Чеслав Милош

Город без имени

Фрагменты поэмы

Перевод с польского С. Морейно

От редакции

“Никогда от тебя, мой город я, не мог уехать”, — признался в 1963 году Чеслав Милош в стихотворении “Никогда от тебя, мой город”. А в своей речи при вручении ему Нобелевской премии сказал: “...я польский, а не литовский поэт, но пейзажи, а может быть, и духи Литвы никогда меня не покидали”.

Мы предлагаем вниманию читателей фрагменты поэмы Чеслава Милоша “Город без имени” — об “особом”, по его же словам, городе — Вильно, Вильне, Вильнюсе.

        1

Ну кто почтит безымянный город,
когда иных уж нет, а те ищут алмазы
или торгуют порохом в дальних краях?

Чей горн в пеленах из бересты
призовет с Понарских высот
память об отсутствующих братьях зеленой ложи?

Ах, как было тихо той весной, за мачтой становища,
когда в пустыне под червленым щитом желтых скал
меж кустов услышал жужжание диких пчел.

Вторили потоку голоса плотогонов,
мужчина в бейсболке и женщина в платке
в четыре руки направляли рулевое весло.

В библиотеке под башней с зодиакальным сводом
правдолюбец длинными пальцами доил табакерку,
радуясь неверной звезде Меттерниха.

И, тычась слепым кутенком в изломы трактов,
шли еврейские дрожки, а тетерев токовал,
устроившись на каске кирасира Великой армии.

        4

А уж книг-то написали мы без счету.
А уж верст-то намотали до черта.
Девок-то сколько оттягали.
А уж нету ни нас, ни Хали.

        5

Доброту и терпенье
почитаем и ценим —
на хрена?

Смолкнут танго и вальсы,

скукожатся пальцы —

пей до дна!

Музыканты при гаммах,
офицеры при дамах —
в ямах.

Шпаги, крестики, четки,
дуэли, пощечины...
Речи.

Спите, жаркие груди,
сон сладким будет,
вечным.

        6

Солнце село над ложей опального воеводы,
И закатный луч играет на масле портретов.
Там к соснам ластится Нярис, темный мед проносит Жеймяна,
Меречанка уснула на ягодах близ Жегари.
А уж узорчатые свечи лакеи зажгли
И на окна опустили решетки, захлопнули ставни.
Стягивая перчатки, решил было, что пришел первым,
Вижу, нет, все глаза на меня уставлены.

        7

Малость подрастратил жалость,
Слава чуть подрастерялась,
Что осталось?

И несли меня на гребень
Грифы и драконы в небе,
Случай или жребий.

Становясь самим собою,
Напиваясь сам с собою,
Брал себя я с бою.

Из печенки, селезенки,
Барабанной перепонки
Чья избенка?

Ведь моя, а я в ней лишний,
Враг под собственною крышей,
Был, весь вышел.

Мой родник давно под снегом,
Дар да будет оберегом
Мне над этим брегом.

         9

О вселенский свет, что постоянно изменчив.
И я стремлюсь к свету, вероятно, лишь к свету.
Высокий ты и чистый, да не по мне.
Зарозовеют, стало быть, облака, и вспомнится низкое солнце
меж берез и сосен, покрытых хрупким наростом,
поздней осенью, под ясенем, когда последний рыжик
догнивает в бору и гончие ловят эхо,
галки же вьются над державной главой костела.

        10

Несказанно, невыразимо.
Как же?
Жизнь коротка,
а годы летят,
да и когда все было — той или этой осенью?
Аксамитовые рукава камеристок,
гляделки сквозь прутья перил,
хиханьки-хаханьки,
однако у резного крыльца бренчат сани,
и входят усачи в малахаях.
Человечность женственности,
локонов и раздвиганья ног,
отроческих соплей, млечная накипь,
вонь, мерзлые ошметки навоза.
И век,
зачатый в полночь с селедочным запахом,
вековать — не в шашки играть,
не ногами дрыгать.

Тут и палисады
тут и овцы суягные
тут и коровы отельные да яловые

тут и кони, порченные разрыв-травой.

        11

Не Страшный суд, но ярмарка на реке.
Бирюльки-свистульки, лакричные сердечки.
Находились-навозились в талом снегу,
покупая печатные пряники.

Ворожея кричит: “А кому удачи”,
И чертик плывет в ладошки кузине.
Да иной в сторонке вот-вот заплачет
От жалости к Оттону и к Мелюзине .

        12

Неужели мне одному оставлен сей город доверчиво-чистый как свадебное ожерелье забытого племени?

Словно две полудюжины алых и синих зерен снизанных вместе посередь медной пустоши семь веков назад.

Где растертая в ступке охра до сей поры готова лечь на лоб и на щеку абы кому.

Чему обязан, какому сокровенному злу, какой милости я этой жертвой?

Стоит передо мной как мышь перед травой, все домы и дымы на месте, все отголоски, если перейду разделяющие нас реки.

Разве зов Анны с Доротой достиг трехсотой мили Аризоны, ибо я последний, помнящий их живыми?

И дрожат над Зверинцем две пичуги, две жемайтские дворяночки, тряся в ночи пучками поредевших волос.

Здесь нету “раньше” и “позже”, времена года и дня случаются одновременно.

На рассвете длинными вереницами тянутся золотарики, а мытари на заставах в кожаные сумки сбирают мзду.

Дальше и дальше от пристани гребец, что будет сбит под туманными островами .

У Петра и Павла ангелы смежают плотные веки, покуда монашек одолевают скоромные мысли.

С усами и в парике сидит на кассе пани Шмат Сала, шпыняя дюжину своих продавщиц.

А вся Немецкая улица подняла голубые флаги своих товаров, готовая на смерть и взятие Иерусалима.

Черные княжьи воды бьют в подземелья базилики под Казимировой усыпальницей дубовыми головнями пожарищ.

С молитвенником и корзинкой Варвара-плакальщица идет на Бокшто к дому Румеров после службы у Святого Николы.

И все затмевает сверканье снега с Таураса, что равнодушен к теплу недолговечного человека.

От большого ли ума еще раз сворачиваю на Арсенальскую полюбоваться бессмысленным концом света?

Сквозь кулисы ароматного шелка, первую, третью, десятую, проникал беспрепятственно с верой в последнюю дверь.

Лишь изгиб губ, и яблоко, и цветок, пришпиленный к платью, оказались наградой и наученьем.

Ни зла ни нежна, ни уродлива ни прекрасна, девственная земля продолжала быть ради желанья и боли.

Что мне в этом наследстве, когда при блеске бивачных огней не уменьшалась, а множилась моя горечь.

Когда не в силах избыть свою и их жизни, связуя в гармонию давний плач.

В лавке букиниста лежу, оставленный навсегда делить имя и имя.

Еле видна башня замка над курганом листвы, и едва слышна музыка, реквием Моцарта, что ли.

В недвижном свете шевеление губ, рад, кажется, что не выходит долгожданное слово.