В стихах Бартоло Каттафи (1922-1979) слышится запах моря. И голос моря - даже в самую тихую погоду. Поэт родился на Сицилии, куда до появления авиации  можно было добраться только по воде: так добирались сюда древние греки, византийцы, арабы, норманны, испанцы, определяя на столетия вперед слагаемые богатейшей культуры - поэзии, музыки, зодчества, изобразительных искусств.

Каттафи - наследник этой культуры. Ею пронизаны его лучшие стихи, и безусловным подтверждением их  высокой пробы могут служить эмоциональная сдержанность, чуждость патетике, равнодушие в зрелости к литературным поветриям, создавшие Каттафи устойчивый авторитет в поэтическом мире, где его чаще сравнивают с известными художниками, чем с собратьями по перу.

Один из своих ранних поэтических циклов Каттафи назвал “Отправление от Гринвича”, и хотя название цикла было навеяно поездками во Францию, в Англию, в Африку, оно может читаться и как метафора: отправление от Гринвичского меридиана - это отправление от самого себя, подразумевающее и возвращение к самому себе, к природе своего “я”. Метафоры Каттафи так же естественны, как явления и предметы, важные для него в повседневной жизни. А повседневная жизнь для него - путешествие среди этих явлений и этих предметов, говоря о которых, он говорил о себе.  И когда  до конца путешествия останутся считанные дни, поэт вправе будет признать, что “сказал уже все, что мог”.

Определенная тайна, которая есть в стихах Каттафи, одета в простые слова, а, как известно, найти, нащупать такие слова для настоящего поэта - самое трудное. На то, как  Каттафи преодолевал эту трудность, обратил внимание поэт Данте Маффия: “…слово становится для Каттафи таким же важным элементом, как воздух, осязаемой мечтой, открывающей бесконечные возможности для песни…”

У новых поколений любителей поэзии свои кумиры. Так было и так будет, всегда и везде.  Но поэты не только уходят, но и возвращаются. С одним из таких поэтов знакомит читателей журнала эта публикация.

 

Ухожу

 

В один прекрасный день я ухожу

сыт по горло устал

оставляю комнаты

лестницу за ступенькой ступеньку

крошки и пепел

все что осталось

в пакетах и свертках

их откроет кто-то другой.

На улице свет

жмется к небу

делает вогнутым небо гладким до жути 

я замыкаюсь за створками век

и натыкаюсь тут же на сверток

на простертую руку

на жалобный голос молящий

не наступи на меня

дай мне руку.