Отель "Palace Beach"

"Комо Эрба, Эрба Комо, сколько раз туда и обратно, 
пешком, на своих двоих, не то что теперь, с такими ногами,
после того как шлепнулась, дура такая, на кухне: бац!
И лучше не делается ничуточки; доктор сказал, надо 
	привыкнуть,
доктору виднее, вот я помаленечку и привыкла; а тогда,
с теми документами в лифчике, скорая на ногу, точно лань.
Если б меня остановили, конец. И меня остановили, но 
	виновата
чертова завистница, которая приходила и ела от пуза,
а потом донесла на меня, потому мой отец был сержантом
и мы не нуждались. И еще я была красивая девушка,
и немцы заигрывали со мной, понятное дело.
Если бы фрицы знали, что там как раз, куда они смотрят,
спрятаны документы, листовки, имена.
Смотреть, но не трогать, говорила я, и они смеялись. Ja, ja.     
Как-то раз, несколько лет назад, я видела одного,
он был начальник у них и допрашивал меня в тюрьме,
и вот приехал на море, я его видела. Он говорит, что вы 
	смотрите на меня,
что это вы так смотрите?
А потом усмотрю, что много лет назад вы меня арестовали,
говорю. Потому что немцев тут и сейчас хватает,
едут в отпуск. И наших фашистов тоже. Неужто не знали?
А чего это вы все время ходите с книгой и пишете на 
	листочках?
Сочиняете стихи?" 

    Гротеск № 3 

                         Турин - Франкфурт*

Обломки. Девятый вал?
А что? Похоже на это.
Плавает круглый стол.
Рюмки после фуршета.

Книги вблизи и вдали,
вдохновений разводы.
Шлепанцы, пьяные корабли, 
метафоры, переводы.

Клей аллегорий размок,
и от таких аллегорий
рыб и моллюсков мор
косит. Мертвое море.

Глубокомысленный спор
ведут журналисты и критики.
Свидетели катастрофы -
зеваки, туристы, политики.

      Тем, что придут 

Судя по ходу времени, все более скорому,
если вы и посмотрите в нашу сторону,
с высоты ваших светлых времен, это будет похоже на то,
как смотрят вниз на дорогу, не помня, что шли по ней:
вы нас не увидите за пеленой тумана.
Но мы были здесь, охраняли голос.
Не каждый день и не каждый час, 
иногда, лишь когда удавалось
или казалось возможным
собраться с силами.
Мы выходили за дверь
безотчетным зудом влекомы,
оставляли свои хоромы
и снова пускались в путь - все равно куда.


         Летние заметки 

Светляки? Кто их так называл? Это зеленожопка
светилась в июньских кустах.
Можно было взять ее в руку,
подержать, неподвижную, на ладони, 
издающую свет. А трава? Что сказать
о первой траве? О ручье?
О воде невидимке, журчащей неподалеку?
Долины дышат покоем
среди гор, травяной ковер.
Названья животных: лиса, куница.
И рожь не забыть, когда ветер
чуть колышет, зыбит ее, и над рожью
шелест ночной пролетает, дальний призыв
домов, где уснули дети.
Да, и рожь, и вода, и редкие огни - узелок на память. 


      Мерцание 

		I
В этой отчаянной зимней пустыне,

когда земля извивается в корчах
и к закату близится то, что иной именует веком, 
а иной, с беспричинной гордостью, тысячелетьем,

и господин Swatch предлагает новинку -
всемирное революционное время,
членящее день на тысячи равных для всех единиц, 

в результате чего все наконец окажутся в рамках
пунктуальности, в сети, в мешке, в узде, 
в беде, благополучно лишенные времени или прошлого,

тщетно тяготеющие к виртуальному
глобальному будущему,  этому призраку,
благодаря которому бремя настоящего станет легче,

в этой отчаянной зимней пустыне

моя тугоухая девяностодевятилетняя бабушка 
Идельма Форменти Буссолини, 
обманув бдительное око, оказалась на балконе

и оттуда смотрит и комментирует.

		II
Впереди
на фоне неба она обнаруживает кварталы,
окна и женщин в них, ей неведомы их имена,

огорчения, радости; движенье 
недоступных ее пониманию сверхскоростных поездов,
магнитные карточки не толще облатки,

тарелки антенн, кабели в пестрой обмотке; и выше,
на экране перистых облаков, среди шлейфов
аэробусов и спутников,

может статься, ей видятся черно-белые кадры
ее, не чужого, века: дроги с гробами
на улицах Лугано - ее Лугано,

отец, знавший толк в хорошем вине и сыре,
скупость богатых, часы с пружиной
в разобранном и собранном виде, запах земли и куры;

Радамес, Риголетто, температура под сорок,
тиф, две войны, дядя Лампо,
Бергамо, трансатлантические пароходы и грыжа,

кафе под луной, границы, паника, беженцы
и вереница лиц,
теперь уж забытых и безымянных.

		III
Ей не по себе одной на балконе; она не читала
Эзру Паунда, а если б читала, вообразила 
себя Эзрой Паундом, смотрящим сверху на Пизу,

но это всего лишь она,
осколок прошлого, ящерка,
слишком старая, чтобы скользить по стене.

И она несет несуразицу.
Пугает соседей.
Кричит в пустоту.