Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2002, 8

Vade mecum

Gustaw Herling-Grudzinski. Najkrotszy przewodnik po sobie samym.

Krakow, Wydawnictwo Literackie, 2000.

Густав Херлинг-Грудзинский. Кратчайший путеводитель по самому себе. Краков, 2000.

 

Быть может потому, что автобиография, по словам польского ученого М.Залеского, "однажды начатая, всегда остается лишь одной из незавершенных версий жизни, требующих пересмотра и дополнений", ее автор нередко испытывает потребность в подчинении такого рода повествования – хаотического по своей психологической природе – неким жестким формальным критериям. Достаточно плодотворным, например, оказалось здесь "алфавитное решение": в 90-е годы за "Азбукой Киселя" (1990) Ст.Киселевского – наследницей "Алфавита воспоминаний" (1975) А.Слонимского – последовали сразу два "алфавита" Ч.Милоша (“Азбука Милоша”, 1997 и “Другая азбука”, 1998). Вспоминается и пример из русской прозы – “Телефонная книжка” (изд. 1997) Е.Шварца. Однако "автопутеводителей" литература, кажется, еще не имела…

В контексте творчества самого Густава Херлинга-Грудзинского "Кратчайший путеводитель по себе самому" – книга одновременно и нетипичная, и необыкновенно органичная.

Нетипичная, поскольку – несмотря на автобиографичность большинства произведений Грудзинского, порой даже подчеркнутую (в первую очередь публиковавшегося с 1971 г. до самой смерти “Дневника, написанного ночью”), писатель на самом деле был достаточно сдержан в разговорах "о самом себе".

Основой "Кратчайшего путеводителя" послужили беседы писателя с польским литературоведом Вл.Болецким для телевидения. Напомним, что в польской прозе существует большая традиция жанра "интервью-реки" (термин, возникший по аналогии с "романом-рекой") с писателем. Именно такие обширные повествования – порой на грани художественного и документального – были в 70-80-е гг. бестселлерами "самиздата", а порой получали и мировую известность (беседы с В.Гомбровичем, А.Ватом, Т.Конвицким, Ст.Лемом, Ч.Милошем и др.). "Романность" подобных интервью заключалась в том, что они стремились к возможно более полному охвату некоего ряда проблем, принимая форму свободной беседы, саги, более или менее упорядоченного потока воспоминаний.

Однако у "Кратчайшего путеводителя…" задача другая. Это и в самом деле именно "частный вадемекум", своеобразная "шпаргалка" или конспект, достаточно тем не менее подробный, чтобы разглядеть сквозь него и благодаря ему отчетливо вырисовывающийся облик писателя. Книга начинается главой "Детство" и заканчивается "Верой". А между ними “располагается” судьба: со множеством встреч ("Учителя", "Дружбы", "Семья"), прочитанных книг ("Юношеское чтение", "Писатели"), драматических и трагических событий, неожиданных поворотов. Львов, захваченный СССР, арест весной 1940, лагерь – в главе "Города"; армия Андерса – в "Ближнем Востоке"; участие в битве Монте-Кассино, орден Виртути Милитари – в "Битве", "Страхе-мужестве-воображении", "Отчаянии и мужестве"; эмиграция, тесное сотрудничество и дружба с создателем знаменитой парижской "Культуры" Ежи Гедройцем – в "Журналах" и т.п.

Подобно тому, как в художественной прозе Грудзинского до самого финала произведения присутствует “интерес продолжения”, а прочтение оставляет привкус "недоразгаданности", на незамкнутости и открытости смысла построена и эта книга. Порой Грудзинский сам дает "ссылку" на то или иное свое произведение, порой аллюзии напрашиваются сами. Так, главка "Любовь" через размышления о Стендале отсылает к "Венецианскому портрету", а "Смертная казнь" – к "Тетради Уильяма Моулдинга, пенсионера", повествующей об убийстве бывшего английского “штатного” палача и реконструирующей его психологию. "Вера" напоминает о "Мертвом Христе", "Глубокой тени", "Пожаре в Сикстинской капелле", “Юбилейном году” и другим новеллам, связанным с проблемой веры и равнодушия, потребности в абсолюте и массовом ритуале. Главки "Справедливость" и "Право" возвращают читателя к "Арке Правосудия", воскрешающей полузабытую легенду об "акте идеального правосудия" и заканчивающейся вопросом: "Не есть ли стремление человека к справедливости сильнее, чем стремление к свободе, равенству и братству?" Мысли из раздела "Зло" Грудзинский развивал в "Блаженной, святой", "Венецианском портрете" и многих других рассказах, так что за этим чистым, добрым и честным писателем закрепилась двусмысленная репутация "писателя зла". Но ведь, "и в самом деле, это главная тема многих моих произведений", – признает автор. Глава "Надежда", в которой Грудзинский обращается к идее о том, что надежда может быть проклятием, независимо друг от друга высказанной В.Шаламовым и Т.Боровским, автором знаменитых освенцимских рассказов, заставляет вспомнить и "Печать. Последний колымский рассказ…. ", героем которого является умирающий Шаламов, и одновременно "Полную амнезию" или "Глубокую тень" с их размышлениями о природе отчаяния, бунта и надежды. Фрагмент, посвященный феномену самоубийства неразрывно связан с "Кладбищем на Юге" – писательским “расследованием” таинственной истории трех могил – и "Прахом", повествующим о трагическом фатуме, разрушающем целую семью.

Это лишь малая часть подобных переплетений, представляющих собой самостоятельный и чрезвычайно увлекательный сюжет. Они гораздо более многочисленны, сложны и разнообразны – в сущности, из них и состоит ткань книги.

Рассказы Грудзинского польская критика определяет как “метафизические детективы”: это почти всегда попытка повествователя-писателя “расследовать”, понять и “накрыть” словом событие, полускрытое временем, легендой, историей. Нечто подобное происходит и в данном случае, только "расследуемым" материалом для писателя теперь оказывается уже собственная судьба. И как в новеллистике Грудзинского истории героев переплетаются с путевыми заметками, рефлексиями о писательском сознании и его возможностях, – так и здесь биографические воспоминания неразрывно связаны с размышлениями об универсальных ценностях – дружбе, мудрости, справедливости или вере. Развивается и основной "детективный" сюжет художественной прозы Грудзинского – сама возможность – или невозможность – перевести в слово человеческий опыт.

В "Кратчайшем путеводителе…", как и в новеллистике Грудзинского, одним из центральных – в том числе с точки зрения формы – мотивов является своего рода "роман" писателя с пространством. Подобно тому, как в прозу писателя “вмонтированы” блестящие, буквально завораживающие пейзажные зарисовки (в первую очередь итальянские), эта книга пронизана отсылками к ним и постоянным ощущением того, что именно пространство (для писателя неизбежно стремящееся воплотиться в слово) в конечном счете оказывается выражением человеческого самоощущения и эмоционального опыта.

К моменту создания этой книги писатель провел в Италии более сорока лет. Процесс окончательного врастания в эту страну – возвращения в нее навсегда после нескольких лет, проведенных в Лондоне и Мюнхене – был долгим и чрезвычайно сложным. "Я быстро убедился, что это город закрытый, в котором мне не было места. В первые годы я чувствовал себя в Неаполе очень плохо. В то время интеллектуальную жизнь все еще определяли итальянские коммунисты, не дававшие таким, как я, права голоса. /…/ Якобы я рассказывал какие-то небылицы о коммунизме в СССР". Как известно, одна из коммунистических итальянских газет даже требовала выдворения Грудзинського из страны. До 1989 г. писатель, по сути, жил в Италии в изоляции, и лишь потом Неаполь, по его собственному выражению, им "заинтересовался". В то же время сам он "с первых мгновений был заворожен Неаполем-городом", словно бы "физически прильнул к этому месту".

Самым счастливым для Грудзинского городом остается Рим. "Рим меня завораживал – меня охватывало необычайное, почти эйфорическое ощущение свободы. После лет, проведенных в лагере и в армии, удивительно было так шататься по улицам, купаться в Тибре (тогда это еще было возможно!), сидеть в кафе, болтать с людьми…Я ходил по галереям, бродил по музеям, восхищался архитектурой. Благодаря Кристине, устроившей себе в нашей мансарде на берегу Тибра мастерскую, я начал учиться понимать живопись. Моей любви к Кристине сопутствовала едва родившаяся любовь к искусству. Мы много ездили по Италии - в Венецию, во Флоренцию и так далее. Рим – это была Кристина, живопись, архитектура, ощущение свободы и Литературный Институт, основанный Гедройцем".

В прозе Грудзинского счастливое и органичное приятие Италии нередко противопоставлено горькому лондонскому опыту. И слова из "Путеводителя" "Лондон красивый город, но пребывание в нем я вспоминаю как кошмар" тут же воскрешают в памяти читателя "Тетрадь Уильяма Моулдинга, пенсионера": "…я помню, что Лондон оттолкнул меня сразу, как только я здесь поселился – а тогда ведь я был свободен от какого бы то ни было связанного с этим городом опыта, моя лондонская жизнь еще была белой страницей. /…/ “Этот город последует за мной”, – говорил Кавафис об Александрии. Нечто подобное я мог сказать о нескольких городах моей жизни – больших и маленьких. Не о Лондоне. Этот город, тяжелый и болезненно разросшийся, никогда не последует за мной". "Лондонский колодец" появляется и в "Венецианском портрете", и в некоторых других новеллах.

Итак, для читателя Грудзинского это поистине удивительная возможность еще раз, вместе с ним пережить и словно бы пропустить через себя – с помощью аллюзий и отсылок к художественной и документальной прозе, из которых, по сути, и состоит "Путеводитель" – особенности мышления, опыта, повествования этого замечательного польского прозаика ХХ столетия.

Поэтому вряд ли можно назвать эту книгу точнее, чем “путеводитель” – то есть VADE MECUM .

Ирина Адельгейм

Версия для печати