Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иностранная литература 1997, 2

Как сделано


Как сделано

Генри Миллер. Тропик Рака. Тропик Козерога. Черная весна. Составление и предисловие А.Зверева. Переводы Г.Егорова, М.Салганик. М., Руссико; Редакция газеты "Труд", 1995.

Заголовок отсылает читателя к знаменитой статье Бориса Михайловича Эйхенбаума "Как сделана "Шинель". Но в отличие от классиков-"формалистов" мы не собираемся ни "развинчивать", ни "развенчивать", а всего лишь произносим на выдохе: "Как сделано...", где многоточие содержит в себе восклицание и вопрос.

Герой "традиционного романа" (можно и без кавычек) непременно куда-то стремится: любовь, власть, карьера, деньги. Затевает историю, как Жюльен Сорель, или попадает в нее, как Швейк. Читательское любопытство неистребимо: добьется, не добьется? выпутается, не выпутается?

Герой Миллера - некий "Кандид без приключений". Живет, чтобы жить. Не обременяет себя никакими задачами и, натурально, их не решает. Ибо Миллер, как сказано в предисловии Зверева, наделен "способностью воспринимать реальность как роман".

Схожим отчасти даром ("воспринимать реальность как роман") обладал среди наших классиков Иван Александрович Гончаров. Подобно Миллеру - долгожитель (1812-1891). С припозднившимся, как у Миллера, литературным дебютом. С тяготением к эссеистике и "свободным жанрам" ("Мильон терзаний", "Фрегат "Паллада"). И наконец, с "перлом создания" - национальной достопримечательностью - Ильей Ильичом Обломовым, который по внутренней автономности, тотальному отказу и неучастию сопоставим с персонажем Миллера.

Только Обломов, если угодно, последовательней, - лежит себе и лежит на диване, а Миллер из "Тропика Рака" совершает единственный финальный поступок: крадет у приятеля деньги и уматывает на родину. Гончаров полагает, что в человеке присутствуют доминантные качества, в силу чего судьба Обломова расчислена наперед. На планете Миллера торжествует закон Достоевского: человек не равен сам себе. А потому непредсказуем.

И я запишу все, что придет мне в голову, - икру, капли дождя, мазут, вермишель, ливерную колбасу, нарезанную ломтиками. И не скажу никому, почему я после того, как все это было написано, пошел домой и разрезал младенца на куски ("Тропик Рака").

Книги Миллера - конструктивно, по структуре - распадаются на "стихи" ("все, что придет в голову") и "рассказы" (разрезание "младенца на куски"). Эпизоды чередуются, как у Гоголя в "Мертвых душах": деловые беседы Чичикова (с Маниловым, Собакевичем, Коробочкой...) перемежаются "лирическими отступлениями" ("Русь-тройка", "Счастлив писатель"...).

"Рассказы" легко вычленяются (особенно в "Тропике Рака") и даже новеллизируются, обретая как бы самостоятельность, а "стихи"... ну, что ли, уитменизируются (читаются на манер Уитмена).

Откроем здесь скобку и объяснимся. Сравнение Миллера с Гончаровым "хромает", как всякое сравнение, как давнее утверждение Чуковского (1922), что Афанасий Афанасьевич Фет - местный аналог Уитмена. По сексуальной обнаженности Чуковский сблизил с американским поэтом и другого местного автора - Василия Васильевича Розанова, прозаический отрывок которого расположил на странице (графически) длинными уитменовскими строчками.

Теперь закроем скобку и воссоздадим, по чуковскому методу, базируясь на переводе Салганик, "стихотворение" Миллера:

Если не звонит звонок, если в унитазе не спускается вода,
если стихотворение не написано, если ломается люстра,
если не заплачено за квартиру, если отключили воду,
если горничные напились, если засорилась раковина
и в ней гниют помои, если в волосах перхоть,
а кровать скрипит, если цветы заплесневели,
если свертывается молоко, если раковина в сале
и выгорели обои, если новости запаздывают
и в них нет ничего катастрофического, если изо рта пахнет,
а ладони липкие, если лед не тает, если не работают педали,
если все это случается вместе, а Рождество на носу -
все равно все можно сыграть в тональности до мажор,
раз человек привык так смотреть на мир.

С условным разделением на "стихи" и "рассказы" соотносится наблюдение Анаис Нин, что Генри Миллер существует словно в двух ипостасях: 1) "на унавоженной земле" (проза, "рассказы") и 2) "в таинственных сферах, куда открыт доступ лишь способным переживать экстаз, исступление, откровение" (поэзия, "стихи").

Как осуществляется синтез, обозначил в поздней статье Георгий Викторович Адамович: "Только внутреннее единство способно что-то удержать, связать, одухотворить... при любых противоречиях и скачках".

Именно "внутреннее единство" уловил Джордж Оруэлл, восхищаясь "эмоциональной подлинностью" Миллера. И недаром воображаемый Словарь местной банальной рифмы, наряду с "любовь - кровь", включает "искусство - чувство", на чем настаивал Лев Николаевич Толстой: искусство, говорит, есть способ заразить других собственными чувствами.

Оттого-то Миллер и призывает "покончить с формой, стилем, композицией и прочими псевдоважнейшими категориями", - оттого-то и призывает, что они, "псевдоважнейшие", препятствуют ему, Миллеру, заразить нас своими чувствами.

Чуковский вспоминает, как читал Маяковскому стихотворение Уитмена.

- Занятно! - усмехнулся поэт. - Но все же в вашем переводе есть патока. Вы говорите "плоть", а нужно "мясо": я прижмусь моим мясом к земле... Уверен, что в подлиннике - "мясо".

В подлиннике, - пишет Чуковский, - действительно было сказано "мясо". Не зная английского, Маяковский угадывал так безошибочно, словно сам был автором этих стихов.

Курсив, как водится, наш. И слово, которое не воробей, вылетело. Пастернак и Заходер - авторы русского текста. Их переводы побуждают нас обратиться к оригиналу не потому, что плохие, а потому, что слишком хорошие. Это и есть, по-нашему, настоящие переводы.

Когда Василий Павлович Аксенов остался в Америке (в смысле - его оставили, лишивши гражданства), некоторым почудилось (а кому конкретно - напрочь отшибло память), отыскались, повторяю, мечтатели, коим мерещилось, что сейчас-то, забившись в нью-йоркский закуток, Василий Павлович и возьмется за Миллера - главный свой труд... Да подвернулись, по счастью, иные заботы: прорвался в американскую профессуру, горбом, как Набоков, выслужил пенсион...

И вот (пауза) в рецензируемой книге два замечательных переводчика - Г.Егоров и М.Салганик - на пространстве в семь сотен страниц дружно проигнорировали глагол "зафуячить". А Василий Павлович авось не обошелся бы...

Мы солидарны с Мириам Львовной Салганик, когда она переводит: улица ранних скорбей. И не солидарны с вильнюс-московским изданием: улица утренней муки. В данном пассаже Миллер оглядывается на Томаса Манна - "Непорядки и раннее горе" (1929), чему имеется косвенное свидетельство: "Я старательно изучал стилистику и приемы тех, кого почитал, - Ницше, Достоевского, Гамсуна, даже Томаса Манна..." Курсив опять-таки наш, а перевод - Зверева.

В прошлом веке Лев Николаевич Толстой предрекал, что рано или поздно роман прекратится, - стыдно будет выдумывать. Вот этой мыслью (этим чувством!) и вдохновлялся Генри Валентин Миллер (1891-1980).

В том же году, 1891-м, явился на свет Илья Григорьевич Эренбург. За неимением времени мы опускаем "Сравнительную биографию" двух долголетних парижских эмигрантов (Эренбурга и Миллера), но мимолетно остановимся в следующих пунктах:

1. Миллер жил и работал, руководствуясь внутренними побуждениями; Эренбург - внешними раздражителями, конвульсивно реагируя на действительность. 2. Оба - уроженцы XIX столетия, эпохи "национальной цельности". А наш век - чем дальше, тем больше - "время полукровок". У Миллера с Эренбургом очень мощное и глубинное национальное самоощущение.

1. Каждый живой человек, - провозглашал Миллер, - есть музей, в котором собраны ужасы его расы... 2. Я был обыкновенным рупором, через который разносились слова моих предков, моего народа...

Национальная самоидентификация позволяет, в частности, говорить о "других" - через себя - словно устами пращуров. Так, народная артистка Татьяна Ивановна Пельтцер - немка по происхождению - весьма точно по внешности изображала местный женский характер.

1. Для еврея мир, - писал Миллер, - это клетка с дикими зверями. Дверь заперта, а он внутри - без револьвера или хлыста <...> "Мяса, мяса!" - рычат львы, а еврей, окаменев, стоит в клетке. 2. Карл <...> достаточно еврей, чтобы потерять голову от мысли о России. 3. Смрад, который евреи пытались удалить из мира, - тот самый смрад, который они в него внесли. 4. Если вы попали в беду, первым делом обращайтесь к евреям!

В традициях нашей литературы - идти к роману от дневника с мемуарами, но Миллер заходит не с парадного подъезда, а с заднего крыльца, - как Юрий Олеша и Георгий Иванов, преобразует роман в воспоминания. Миллер-автор - не Миллер-персонаж. Романный Мандельштам - из "Петербургских зим" - не одноименный поэт: романный общается с зубною врачихой, а реальный - с Мариной Ивановной Цветаевой.

Вывод: "невыдуманность" Миллера столь же условна, как "выдуманность" Набокова. И то и другое, - определили бы классики-"формалисты", - литературный прием. "Искусство, - уверял Миллер, - не учит ничему, кроме понимания того, насколько значительна жизнь".

Главные человеческие качества автора: а) настойчивость, б) беспечность. Писатель - по Миллеру - беззаботный трудоголик. Как раз такое диалектическое сочетание - единство противоположностей - в аккурат плодотворно.

Согласно американскому марксистскому критику, Миллер - бунтарь без цели, чего сам писатель вроде бы не отрицал: смысл литературы - в бесцельности... Сюда же - понятно - из Пушкина:

Нас мало избранных, счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой...

"Много званых, да мало избранных"... Вероятно, функция литературы, ее практическое назначение - если не доказать, то внешне продемонстрировать пользу бесполезного, необходимость ненужного, целеустремленность бесцельного, законность излишнего. Иными словами, окунуть обывателя в полноту бытия.

Идея немножко восточная... хотя правильнее, пожалуй, в кавычках. Ведь представителями Востока выступают не только Будда с Конфуцием, но и Руссо с Шопенгауэром, и наш соотечественник Лев Николаевич Толстой, и земляки Миллера - американцы Торо да Эмерсон.

Допустим, западную идею артикулировал Макс Вебер, "Протестантская этика и дух капитализма". Генри Миллер - немец по крови, лютеранин по вере, дитя Америки, страны классического капитализма... а вот, извините, поди ж ты!

1. Америка, - восклицает, - это воплощение гибели! Она утянет с собой весь мир в бездонную пропасть... 2. Нас ждут неслыханные потрясения, неслыханные убийства, неслыханное отчаяние!

В бывшей Ленинке, в Российской Государственной библиотеке, зарегистрировано на сегодня с десяток изданий Миллера. Широкая география: Москва, Москва - Вильнюс, Питер, Волгоград, Красноярск, Пушкино... Тиражи 20, 25, 50, 150 тысяч... Похоже, рынок насыщен. В соседнем магазине лежит Миллер с весны...

Бестселлер - ходкий товар - а) держит нас в напряжении, б) рисует мир уютным, простым и осмысленным: зло наказано, добро побеждает, кесарю - кесарево, Богу - Богово, всем сестрам по серьгам и дьявол посрамлен... Но если вы сомневаетесь, что на рассвете непременно взойдет солнце, - боюсь, бестселлер у вас не сложится.

1. Тема искусства, - объявил Миллер, - радикальное несовершенство мира... 2. Я <...> хотел бы прожить героическую жизнь и сделать мир более сносным - с моей точки зрения.

Глядя с этой своей точки, Миллер не участвовал ни в первой мировой войне, ни во второй, ни в гражданской войне в Испании. Не попал в концлагерь, не строил социализм, не был глашатаем демократии... Единственное совершенное им героическое деяние - он просто писал книги.

Эдуард Шульман





Версия для печати