместе выпить, хотя на самом деле хотели не выпить, а поговорить в нормальной обстановке. Когда Ирена замечает, что уже довольно поздно, она начинает метаться по комнате, словно животное в клетке, а потом звонит ему на работу. Никто не отвечает. Она пытается как-то убить время, очень нервничает и, когда оказывается рядом с канарейкой, замечает, что та волнуется, чувствуя ее близость, перелетает с одной жердочки на другую и отчаянно бьет крыльями. Ирена не может сопротивляться внутреннему желанию, открывает клетку и просовывает туда руку. И в этот момент птичка падает замертво, будто сраженная кем-то или чем-то. Ирена в отчаянии. Все ее кошмары опять возвращаются, она выбегает на улицу с одним желанием — найти мужа. Он — единственный, кого она может попросить о помощи, единственный, кто способен понять ее. Но по дороге к его конторе она случайно проходит мимо бара и видит его с помощницей. Она стоит как вкопанная, не в силах пошевелиться, ее колотит от ярости, от ревности. Парочка поднимается, чтобы уходить, и Ирена прячется за деревом. Она наблюдает, как они прощаются и расходятся.

— Как они прощаются?

— Он целует ее в щеку. На ней элегантная шляпка с загнутыми полями. На Ирене шляпки нет, ее кудрявые волосы блестят в свете фонарей, она крадучись идет по пустынной улице за помощницей. Та возвращается домой коротким путем, то есть через Центральный парк, что напротив мастерской. Она идет по аллее, вокруг которой возвышаются холмы, поэтому иногда кажется, что она идет по тоннелю. Вроде как обычная улица, только движение там куда меньше, и по ней ходит автобус. Иногда помощница ездит этим автобусом, чтобы не идти пешком, а иногда предпочитает прогуляться, потому что автобуса приходится довольно долго ждать. И в этот раз она решает пройтись — ей нужно отдохнуть, ведь архитектор загрузил ее своими проблемами. Он все ей рассказал: и о том, как Ирена не спит с ним, и о том, что ей снятся кошмары про женщину-пантеру. И бедняжка, которая так его любит, опять в замешательстве: она уже смирилась, что он с другой, но тут у нее в сердце снова затеплилась надежда. Ей и радостно, потому что еще не все потеряно, и страшно — она не хочет слишком тешить себя надеждой, чтобы потом опять не страдать, оставшись ни с чем. Значит, она идет и все думает об архитекторе, прибавляет шаг, потому что становится холодно. Вокруг ни души, на дорожке лежат тени, ветра совсем нет, листва не шумит, и единственный звук, который слышен, — это шаги где-то сзади, звонкий стук высоких каблуков. Помощница оборачивается и видит поодаль неясный женский силуэт. Довольно темно, так что она не может разобрать, кто это. И вдруг понимает, что шаги приближаются. Она начинает нервничать, потому что, сам знаешь: после страшных рассказов о мертвецах или убийствах, воображение работает на полную катушку, и ты вздрагиваешь от любого шороха. Так вот, она, наслушавшись рассказов о женщине-пантере, впадает в панику, чуть ли не бежит, но все равно это только середина пути, ей надо преодолеть метров пятьсот до того места, где парк заканчивается и начинаются дома. А бежит она, кстати, совсем зря.

— Можно я тебя прерву?

— М-м-м, но осталось совсем чуть-чуть. На сегодня, я имею в виду.

— Всего один вопрос, он меня очень интересует.

— Ну?

— Ты не разозлишься?

— Посмотрим.

— Мне просто интересно. А потом можешь спросить меня, если захочешь.

— Ну давай.

— Ты за кого больше всего переживаешь? За Ирену или за ту, другую?

— За Ирену, за кого же еще. Она же главный персонаж, дурачок. Я всегда — за главную героиню.

— Ладно, давай дальше.

— А ты, Валентин, за кого? Тебе не повезло — архитектор-то, на твой взгляд, придурок.

— Как смешно! За психиатра. Но не издевайся — я твой выбор не осмеиваю. Ну, что дальше?

— Можем обсудить это попозже, если хочешь, или завтра.

— Хорошо, но расскажи еще немного.

— Только немного, хочу тебя заинтриговать — тебе будет интересней. Так всегда приходится поступать, иначе интерес пропадает. На радио всегда так делают. А теперь и в телесериалах.

— Ну же?

— Ладно... Мы остановились на том, что бедняжка не знает, бежать ей или нет, и в этот момент шаги за спиной стихают, вернее не сами шаги, а стук каблуков, потому что шаги никуда не делись, они есть, но стали другими, почти неслышными. Теперь помощница улавливает что-то похожее на поступь кошки или кого еще пострашней. Она оборачивается. Но женщины сзади нет — куда она делась? Тут помощнице кажется, что она видит другую тень — та возникает на секунду и тоже исчезает. Вот она слышит, как кто-то приближается к ней, продираясь сквозь кустарник. Явно какое-то животное.

— И?

— Завтра продолжим. Спокойной ночи.

— Ты еще за это ответишь.

— До утра.

— Чао.

 

ГЛАВА 2

 

— Ты неплохо готовишь.

— Спасибо, Валентин.

— Но зря ты меня приучаешь. Мне это ни к чему.

— Ты спятил? Надо жить сегодняшним днем! Наслаждатьcя жизнью! Хочешь испортить весь обед своими дурными предчувствиями?

— А я не считаю, что надо жить одним днем, Молина. Все думают о будущем. Мы же не в райских кущах.

— Ты веришь в рай и ад?

— Погоди, если мы начинаем обсуждать такие вещи, надо установить правила, иначе будем скакать с пятого на десятое, и тогда это будет так, детская болтовня. Очень поверхностная.

— Я и не собираюсь скакать...

— Отлично, тогда давай я сперва изложу тебе свою точку зрения, чтобы ты кое-что понял.

— Внимательно слушаю.

— Я не могу жить сегодняшним днем, потому что моя жизнь посвящена политической борьбе или, говоря иначе, политической деятельности, назовем это так. Понимаешь? Я здесь все могу вытерпеть, хотя здесь не просто… но это ничто по сравнению с пытками… ты не знаешь, что это такое.

— Могу представить.

— Нет, не можешь… Так вот, я готов смириться со всем, потому что у меня есть определенная цель. Социальная революция — вот что важно, а все удовольствия — это вторично. Пока я борюсь, а бороться я буду, возможно, до конца своих дней, мне не пристало думать о каком-либо физическом наслаждении, понимаешь? Оно для меня не так важно. Для меня высшее наслаждение — сознание того, что я посвятил себя самому благородному делу, которое... в общем… я служу определенной идеологии…

— Что значит идеологии?

— Моим идеалам… марксизму, если сказать одним словом. И это наслаждение доступно мне везде, даже здесь, в камере. Даже под пыткой. И в этом моя сила.

— А твоя девушка?

— Это тоже должно отойти на второй план. И я для нее тоже вторичен, потому что и она осознает, что на самом деле важно.

— Ты ее этому научил?

— Нет, думаю, мы пришли к этому вместе. Ты уловил мою мысль?

— Ага…

— Как-то не очень уверенно, Молина.

— Не обращай на меня внимания. Пожалуй, я немного вздремну.

— Ты что, шутишь?! А женщина-пантера? Я со вчерашнего дня жду не дождусь продолжения.

— Давай завтра?

— В чем дело?

— Ни в чем.

— Ну скажи.

— Просто я такой. Некоторые вещи сильно меня задевают. Я приготовил тебе обед из своих же продуктов, мало того — отдал тебе половину своих любимых авокадо, хотя сам мог съесть их завтра. И ради чего? Чтобы ты прямо в лицо заявил мне, будто я приучаю тебя к тому, к чему тебе приучаться никак нельзя?

— Брось, не принимай все так близко к сердцу…

— Что тут поделаешь? Да, я такой, чересчур сентиментальный.

— Я знаю. Почти как…

— Что ты остановился?

— Ничего.

— Давай, говори, я знаю, что ты хотел сказать, Валентин.

— Ну конечно.

— Почти как женщина — ты это хотел сказать.

— Да.

— А что в этом такого — быть мягким, как женщина? Почему мужчина, да кто угодно, любая собака, любой педик не может быть чувствительным, если ему хочется?

— Не знаю, но мужчине это может помешать.

— Когда? Когда дело доходит до пыток?

— Нет, когда нужно покончить с палачами.

— Если бы все мужчины вели себя как женщины, никаких палачей и не было бы.

— А ты, что бы ты делал без мужчин?

— Ты прав. Они почти все грубые, но они мне нравятся.

— Молина… Ты сказал, что, если бы они вели себя как женщины, мучителей не было бы. Это мысль. Сомнительная, но все же мысль.

— Ну что у тебя за манера разговаривать?

— Что ты имеешь в виду?

— Сколько презрения в словах “но все же мысль”.

— Прости, если обидел.

— Тут не на что обижаться.

— Вот и отлично, тогда успокойся и зла не держи.

— Не держать на тебя зла? Ты в своем уме? За что?

— Тогда давай, будто ничего и не произошло.

— Хочешь, чтобы я рассказывал дальше?

— Давай, давай, парень, рассказывай.

— У тебя здесь парень? Где же он?

— Слушай, брось свои шуточки и рассказывай.

— На чем мы остановились?

— На том, что помощница архитектора, та, что мне нравится, перестала слышать шаги за спиной.

— Точно. Она начинает дрожать от страха, не знает, что делать, она не в силах обернуться — боится увидеть позади женщину-пантеру. На секунду останавливается, чтобы понять, а вдруг снова услышит эти самые шаги, но нет — полная тишина, только легкий шелест ветра в кустах… или не ветра, а... И тут у нее вырывается отчаянный крик, не то рыдание, не то стон, но его приглушает звук открывающихся дверей автобуса, этот автобус только что остановился рядом; гидравлические двери открываются со звуком присоски, и вот она спасена. Водитель увидел ее и остановился; он спрашивает, в чем дело, но она отвечает, что ничего страшного, просто себя неважно чувствует. И поднимается в автобус… Да, а Ирена возвращается домой вся растрепанная, туфли в грязи. Архитектор не знает, что и сказать — и что делать с этой странной девушкой, на которой женился. Она входит в квартиру, видит, что он какой-то не такой, и идет в ванную снять грязные туфли, а он решается заговорить с ней, потому что она в этот миг на него не смотрит. Она слышит, как он говорит, что ходил к врачу, чтобы встретить ее, и выяснил: она уже давно там не появлялась. И тут Ирена начинает плакать и говорит, что жизнь ее кончена, случилось то, чего она всегда боялась, она сумасшедшая, ее мучают галлюцинации, или еще того хуже, она — женщина-пантера. Он успокаивает ее, обнимает, и — ты прав — для него она всего лишь ребенок, потому что когда он видит жену такой беззащитной, потерянной, то понимает, что любит ее всем сердцем, и она кладет голову на плечо, ему на плечо, я имею в виду, а он гладит ее волосы и говорит, что она должна верить — все будет хорошо.

— Неплохой фильм.

— Но это не все, я еще не закончил.

— Да уж надеюсь, не может ведь все так закончиться. Но знаешь, что мне нравится? Что фильм — аллегория, причем довольно понятная, женского страха, когда женщина боится отдаться мужчине, потому что, занимаясь сексом, она вроде как превращается в животное, понимаешь?

— Ну-ка, ну-ка…

— Есть такой тип женщин, очень эмоциональных, возвышенных, которых приучили к мысли, что секс — это нечто грязное, порочное, и всё — такая женщина обречена, абсолютно обречена: когда она выходит замуж, то оказывается фригидной, потому что для нее существует этот барьер, воздвигнутый в детстве, или стена, которую даже пули не прошибут.

— Не говоря уж кое о чем другом…

— Я ведь серьезно, а ты все шутишь. Видишь, каков ты? Тоже хорош.

— Продолжай, о глас мудрости!

— Это все. Давай дальше.

— Ладно, теперь перед ним встает вопрос, как убедить ее не терять веру в себя и снова начать ходить к врачу.

— В смысле — ко мне.

— Да, но она говорит, что ей в этом докторе что-то не нравится.

— Естественно, если он ее вылечит, ей придется посвятить себя семейной жизни, сексу.

— Но муж убеждает ее пойти туда снова. И она идет, хотя ей не по себе.

— Знаешь, что пугает ее больше всего?

— Что?

— Врач очень чувственный, ты сам сказал.

— Ага.

— В этом-то и проблема, он привлекает ее как мужчина, поэтому она и боится начинать лечение.

— Хорошо, в общем, она снова идет к психиатру. И все откровенно ему рассказывает, говорит о своем самом большом страхе — поцеловать мужчину и превратиться в пантеру. И вот тут врач делает ошибку: пытаясь избавить ее от страхов, хочет показать, что он сам ее не боится, он уверен: она — очаровательная, привлекательная женщина и ничего более. То есть он поступает несколько некрасиво с медицинской точки зрения: его обуревает страсть, и он во что бы то ни стало хочет ее поцеловать, только о том и думает. У него ничего не выходит — она не поддается; зато слова его подействовали, Ирена вдруг чувствует себя совершенно здоровой и тут же уходит от врача очень довольная и направляется в мастерскую к архитектору, уже приняв для себя решение отдаться ему сегодня же ночью. Она счастлива, бежит всю дорогу и прибегает к мастерской, совсем запыхавшись, но у двери останавливается как вкопанная. Уже поздно, все разошлись по домам, кроме ее мужа и его помощницы, и она видит, как они разговаривают, держась за руки, и нельзя понять, дружеский это жест или нечто большее. Он что-то говорит опустив глаза, а помощница молча внимает ему, и они не замечают, как входит Ирена. Дальше я не очень хорошо помню.

— Ну подожди, может, вспомнишь.

— Помню, дальше там сцена в бассейне, потом сцена в мастерской, а потом еще одна, последняя, с психиатром.

— Только не говори, что в конце женщина-пантера закрутит роман со мной.

— Нет, не торопись. В общем, я могу довольно сумбурно рассказать тебе окончание, только то, что запомнил, если хочешь.

— Давай.

— Так вот, они вдвоем разговаривают в мастерской, а потом внезапно умолкают, потому что слышат скрип двери. Оглядываются, но там никого нет; в студии темно, только лампа довольно зловеще освещает их снизу. И в эту минуту слышатся шаги какого-то зверя, который идет по шелестящим листам бумаги, и да, — вот вспомнил, — в темном углу стоит корзина для мусора, она опрокидывается, и мы слышим, как хрустит бумага под чьими-то ногами. Помощница вскрикивает и прячется за спину архитектора. Он кричит: “Кто там? Кто это?”, и тут мы впервые слышим тяжелое дыхание зверя — рычание сквозь стиснутые челюсти, представляешь? Архитектор не знает, чем защищаться, и хватает большую линейку. А мы понимаем: он, наверное, вспомнил, как Ирена рассказывала, что крест может отпугнуть дьявола или женщину-пантеру. Мы видим гигантские тени на стене — его, вцепившейся в него помощницы и в нескольких метрах от них тень какого-то зверя с длинным хвостом. И, похоже, архитектор держит в руках крест — он просто сложил крестом две линейки. В этот момент слышен чудовищный рев убегающего в темноту насмерть перепуганного зверя. Не помню точно, происходит ли все дальнейшее в тот же день или нет, скорее да, в общем, помощница возвращается домой — это нечто наподобие пансиона для женщин, куда не пускают мужчин, что-то вроде женского клуба с бассейном в подвале. Она невероятно напугана тем, что произошло в мастерской, она на грани нервного срыва и, чтобы успокоить нервы, решает поплавать в бассейне. Спускается в подвал, там, в раздевалке, у нее свой шкафчик, где она оставляет одежду, а потом надевает купальник и халат. Уже очень поздно, и, естественно, в бассейне ни души. Тем временем входная дверь пансиона открывается — и входит Ирена! Она спрашивает привратницу о помощнице архитектора, и та, ничего не заподозрив, говорит, что она только что пошла в бассейн. А поскольку Ирена женщина, ее пропускают, и никто ничего не спрашивает. В бассейне совсем темно; помощница выходит из раздевалки и включает подсветку под водой. Она заправляет волосы под резиновую шапочку, когда вдруг слышит шаги. С едва заметной тревогой она спрашивает, кто это. Ответа нет. Ей делается совсем страшно, она скидывает халат и прыгает в воду. Доплыв до середины, осматривается по сторонам, вглядываясь в окружающий ее мрак, и в это время раздается рычание какого-то черного зверя, ступающего вдоль бортиков. Но мы видим лишь его тень, так как он находится в темноте. Рык еле слышен, будто животное издает его сквозь зубы, а потом — только зеленые глаза, неотступно следящие за девушкой, светятся в темноте, и тут помощница начинает кричать, словно безумная. На крик прибегает привратница, включает свет и спрашивает, что случилось. Ведь никого нет, чего так вопить? Помощница в смятении, она не знает, как объяснить причину своей истерики; представляешь, что будет, если она скажет, что видела здесь женщину-пантеру? Поэтому она говорит, что ей показалось — там кто-то был, какое-то животное. И привратница глядит на нее так, словно та несет полную чушь, — к ней подруга пришла, а она услышала шаги и испугалась; и в этот момент они замечают на полу разодранный в клочья халат и следы звериных лап на мокром кафеле… Ты меня слушаешь?

— Да, просто одна мысль не выходит из головы весь вечер.

— Какая?

— Да нет, просто не могу сосредоточиться.

— Не бойся, расскажи.

— Думаю о своей девушке.

— Как ее зовут?

— Это не имеет значения. Слушай, я никогда с тобой не говорю о ней, но я постоянно о ней думаю.

— А почему она тебе не пишет?

— Откуда ты знаешь, пишет она или нет?! Может, я получаю от нее письма, а тебе говорю, что они от кого-то другого. Или ты роешься в моих вещах, когда я хожу в душ?

— Ты спятил, Валентин. Просто ты никогда не показывал мне ее писем.

— Я вообще не хочу касаться этой темы, но не знаю, сейчас мне захотелось обсудить одну вещь… Когда ты рассказывал о том, как женщина-пантера преследовала помощницу, мне стало страшно.

— И что тебя напугало?

— Стало страшно не за себя, а за мою девушку.

— А-а…

— И зачем я вообще упомянул об этом?

— Ну почему? Говори, если тебе кажется, что…

— Когда ты начал рассказывать, как ее преследует пантера, я представил себе, будто это моя девушка в опасности. А я сижу здесь и даже не могу ее предупредить, чтобы она была осторожней.

— Ясно.

— Но понимаешь, она только потому моя девушка, что включена в нашу борьбу. Хотя не стоит тебе этого знать, Молина.

— Не беспокойся.

— Просто я думаю, что не надо загружать тебя информацией, которую тебе знать не обязательно. Это лишние оковы, а у тебя и своих хватает.

— У меня тоже, знаешь, есть такое ощущение, что, будучи здесь, я абсолютно беспомощен; но в моем случае это не женщина, то есть не моя девушка, — это мама.

— Твоя мать ведь не одинока, да?

— Она живет с моей тетей, сестрой отца, просто она очень больна. У нее высокое давление и слабое сердце.

— Но с этим иногда тянут долгие годы…

— Но все равно лучше поменьше ее огорчать, Валентин.

— Ничего с ней не станет…

— Представь, какой это стыд, когда твой сын в тюрьме. Да еще из-за чего?

— Не думай об этом. Худшее позади, ведь так? Думаю, она уже смирилась.

— Но она очень по мне скучает. Мы всегда были так близки.

— Постарайся не думать об этом. А если не получается… думай о том, что ей ничто не угрожает, в отличие от той, которую люблю я.

— Ее враг всегда с ней, внутри — слабое сердце.

— Но она ждет тебя, она знает, что ты выйдешь отсюда через восемь лет, к тому же тебя могут освободить досрочно за хорошее поведение. Это дает ей силы ждать тебя, так к этому и относись.

— М-м, ты прав.

— Иначе можно просто сойти с ума.

— Расскажи побольше о своей девушке, если хочешь…

— А что рассказывать? Она совершенно не похожа на помощницу из фильма; даже не знаю, почему я их сравниваю.

— Она симпатичная?

— Да, конечно.

— Почему конечно? Она могла бы быть страшной. Чего ты смеешься, Валентин?

— Ничего. Сам не знаю, чего смеюсь.

— Но что тебя развеселило?

— Не знаю…

— Ну должно же быть что-то… что-то смешное.

— Смеюсь над тобой и над собой.

— Почему?

— Не знаю; мне надо подумать, я не могу этого объяснить.

— Ладно, хватит хихикать.

— Скажу, когда сам пойму.

— Может, я закончу фильм?

— Да уж пожалуйста.

— На чем мы остановились?

— На том, что она в бассейне, ей удается спастись.

— Точно. Так, что же дальше?.. А, потом происходит встреча психиатра и пантеры.

— Можно я тебя прерву?.. Ты не разозлишься?

— А в чем дело?

— Давай лучше продолжим завтра, Молина?

— Уже не так много осталось.

— Извини, я не могу сосредоточиться на фильме.

— Скучно?

— Нет, не скучно. У меня в голове неразбериха, надо немного успокоиться. Наверное, из-за этого я и хохотал — просто истерика.

— Как хочешь.

— Я пока подумаю о своей девушке. Я кое-чего не понимаю и хочу это обдумать. Не знаю, было ли у тебя такое — будто ты вот-вот что-то поймешь, вот-вот развяжешь узел, но если потянешь не за ту ниточку — все, мысль потеряна.

— Ладно, до завтра.

— До завтра.

— Завтра расскажу, чем все закончилось.

— Не представляешь, как обидно.

— Тебе тоже?

— Да, я бы хотел, чтоб фильм длился дольше. А самое худшее, что кончится он плохо, Молина.

— Но тебе нравится?

— Так время летит быстрее, правда?

— Значит, тебе не очень нравится.

— Нет, нравится, и жаль, что скоро конец.

— Не бери в голову, я тебе другой расскажу.

— Правда?

— Конечно, я помню много отличных фильмов.

— Замечательно, тогда начинай вспоминать один из своих любимых, а я пока поразмышляю, договорились?

— Не потеряй ниточку.

— Хорошо.

— Запутаешь нитки — поставлю тебе двойку по домоводству, мисс Валентина.

— Обо мне не беспокойся.

— Все, замолкаю.

— И не называй меня Валентиной, я не женщина.

— А я откуда знаю?

— Извини, Молина, но демонстрировать я тебе ничего не буду.

— Не бойся, просить не стану.

— Спокойной ночи, приятных сновидений.

— Да, тебе тоже.

 

— Я слушаю.

— Как я тебе уже говорил вчера, последнюю часть я не очень хорошо помню. В ту ночь ее муж звонит психиатру и просит его прийти. Тот приходит, и они вместе ждут Ирену, которой нет дома.

— Где ждут?

— В квартире архитектора. Но вот звонит его помощница и просит приехать к ней, а потом вместе с ней — в полицию. Она звонит сразу после той сцены в бассейне. Поэтому архитектор ненадолго оставляет психиатра одного, совсем ненадолго, и вот — пока его нет, приходит Ирена и обнаруживает психиатра у себя дома. Уже, конечно, ночь; комнату освещает лишь настольная лампа. Психиатр, до ее прихода что-то читавший, снимает очки и сверлит ее взглядом. Ирена чувствует странную смесь неприязни и желания, потому что он привлекательный, я тебе уже говорил, сексуальный. И тут случается нечто странное. Она бросается в его объятия, потому что чувствует себя покинутой, никому нет до нее дела, муж оставил ее одну. А психиатр понимает это так, что ее влечет к нему и, если он поцелует ее, а может, и не только поцелует, она сможет избавиться от навязчивых мыслей о женщине-пантере. И он целует ее, Ирена не сопротивляется, они начинают обниматься, но вдруг она… она выскальзывает из его объятий, смотрит на него из-под слегка опущенных век — зеленые глаза горят желанием и ненавистью одновременно. Она бросается в сторону, в другой конец комнаты, где стоит замечательная мебель прошлого века — все эти кресла с бархатной обивкой и столы с вязаными салфетками. Она хочет спрятаться, чтобы свет от настольной лампы не попадал на нее. Она кидается на пол, психиатр пытается защититься — слишком поздно: не видно, что происходит там, в темноте, но она превращается в пантеру, а он хватает кочергу у камина, чтобы защититься, но пантера уже набросилась на него. Он хочет ударить ее этой кочергой, но она уже разодрала ему когтями горло, и вот он распростерт на полу, а из раны хлещет кровь. Пантера рычит, показывая свои белые клыки, снова выпускает когти и рвет ему лицо — щеки и губы, которые она только что целовала. Тем временем архитектор уже приехал к своей помощнице в пансион, и они пытаются дозвониться психиатру, предупредить, что он в опасности, потому что теперь уже совершенно ясно: это не просто воображение Ирены, она действительно женщина-пантера.

— Нет, она просто убийца-психопатка.

— Пусть так, но они слышат только гудки, — трубку никто не берет; психиатр-то лежит мертвый, весь в крови. Затем архитектор, его помощница и полицейские, которых они успели вызвать, медленно поднимаются по лестнице, видят, что дверь в квартиру открыта и там лежит мертвый мужчина. А Ирены нет.

— И что потом?

— Муж знает, где ее искать, она могла пойти только в одно место, и, хотя на дворе полночь, они направляются в зоопарк… а если точнее — к клетке пантеры. О, совсем забыл одну вещь!

— Какую?

— В тот день Ирена ходила в зоопарк снова взглянуть на пантеру, которая так завораживала ее. И пока она была там, пришел смотритель, чтобы накормить животное мясом. Это тот выживший из ума старик, о котором я уже говорил. Ирена была довольно далеко, но все видела. Смотритель пришел с ключами, отпер клетку, отодвинул засов, открыл дверь и побросал внутрь большие куски мяса, потом снова задвинул засов, но забыл ключ в замке. Стоило ему отвернуться, как Ирена подошла и вынула ключ. Но все это было днем, а сейчас ночь, психиатр мертв, архитектор с помощницей и полицейскими направляются в зоопарк — это всего за несколько кварталов от его дома. Но Ирена уже подходит к клетке пантеры. Она двигается как лунатик, в руке у нее ключ. Пантера спит, но, почуяв запах девушки, просыпается. Ирена смотрит на нее через решетку. Потом медленно подходит к двери, вставляет ключ в замок и отпирает его. Тем временем приближаются люди; слышны сирены — полицейские машины сигналят, чтобы им давали дорогу, хотя в это время суток на улицах почти никого нет. Ирена отодвигает засов, открывает дверь и выпускает пантеру. Девушка будто пребывает в другом измерении; у нее очень странное выражение лица, трагичное и одновременно восхищенное, взор затуманен. Пантера одним прыжком оказывается на свободе; на миг она будто зависает в воздухе, а Ирена стоит на ее пути. Через секунду Ирена уже лежит на земле. Подъезжают машины. Пантера бежит по парку, перебегает через дорогу, и в этот момент ее сбивает несущийся на полной скорости автомобиль. Люди вылезают и видят, что пантера мертва. Архитектор подходит к клетке и находит Ирену, лежащую на гравии в том самом месте, где они встретились в первый раз. Ее лицо изуродовано, она мертва. Помощница подходит к архитектору, и они уходят вместе, держась за руки, пытаясь забыть ужасное зрелище, свидетелями которого стали. Всё, конец[2].

— …

— Тебе понравилось?

— Да…

— Очень или не очень?

— Жаль, что фильм закончился.

— Но это было интересно, правда?

— Да, конечно.

— Я рад.

— Я, наверное, спятил.

— В чем дело?

— Жаль, что все закончилось.

— Ну и что, я тебе еще что-нибудь расскажу.

— Нет, дело не в этом. Ты будешь смеяться…

— Ну?

— Мне жаль, что все закончилось, потому что я привязался к персонажам. Фильм закончился, и они будто умерли.

— Значит, Валентин, у тебя тоже есть сердце.

— У всех ведь должно быть это… какая-то слабость, я имею в виду.

— Это вовсе не слабость.

— Странно, как сложно прожить, не привязавшись к чему-нибудь… Как будто мозг должен постоянно вырабатывать привязанность к чему-то…

— Думаешь?

— …как желудок вырабатывает желудочный сок для пищеварения.

— Ты правда так думаешь?

— Да, это как капающий кран. Капли все падают и падают, и с ними ничего не поделаешь.

— Почему?

— Кто знает?.. Они переполняют сосуд под краном и все равно продолжают капать.

— И тебе не хочется думать о своей девушке?

— Но этого не избежать… и мне дорога любая вещь, что напоминает о ней.

— Расскажи, какая она?

— Я бы… отдал все что угодно, лишь бы обнять ее, хотя бы на секунду.

— Этот день не за горами.

— Иногда мне кажется, что этот день так и не настанет.

— Тебе же не пожизненный срок дали.

— С ней может что-нибудь случиться.

— Напиши ей, скажи, чтобы она берегла себя, что она нужна тебе.

— Никогда. Если так думать, то ты в этом мире уже ничего не изменишь.

— А ты собираешься изменить мир?

— Да, ты, конечно, можешь смеяться… Обычно люди смеются, когда им такое говоришь, но это просто необходимо… изменить мир.

— Но ты не можешь вот так просто его изменить, тем более в одиночку.

— В том-то и дело, я не одинок!.. Понимаешь?.. Это правда, и это очень важно!.. В том-то и дело, в эту самую минуту я не одинок! Я с ней и с теми, кто думает так же, как я и она… И я не должен об этом забывать. Это та ниточка, которая иногда выскальзывает у меня из рук, но теперь я ее поймал и не упущу… Я не далеко от своих товарищей, я с ними! В эту самую минуту!.. И не важно, что я не могу их видеть.

— Если тебя это поддерживает — прекрасно!

— Какой же ты идиот!

— Ну и выражения…

— Тогда не раздражай меня… Не говори, будто я какой-то там мечтатель, забивший себе голову невесть чем. Потому что это не так! Я не из тех, что любят сидеть в кафе и разглагольствовать о политике, ясно? И доказательством тому — то, что я сейчас здесь, а не в кафе!

— Прости.

— Ничего.

— Ты начал рассказывать про свою девушку и не закончил.

— Ладно, давай лучше не будем.

— Как хочешь.

— Хотя почему бы и нет. Разговоры о ней не должны меня расстраивать.

— Если они тебя расстраивают, не рассказывай…

— Они меня не расстраивают… Просто лучше я не буду говорить тебе, как ее зовут.

— Я только что вспомнил имя актрисы, которая играла помощницу архитектора.

— И как ее зовут?

— Джейн Рэндольф[3].

— Первый раз слышу.

— Она снималась давно, где-то годах в сороковых. Можем называть твою девушку Джейн Рэндольф.

— Джейн Рэндольф…

— Джейн Рэндольф в фильме “Тайна седьмого тюремного корпуса”.

— Один из инициалов вообще-то совпадает…

— Который?

— Что тебе рассказать о ней?

— Что хочешь. Какая она?

— Ей двадцать четыре года, Молина. На два года младше меня.

— И на тринадцать младше меня.

— Она всегда была революционеркой. Сначала что касается… Ладно, с тобой мне стесняться нечего… что касается сексуальной революции.

— Расскажи мне об этом.

— Она выросла в буржуазной семье, они были не очень богатые, но, знаешь, вполне состоятельные, у них был двухэтажный дом в Кабальито. Но все детство и юность она наблюдала, как родители портят друг другу жизнь. Отец обманывал мать, ну ты понимаешь, что я имею в виду…

— Нет. Что?

— Он изменял ей, ему нужны были отношения на стороне. А мать постоянно поносила его в присутствии дочери, сделала из себя эдакую мученицу. Я не верю в брак или в моногамию, если выражаться точнее.

— Но ведь это замечательно, когда двое любят друг друга всю жизнь.

— Ты бы так хотел?

— Это моя мечта.

— Тогда почему ты любишь мужчин?

— А это здесь при чем?.. Я хотел бы прожить с одним мужчиной всю жизнь.

— Значит, в душе ты обычный буржуазный сеньор, Молина?

— Буржуазная сеньора. Спасибо.

— Но разве ты не понимаешь, что все это сплошной обман? Будь ты женщиной, ты бы этого не захотел.

— Я влюблен в замечательного парня, и все, что мне хочется, — прожить с ним остаток жизни.

— А поскольку это невозможно — раз он парень, ему нужна женщина, — ты вечно будешь жить с этим заблуждением.

— Расскажи еще про свою девушку, мне что-то не хочется разговаривать о себе.

— Ладно, как я говорил, она… как там ее зовут?

— Джейн. Джейн Рэндольф.

— Джейн Рэндольф воспитали как полагается. Уроки фортепьяно, французского, рисования, а после лицея — католический университет.

— Архитектура! Вот почему ты начал сравнивать их.

— Нет, социология. Именно тогда у нее дома начались скандалы. Она хотела поступить в государственный университет, но родители настояли на католическом. Там она познакомилась с каким-то студентом, они влюбились друг в друга, и у них завязался роман. Парень до этого тоже жил с родителями, но ушел из дома, работал по ночам телефонным оператором и снимал небольшую квартирку, где они и проводили время.

— И больше не учились.

— В тот год поначалу они уделяли учебе меньше времени, но потом она снова взялась за ум.

— Но он нет.

— Правильно, потому что он работал. Годом позже Джейн переехала к нему. Сначала ее родители были категорически против, но потом смирились. Они думали, что раз дети так любят друг друга, то скоро поженятся. И этот студент хотел на ней жениться. Но Джейн не хотела повторять ошибок родителей, поэтому не решалась на такой шаг.

— Она делала аборты?

— Да, один. Но это не изменило ее точку зрения, а, наоборот, укрепило. Она ясно поняла, что если родит ребенка, то никогда не повзрослеет по-настоящему, не сможет развиваться дальше как личность. Ее свобода будет ограничена. Она устроилась работать в один журнал, работала ищейкой.

— Ищейкой?

— Ага.

— Неприятное слово.

— В таких желтых изданиях работать легче, чем быть нормальным репортером; большую часть времени эти журналисты, сующие всюду свой нос, проводят на улице и ищут информацию для статей. Довольно быстро она познакомилась с парнем из отдела политики. Он ей очень понравился, к тому же ее отношения со студентом уже зашли в тупик.

— Почему так?

— Они дали друг другу все что могли. Их многое связывало, да, но они были слишком молоды, чтобы остепениться, они сами еще не понимали… что им на самом деле нужно, оба не понимали. И… Джейн предложила студенту сделать их отношения более свободными. Тот согласился, и она стала встречаться с парнем из журнала.

— Но жила все еще со студентом?

— Да, а иногда нет. Пока не переехала насовсем к репортеру.

— А какие у него были убеждения?

— Он был левым.

— И привил ей свои взгляды?

— Нет, ей всегда хотелось каких-то перемен. Слушай, уже довольно поздно, правда?

— Почти два часа ночи.

— Закончим завтра, Молина.

— Мстишь, да?

— Да нет, просто устал.

— А я нет. Спать совсем не хочется.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

 

— Спишь?

— Нет, я же сказал, что не хочется.

— Ко мне тоже сон как-то не идет.

— Ты говорил, что хочешь спать.

— Да, но потом подумал, что как-то нехорошо вышло.

— Что нехорошо вышло?

— Я тебя прервал, и мы так и не закончили разговор.

— Из-за этого можешь не беспокоиться.

— Ты в порядке?

— Ага.

— Тогда почему не спишь?

— Не знаю, Валентин.

— Знаешь, мне правда немного хочется спать, думаю, через пару минут я уже отключусь. Могу предложить тебе хорошее снотворное средство.

— Какое?

— Подумай, какой фильм расскажешь мне дальше.

— Отличная мысль.

— Но что-нибудь стоящее, как про женщину-пантеру. Выбери что-нибудь интересное, Молина.

— А ты, ты расскажешь мне еще про Джейн.

— Посмотрим… Давай так: когда я почувствую, что хочу рассказать тебе что-то, то сам с удовольствием расскажу. Но не проси меня, я сам решу, когда придет время. Договорились?

— Договорились.

— А сейчас думай о фильме.

— Хорошо.

— Спокойной ночи.

— Чао.

 

(Далее см. бумажную версию)

 

 



ї 1993 Herederos de Manuel Puig

ї А. Ильинский. Перевод, 2003

[1] Всего хорошего, до свидания, Спарафучиле (итал. ). (Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, — прим. перев. )

[2] Фильм, рассказанный Молиной, — это картина “Люди-кошки” (“CatPeople”, 1942, США, реж. Жак Турнер).

[3] Джейн Рэндольф (род. 1919) — американская киноактриса.

Версия для печати