Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 2000, 11

Стихи

Перевод К. Медведева




Лоренс Даррелл

Стихи

Перевод К. Медведева

Смуглый грек

По широким тенистым улицам,
По ступеням белого мрамора,
Где тихие люди в легких одеждах
Спешат предаться очарованью музыки,
В глубине, меж бледными тенями домов
И белым узором Лунного Света

Меж колонн, Сквозь мерцающую роспись тумана Через великий Собор Проскользнуло гибкое божество, высокий молодой грек, Смуглокожий, юркий, Со смоляным блеском в волосах, С огромными блистающими глазами, Подернутыми дымкой непрошеного любопытства.

Цикада

Прозрачное надкрылье мертвой цикады,
Глаза открыты, как у мертвого японца,
Нет пористых частей, подвластных тлень, —
Лишь сколок чешуйчатой слюдяной оболочки.
Из этого тельца можно было бы сделать крошечную скрипку,
Фонарь для эльфа, камень для броши
И носить этот прозрачный взор полуночи

при искусственном свете — Оправленный золотом или другим аллегоричным металлом,
Постигающий тайнопись мертвого вина, что вот-вот прольется.

Эхо

Помнишь ли, о, так давно это было,
Как брели мы в сумерках по краям облаков
Тропинкой к звездам и нашли
Пещеру...
Пещеру серебряных отголосков,
И когда я замер, затаив дыхание, и произнес твое имя,
Его принесло обратно мельчайшей рябью
Исступленных текучих переливов.
Не забыла ли, как ты сказала смешливо,
Взяв меня за руку: “Если я стану нужна тебе
Однажды в смутном будущем, когда унылое время
Не будет давать ни пышных плодов, ни богатого урожая,
Или если в бедном своем одиночестве
Ты захочешь, чтоб я тебя утешила,
Приди в сумерках на это безлюдное приволье,
На эти дремотные голубые просторы неба,

И произнеси мое имя — Я услышу”. “И ответишь мне,” — сказал я со смехом.

Конон в ссылке

От автора

Конон — вымышленный греческий философ, дважды посещавший меня во сне, — с ним я себя порой отождествляю. Это одна из моих личин, а другая — это Мелисса. Я хочу, чтоб вся моя поэтическая деятельность явила подобие гобелена, на котором вытканы люди — иногда реальные, иногда вымышленные. Конон реален.

I

Три женщины засыпали с моими книгами,
Среди обожавших баллады — Пенелопа,
Она рассыпала волосы над моими творениями,
Но едва ли она постигла меня — создателя напевов,
Обращавших людей в ученых собачек, —
Не умерла она, но ушла от меня к певцу в парике.

II

Позже Ариадна читала “Вселенную”,
Совершив путешествие под острова,
Покинув зеленую усадьбу, мужа, дом с оливковым садом.
Она ложилась с моими словами и позволяла мне
Овевать дыханьем ее лицо, а потом бросилась, как чайка,
С огромного утеса в Скио. Ласки коснулись ее тела —
Теплого, маслянисто-румяного, как пахучий хлеб,
Ничего человеческого в ней не стало, но ничего и

божественного — вопреки их ожиданиям.

III

Ты, идущий по островам, должно быть, вспомнишь
Влюбленную Иону, веселую, безобидную, терпеливую.
Ласточки взмывали с карнизов от наших перебранок,
Мы мешали пчелам хлопотать в виноградниках.
Дрожащая и больная, испытание подлинной любви,
Это она лежала с сухими глазами в каменной ванне,
Так, будто тело ее превратилось в огромную слезу,
Что вот-вот прольется из ока Вселенной.
Мы так и не взяли в толк, что брак — это подобие

архитектуры, Мы утратили ясельные добродетели, все до одной,
И никто не мог объяснить нам, отчего мы страдаем.

IV

Нельзя сказать, что “Искусство брака”
Или “О мире внутри себя” и “О любви”
Не привлекли ко мне женщин, — я помню их тела,

руки, лица, Не помню только имен.

V

Наконец я здесь. Конон на Андросе в ссылке
Будто паук в бутылке, пишущий нетленное
“О любви и смерти” посредством тел, возлегавших
С моими словами, но так и не познавших меня.
Старик с мехом вина
Вскочил с подушки и побрел в виноградники.

По ночам море ревет под утесами.
Прошлое не страшно тем, кто рядом с богами.
Даже по запискам этим я вижу,
Что выводил женские имена, будто
Философские суждения. Теперь мне ясно,
Что они были лишь формами для моих идей,
Имена у них были, губы, разные голоса.
В их обличьях я возлегал с самим собой, своим складом жизни,
Зная лишь соитье с тенями
На берегах Эгейского моря, что навеки
Омывает, прощает и уносит к дому.

Критик Конон о шести греческих пейзажистах

О Петре Фиванском

Этот пейзаж по сути своей не первозданен. Сначала родились запахи — смоляной, сосновый. Потом кто-то охмелел от земляники. Потом в качестве пояснения кто-то добавил красную густую глину и корни. Невозможно отведать одного, не вкусив в то же время и другого, — все равно что рыба и острый соус.

О Маноли Критском

Проведя жизнь за сочинением акростихов, он взялся за кисть, и все вокруг стало бросаться ему в глаза. Деревья и раньше были деревьями. Только представлял он их себе иначе. В итоге старик сошел с ума, ибо все обнажилось и c хохотом кинулось в его объятья.

О Юлиане Аркадийском

Аркадия первозданна. Там нет понятия “следовательно”. Исток, причина — понятия, непригодные для осмысления прошлого. Потому первозданна Аркадия, первозданны и все хорошие стихи.

О Спиридоне Эпирском

Пять лет вы смотрите на этот пейзаж. Вы почти ничего не видите — но что-то внимательно следит за вами. Еще пять лет — и вы замечаете очертания, которые есть лишь очертания и ничего более — тень, похожая на полусвет луны. Если будете смотреть всю жизнь, то увидите, что горы лежат как покрывало на ложе, и различите контуры таящейся под ним фигуры.

О Геро Коринфском

Стиль — рамки сознания. Геро интересовал не столько пейзаж, сколько непрерывная творческая исповедь перед самим собой, ставившая как его самого, так и его творение вне людской досягаемости. И вот однажды осталась лишь рамка, покинутая мастерская и воспоминание о Геро-живописце.

Об Александре Афинском

Александр был влюблен в Афины. Ненасытный, он извел своим искусством себя и предмет своей любви. Так, не успеет он понюхать цветок, а тот уже иссыхает, а когда он написал гору, ей показалось, что вся ее дальнейшая жизнь — бессмысленная борьба с собственным изображением кисти Александра. Вот так и исчезли Афины вместе с ним, а мы бродим с тех пор по его полотнам, ища дорогу обратно — из искусства в жизнь.