***
Новости, словно сухую хвою,
Комментатор слепой рукой
Обрушивает на миллионы голов.
Мне страшно, я уши заткнуть готов.
Восемь часов я слышу радиовой
Агрессивных жестоких слов;
Солнце в зените, как за глухой стеною.

Зеленоватое небо имеет вид
Воды в бассейне при легкой подсветке.
В горле от кофе саднит.
Все на мушке и на заметке.
Подсветка руин и могильных плит.

***
Я по дому крутился юлой:
В моей памяти трупы за место под солнцем сражались,
Не оставляя надежде ни пяди;
За окнами женщины громко ругались, глядя
На “Монопри”[1], закрытый еще зимой.

В тот день наступил столбняк.
Пригород, отданный бандам, лежал мертвецом.
Я чувствовал, как
Пахнет напалмом; мир наливался свинцом.
Новости прекратились часам к шести;
Я чувствовал сердце, стучащее взаперти.
Мир становился как камень.
Я чувствовал смерть: шагами
Она измеряла пустые кварталы, замершие с утра.

В тот день на улице лило как из ведра.

***
Просыпаюсь, и мир на меня обрушивается, как скала,
Забивает мою гортань, как песок.
На лестницу падает солнце; начинаю свой монолог —
Диалог ненависти и зла.

И впрямь, себе говорит Мишель, жизнь должна быть разнообразной,
Должна быть более цельной и более праздной;
И вовсе не обязательно видеть и те, и эти
Обстоятельства в желаемом свете.

Пробивается солнце сквозь тучи на улицы городские,
И в резких его лучах,
В мощных лучах его видно, как немощны судьбы людские.
Приближается полдень и воцаряется страх.

***
Жизнь начинается опять,
Когда с утра стоишь под душем,
А ночь не хочет отступать,
Дыша в затылок равнодушьем.

Ну что ж, начну — начав с нуля,
Ужав себя почти до точки —
Искать, по мусору снуя,
Подобия и оболочки.

Как лужица небытия,
Свет растечется, пропуская
Ту жизнь, где, может быть, и я —
Лишь видимость полупустая.

***

Это было в Альпах, на туристической базе; она
Оказалась грустна и гнусна.
Мы там проводили каникулы — я и сын,
Которому стукнуло десять лет.

Дождь все капал и капал вдоль мокрых стен.
Внизу молодежь затевала любовные игры.
Мне не хотелось жить, я все думал о самом последнем миге,
О том, что нечего больше искать,
О том, что хватит придумывать книги,
И вообще, пора завязать.

Дождь все падал и падал, как занавес после спектакля,
За окнами – сырость и муть.
С чем бороться? Такое чувство, будто просачиваешься, за каплей капля,
Прямо в могилу: здесь пахнет смертью и на сердце — жуть.

Вот и зубы мои так же выпадут, ибо судьба —
Есть судьба, и худшее только еще примеривается, выбирает.
К зеркалу подхожу, пот вытираю со лба.
За окном темнеет, и мир вокруг умирает.

***
В городе, среди стен, которые что ни миг
Расписывает беда,
Я навсегда один; город — это рудник:
Я податлив. Копаю. Порода тверда.

***
Убираю свой карандаш.
Получилась ли фраза?
Карандаш мой, напрасно ты входишь в раж —
Мне куда милее tabularasa.

Поглядеть на меня — вот писатель сидит за столом:
Зрелище малоприятное, говоря между нами.
Непонятно, чего сидеть за столом, если все перевернуто кверху дном,
Нечисть воет, поклацывая зубами.
И ты, карандаш, предашь?

Карандаш, извергающий рвоту
Полуправд, негодяй и шут,
Сам теперь отвечай за эту блевоту:
“Я ищу, где люди живут”.

***

Писать:
Как людей ни зови —
Они в таком далеке!
Себя ублажать
(И опять не забыть о руке).
Запах яблока и чуть-чуть любви.
Уезжать
(Далеко-далеко. Оказаться совсем вдалеке).

Есть то пространство, где всё цельно, всё — весна,
Где и несходство не испортит нам соседства;
Есть то пространство, где покой и тишина, —
Потустороннее: вне и помимо детства.