О беге времени на его краю

Борис Дубин

В творчестве - невыносимый кунктатор, в редком общении с другими - ревнивый, невротический говорун, в повседневном одиночестве - вечный голодарь и книгожор каких мало, Чоран зачитывался в основном историками и мистиками. Странно, но и в мистике, и в истории он искал одно - свободу от времени, от своего времени, от времени как такового. Переживанием временности этот "наполовину гностик, наполовину буддист" (так он себя аттестовал) глубже всего и мучился каждый день, причем еще с детской поры, когда реальность однажды вдруг улетучилась у него, пятилетнего, прямо на глазах. Так что проклятое сознание времени он всю жизнь приравнивал к грехопадению (одна из его книг, шестьдесят четвертого года, так и называлась "Грехопадение времени"), а метания собственной мысли помещал "между Утопией и Апокалипсисом".
Детство помянуто здесь неслучайно. Первые годы почти растительного существования в восточноевропейском захолустье, в глухой трансильванской деревушке Решинари и безлюдных горах вокруг, навсегда остались для Чорана воплощенным раем ("Я одной ногой в раю, как другие - в гробу", - признавался он в пятидесятые годы в "Записных книжках"). И кстати, там осталась не просто его блаженная и неповторимая, как у каждого, начальная пора - там осталась целая страна, лоскутная Австро-Венгрия, доживающая и уже пораженная гибелью империя, многонациональная и многоязыкая Атлантида, которая, точно так же на глазах, через несколько лет исчезла (с карт, но не из умов). Мало того: именно провинциала Чорана, человека окраины и крайности, уроженка Нового Света Сьюзен Сонтаг, и совершенно справедливо, называет "одним из последних печальников по всей уходящей Европе - европейскому страданию, европейской интеллектуальной отваге, европейской энергии, европейской усложненности". Граница, ставшая средоточием, обрыв как центр мира - такова метафора и проблема всей чорановской судьбы ("случай-предел" называл такие судьбы Морис Бланшо).
Отсюда, из этого отправного жизненного пункта, главного мысленного узла - всегдашнее и изматывающее стремление Чорана "быть несовременным как камень". Но отсюда же его самозабвенная любовь к биографиям ("Как у всякого, кто не "живет"", - самокритично замечал он). Такими неразрешимыми противоречиями подрывалось изнутри и его понимание Истории; вот еще несколько строк из тех же "Записных книжек" (теперь за 1968 год): "Прочел об одном поэте прошлого века такие слова: Возмущенный уродством истории, но обезоруженный интересом к ее механике... В точности мой случай". Однако таков же и сам его невозможный, бешено-бесстрастный, саморазрушительный способ думать и писать. В литературе Чоран, начинавший в тридцатые с позднесимволистской лирической экзальтации (когда переводил на румынский стихи Малларме), в зрелые годы превыше всего ставил "сухую, как скелет, прозу, сведенную судорогой" (в "стилистах" он числится явно по недоразумению). Американский писатель Уильям Гасс сравнивал каждую чорановскую фразу с философскими парадоксами-головоломками Зенона Элейского, в основе которых, напомню, невозможность движения, существования, мысли. А вот как характеризует парализующую силу чорановского письма Сонтаг: "Афористический стиль для Чорана - принцип не столько реальности, сколько познания: любая хоть чего-нибудь стоящая мысль обречена тут же потерпеть поражение от другой, которую сама втайне породила... Обычное чорановское эссе можно описать в нескольких словах: это свод тем для размышления одновременно с подрывом любой приверженности к изложенным мыслям, не говоря уж о "действии" на их основе. Вырабатывая сложнейшие интеллектуальные формулировки для одного интеллектуального тупика за другим, Чоран создает замкнутый мир - мир трудного, главный предмет своей лирики". "Трудность" здесь - как всегда в настоящей лирике и в лирической мысли XIX-XX веков, мысли Новалиса, Кьеркегора, Ницше, Рильке, Кафки и других предшественников Чорана - это градус неотступности тех вопросов, над разрешением которых гипнотически, безысходно бьется неутолимый разум. Автор в подобных случаях не пишет о сложности, он пишет саму сложность, и пишет при этом сложностью - "огнем по огню", сказали бы любимые чорановские мистики-каббалисты.