Rambler's Top100
Опубликовано в журнале:
«Иностранная литература» 2002, №8
Форуг Фаррохзад
Стихи из книги «Новое рождение»
Перевод с фарси и вступление Виктора Полещука

Форуг Фаррохзад прожила всего тридцать два года (1935 – 1967). Но прожила их на одном дыхании, так, как под силу только необыкновенно одаренной личности. В переводе на понятийный язык имя “Форуг” означает “блистательная”, и она вполне оправдывает его. За двенадцать лет творческой жизни Ф. Фаррохзад стала одним из самых читаемых и любимых поэтов Ирана.

Первые три книги Фаррохзад — “Пленница” (1955), “Стена” (1956), “Бунт” (1958) – сопровождались скандалами: она подвергалась злобным нападкам со стороны клерикальных кругов и других “блюстителей нравственности, в Иране многие ее считали “аморальной”, “падшей” женщиной. А в 1963 году после выхода книги “Новое рождение” пришло международное признание. Ее стихи были переведены на несколько европейских языков. По решению ЮНЕСКО — еще при жизни Ф. Фаррохзад — о ней был снят документальный фильм.

Фаррохзад успела проявить себя и на кинематографическом поприще: ее короткометражный фильм “В доме темно” получил первую премию на фестивале в Эберхаузене. Киноопыты Фаррохзад высоко ценил Бернардо Бертолуччи. Кроме того, она прекрасно рисовала, переводила, знала немецкий, французский, итальянский и английский языки.

Последний фильм, который Фаррохзад сняла, был о прокаженных. Из лепрозория она взяла на воспитание мальчика; собственного сына у нее отняли после развода, когда ей было двадцать.

“Новое рождение” — книга, где в кровавой схватке сошлись любовь и смерть. Восторженная упоенность жизнью, вызывающая эротика, бьющая ключом эмоциональность лирической героини так и не находят ответного отклика, и тогда начинает звучать гул отчаяния. В суфийской поэзии “друг”, “возлюбленный” — то же Божество, слияние с которым равносильно озарению, ведь любовь имеет не только телесно-ощутимое, но трансцендентное выражение. Любовная катастрофа становится катастрофой всего мира, как внутреннего, так и внешнего, “Новое рождение” — это не только песнь страсти, но и пляска смерти.

Ф. Фаррохзад как-то призналась сестре Пуран: “Знаешь, я думaю, настоящий мастер умирает на вершине молодости и таланта. Лучшая смерть — такая смерть. Я всегда молила Бога, чтобы без страданий покинуть этот мир... И в смерти, как и в жизни, есть свое совершенство природы”.

Форуг Фаррохзад погибла в автомобильной катастрофе. Это было похоже на самоубийство.

На ее похороны вышел весь Тегеран.

 


ЗЕЛЕНЫЙ КОШМАР

Целый день, целый день я плакала, глядя в зеркало.
Весна хлынула в мои окна
зеленым кошмаром деревьев,
и тело уже не умещается в коконе одиночества,
и пожухла моя бумажная корона
в этой поверженной стране
без солнца.

Я не могу, я больше уже не могу.
Эта разноголосица улицы, щебет птиц,
и глухие удары тряпичного мяча,
и возгласы ребятишек,
и танец воздушных шаров,
которые, как мыльные пузыри, взвиваются на нитках вверх,
и ветер, и ветер, ходящий ходуном,
как расплавленная магма страсти...
Будто осажденная крепость,
уже безнадежно
обороняется моя вера,
и взывает из старых трещин сердца
честь.

Целый день, целый день смотрела я
в глаза моей жизни,
и они, устрашась этой стойкости,
словно лгунишки,
находили убежище
под ресницами.

Где мой приют?
Неужели все дороги,
как бы ни петляли они,
все равно приводят
в пропасть?

Грош вам цена - вам, словечки наивной лжи!
И тебе - воздержание плоти!
Но если я розу вложу в свои косы,
обрету ли я среди всех бумажных корон
ту высоту, где не будет фальши?

Почему меня заполонил дух пустыни
и магия месяца отдалила меня от верований стаи?
Почему мое сердце не заполнено
и нет во всем мире мне половины?
Почему я стою как вкопанная, хотя чувствую,
что земля уплывает из-под ног?
Почему, почему ожиданья опустошенного тела
не исполнятся огнем любви?

Где мой приют?
Приютите меня - вы, беспокойные светильники!
Вы, дома в утреннем мареве,
когда ароматный дым очага
окутывает солнце над крышами!
Приютите меня - вы, безыскусные женщины!
У вас даже пальчики шевелятся
в согласии с тельцем
благоденствующего зародыша,
а в разрезе рубашки всегда
запах свежего молока.

Где мой приют?
Приютите меня - вы, пылающие очаги, вы, подковы удачи,
вы, перезвоны посуды в оживленной кухне,
вы, завораживающие аккорды швейной машинки,
вы, ежедневные междоусобицы веника и пола,
приютите меня - вы, объятья жаркой любви,
после которой на ложе остаются
капли крови и млечной росы!

Целый день, целый день,
словно утопленницу,
несет меня к огромной туманной скале,
к глубоким морским пещерам,
к внимательным безмолвным рыбам,
и мой позвоночник
натягивается, как тетива, от предощущения смерти.

Я не могу, я больше уже не могу
и пускаюсь в дорогу,
и мое отчаяние только усугубляется моей стойкостью.
И эта весна, и этот зеленый кошмар,
которые хлынули в мое окно,
как бы говорят мне:
"Знай, ты уже никогда не выплывешь,
ты -
утонула".


Оплакивание сада

Никому нет дела до цветов, 
никому нет дела до рыбок,
никто не хочет поверить в то,
что сад погибает.
Что сердце сада давно иссохло от солнечного жара,
что разум сада давно угас
и не помнит свежести,
что помыслы сада -
о чем-то далеком и непонятном.

Жить в нашем доме тоскливо,
жить в нашем доме
в ожидании хоть какой-нибудь тучи и дождя -
скучно.

Отец говорит:
"Мне все надоело!
Довольно с меня!
Я уже отошел от дел".
И читает с утра до вечера в своей комнате
либо исторические хроники,
либо "Шахнаме".
Отец говорит:
"Будьте прокляты все эти рыбы и птицы!
Какое мне дело,
умрет этот сад или нет,
если завтра я сам умру!
Пенсии мне вполне хватает".

Мама - ее всю жизнь
преследуют призраки ада -
расстилает молитвенный коврик, 
подозревает во всем
греховные помыслы
и думает, что трава желтеет
из-за нечистой силы. 
Мама днями и ночами твердит молитвы,
и дует  на цветы, 
и дует на рыбок, 
и дует на саму себя, 
и все ожидает спасения свыше.

Брат говорит про наш сад: могила.
Он и не собирается забивать себе голову мятой травой
и вонючей рыбой,
которая разлагается в протухшей воде
и уменьшается
в численности.

Брат - он большой философ:
для брата исцелить этот сад
значит его уничтожить,
и поэтому он пьянствует,
и стучит кулаками о стены и двери,
и пытается быть
печальным и скорбным,
и несет свою тоску -
как паспорт, календарь, носовой платок или авторучку -
на улицу и базар,
и все же тоска его
не безмерна,
ибо каждый вечер она растворяется
в чаду кабака.

Но моя сестра - она так любит цветы! 
И какое у нее доверчивое сердце! 
Она и семейство рыбок
кормила когда-то,
она и душу отводила у цветов,
если получала нагоняи от мамы. 
Теперь дом ее на другом краю города.
Дом, где весь интерьер - искусственный,
где плавают красные рыбки - искусственные,
где супружеское ложе - искусственное,
где под ветками яблони - искусственной -
она поет песни - искусственные,
а детей плодит - настоящих.
И всякий раз, когда сестра приходит, чтобы свидеться с нами,
она, выпачкав в саду подол,
непременно почистит его одеколоном.
И всякий раз, когда сестра приходит, чтобы свидеться с нами, 
она беременна.

Жить в нашем доме тоскливо, 
жить в нашем доме тоскливо. 

Весь день
за этими стенами раздаются выстрелы 
и взрывы снарядов.
Наши соседи не разводят в садах цветы,
они держат там пулеметы и мины;
наши соседи устраивают в облицованных бассейнах
пороховые склады
и укрывают их брезентом.
И дети с нашей улицы
набивают школьные сумки
не учебниками, а гранатами. 

Голова идет кругом от жизни в нашем доме.

Мне страшно в этом бездушном времени.
Мне страшно из-за бессмыслицы всех этих игр 
и дурного воплощения многих затей. 
Я одинока, как тот ученик, 
который помешался на геометрии. 
И я думаю о нашем ветхом саде, 
и думаю,
и думаю,
и думаю...
И сердце сада давно иссохло от солнечного жара,
и разум сада давно угас 
и не помнит свежести...